Текст книги "Пробуждение"

Автор книги: Альберт Цессарский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

4

Пришла возвратить Василию Мефодьевичу книги и застала его на веранде, где он устроил целую оранжерею. Возился с какими-то чахлыми ростками. А как услышал про тебя, обхватил меня обеими руками, закричал:

– Верка, молодчина! Пиши, чтоб доклад нам готовила по литературе! Приедет, весь поселок соберем! Аля, Аля, к нам Белинский едет!

Аэлита Сергеевна вышла и ахнула: он вымазал мое светлое пальто землей!

Пока Аэлита Сергеевна отчищала пятна, он успел наговорить целую программу для твоего доклада. Так что видишь, как тебя здесь ждут!

Я посмеялась, сказала, что, конечно, твой доклад совершит здесь культурный переворот. И после этого мы сразу построим коммунизм! Он сейчас же прицепился к слову:

– Что значит – построим? Что это – башня? Сто девяносто девять кирпичей положили – еще нет коммунизма. Последний двухсотый уложили и, пожалуйста, коммунизм готов!

Я возразила:

– Пусть не сразу. Конечно, наша цель коммунизм. Наш идеал. Но пока он далек.

– Цель! – прервал меня Василий Мефодьевич. – Но не думаете ли вы, что коммунизм – идеал, который кто-то придумал, который следует ввести с первого января? Коммунизм уже прорастает в каждом из нас. Всмотритесь! Коммунизм, ведь это движение жизни.

– Так, может быть, коммунизм придет сам собой?

– Нет! У человека всегда есть выбор: помогать или мешать этому движению.

Мне очень понравилось: движение жизни!

– Это, между прочим, Маркс сказал! – уточнил Василий Мефодьевич с какой-то даже гордостью за Маркса.

Какая чудесная мысль! Движение жизни, значит, бесконечно, все вперед, вперед и выше…

Странная штука человеческое сердце. Через сто лет меня и в помине не будет, а мне важно, что станется через тысячу! Как Василию Мефодьевичу важны эти ростки, которых он, может, и не увидит деревьями!

ЯНВАРЬ

1

Он умер. Внезапно. Ему уже стало лучше. Мы назначили день для второго занятия кружка. И вдруг я увидела, как Аэлита Сергеевна, странно спотыкаясь, бежит по улице, без пальто, и девочка, их соседка, тащит ее за руку, что-то кричит и плачет. Я выбежала из конторы. К их дому со всех сторон спешили люди. Была страшная тишина в поселке. Только скрипел снег под ногами.

Когда я вошла, все толпились в первой комнате. А там, в комнатке с веселыми обоями, на полу… Очевидно, он встал. Он еще боролся, может быть, шел к окну. Может быть, к Але…

Она стояла рядом на коленях, прижавшись щекой к его щеке, замерев. И какая тишина!..

Сегодня хоронили. В десятом квартале. Там нет никакой кладбищенской ограды. Просто среди деревьев могилки. Как часть леса. В поселке есть поговорка: смотри, в десятку попадешь! Как в тире.

К счастью, тут нет духового оркестра. Все было тихо, быстро. Рабочие переговаривались вполголоса. Аэлита Сергеевна, окаменевшая, с сухими глазами, стояла у могилы. Стали бросать горсти земли. Она и тут не шевельнулась. Будто тяготясь, будто только дожидаясь конца, чтобы уйти. Я поняла: то, что там в некрашеном гробу, – это не он, это чужое, лишнее, что мешает ей оставаться с ним, живым… Едва вырос холм, она повернулась и быстро пошла, не оглядываясь. Постепенно разошлись остальные.

Я спряталась за дерево. Мне нужно было побыть одной, осознать, что случилось. Пошел снег – неторопливые крупные хлопья. Скоро свежий холмик стал белым, как другие, – не отличишь.

К чему же все: горение, страдания, радости, если все равно смерть? Рождаемся, чтобы умереть. Всему смерть. И какая разница между кочками и человеческими могилами под снегом – всюду погребена жизнь. Так есть ли какой-нибудь смысл в существовании человечества? Отличный от существования камня, дерева, солнца? Конечно, нет. А наши планы, цели? Может быть, это просто самообман, самообольщение, чтобы не так страшно было в этом бессмысленном и бесцельном существовании?

Не знаю, не знаю, все сместилось. И все мои философствования, мои открытия, все как детская игра рядом со смертью.

Снег опускался ровными слоями, будто там наверху разматывался бесконечный рулон, и от этого можно было сойти с ума.

Зачем он умер?!

Ты извини, я пишу какой-то бред. Я очень продрогла там, и, кажется, у меня жар. Знобит. Сижу у окна, закутанная в одеяло, в доме натоплено, а мне холодно.

Почему бы и мне не умереть сейчас? Какая разница – раньше, позже! Все случайно. И то, что я вообще родилась. Случайно встретились мои отец и мать, которых я и не знала. Меня могло и не быть на свете. Что бы изменилось? Снег бы шел и шел…

Я смеялась, когда слышала от других подобные речи. И вот мой черед… Теперь ты посмеешься. Может быть, человек неизбежно приходит к этому, как к смерти: все бессмысленно…

Я очень страдаю. Я не знала, что так привязалась к этому человеку. Как можно пережить утрату близких? Неужели к этому привыкают?..

2

Оказывается, прошло больше трех недель, как я заболела! Давно вижу на столике белые прямоугольники, а только вчера поняла, что письма. Прочитала сегодня. Вопросы, вопросы… Прости, не могу отвечать, в голове пусто.

У меня было воспаление легких. Приезжал врач из района, бесконечно долго смотрел на меня строгими глазами…

Очень интересное ощущение, хотя мучительное: в груди пирамида камней. Когда я чересчур сильно кашляла, пирамида разваливалась, камни рассыпались, закатывались в самые уголки, под ребра, кололи и резали острыми краями. Тогда я осторожно поворачивалась, чтобы снова собрать, скатить их в кучу. Это очень трудно и требует адского терпения. И этим было заполнено все мое время.

Часто приходила медицинская сестра. Настасья Петровна просила:

– Брось ей банки-то!

Вдвоем они меня ворочали, обжигали, обтирали, мазали скипидаром, пахнущим тайгой.

Днем я оставалась одна и погружалась в блаженную тишину. Солнечный луч скользил по моему лицу, светил сквозь веки…

Ничего мне не нужно. И никого не нужно. Спасибо.

3

Можешь меня поздравить: чуть было не вознеслась живьем на небо. Днем сегодня задремала и слышу глас:

– Окружили меня беды неисчислимые… Господи, поспеши на помощь мне…

Глаза приоткрыла. У окна сидела женщина в темном монашеском платке и читала вслух Евангелие. А рядом, прислонившись к дверному косяку, с малышом в руках стояла Даша. На лице ее сонно-блаженная улыбка, она шевелила губами.

А я не удивилась их появлению! Как будто так и следовало. Паутинная солнечная тишина. Шепот Даши:

– Господи, да будет воля твоя! Господи!..

И строгий взгляд на меня поверх книги этой женщины в черном.

И вот чувствую, задрожала во мне какая-то подлая жилочка. Таким сладостным показалось от всего отвернуться, закрыть глаза, не думать, не терзаться… Отдаться чужой воле… Что-то там у меня в груди отворилось, и слезы потекли, потекли…

Женщина в черном встала (это была жена Семена Корнеевича), подошла к двери и торжественно, дрожащим голосом провозгласила:

– Владыка, прими душу на покаяние!

Из-за двери выставилась волосатая опухшая физиономия. Маленькие глазки уставились на меня.

– А что глаголя глас вопиющего? Приготовьте путь господу!

Явно робея, владыка ступил в комнату и сразу наследил грязными сапожищами. Это меня отрезвило. Отодвинулась от них в угол, подтянув одеяло, и, собрав все силы, закричала:

– Сейчас же убирайтесь отсюда! Вон сейчас же!..

Они исчезли, как мыши.

После этого я долго не могла от слабости рукой двинуть. И до сих пор на душе отвратительный осадок. Ведь я же плакала от умиления! Ведь я действительно едва не произнесла мерзкое «да будет!».

У меня такое же чувство, как было однажды, когда чуть под поезд не попала. Тогда стояла рядом с проносящимся составом, смотрела на рельсы, но которым катились колеса, на рельсы, где я только что была… И долго тогда не могла избавиться от тошнотворного чувства: а ведь могло быть… Вот и сейчас мне ужасно стыдно того подлого чувства, какой-то рабьей радости и умиления. И страшно: поддалась бы – и все, и нет пути назад, и в рабстве!

И вспомнился мне разговор там, в том доме… Когда Аэлита Сергеевна говорила, что нынче нет дураков, верящих в сказочку о трех китах. Понимаешь, не думала я в тот момент об этих китах! Все равно мне было! А важно было только одно: меня пожалели.

Вот на что они ловят! Подкидывают «божественные письма» и выжидают подходящего момента, когда у человека ослабеет воля и помутится рассудок. Когда человек устанет думать, решать, бороться. Тогда они тут как тут.

Даша за свой счет подкармливает юродивого попа. Интересно, какое отношение имеет к этому Семен Корнеевич? Не подослал ли жену?

Между прочим, сегодня у меня зверский аппетит!

ФЕВРАЛЬ

1

Сегодня расскажу тебе о Николае Николаевиче. Даже не о нем, а о его картинах. И что они со мной сделали. Одна особенно!

Встретила его на улице. Несколько дней уж как выхожу. Слабость, еще шатает. А у нас пурга – дует и сыплет неделю без продыха. Так я больше возле дома. Шагов пятьдесят в одну сторону, пятьдесят в другую. Задохнусь от ветра, щеки и лоб посечет, намолотит снег под платок, и я шасть обратно в дом, к печке, раздеваться, греться, сушиться.

Да, гуляю себе по улице. А сугробы намело до крыш. Дорожки прорыты как траншеи. И прямо налетаю на счетовода Николая Николаевича. Он со мной раньше никогда не разговаривал. А тут остановился, нагнулся, заглядывает под платок, Огляделся, точно боится кого, и скороговорочкой этак пригласил:

– Заходите сегодня чайку испить. Непременно! Ждать будем.

И вот я у них. Вся мебель в доме самодельная. Старинные лавки, кресла, ларцы – точно в тереме. А посреди терема за выскобленным столом восседает сама Ольга Ивановна, ангарочка. Широкая да могучая, одна всю сторону стола занимает. Верно, такие на медведя с рогатиной хаживали. Рядом с ней Николай Николаевич, как сушнячок. Удивительно, как они во всем не похожи! Она малограмотна, он образован. Она грубоватая, прямолинейная. Он тактичен, утомительно вежлив. И прожили вместе больше двадцати лет! А ты мне, помнишь, как-то писала о неравных браках: в наше время для семейного счастья нужно, чтобы и образованность была одинаковая, и профессия общая, и характеры похожие…

Николай Николаевич рассказывал за чаем историю этого края.

– Какая прежде глушь была! Перед революцией где-то здесь поблизости жил в ссылке Дзержинский. Вот Оля помнит о нем рассказы! – кивнул он на жену.

Та подтвердила улыбкой. Зубы у нее редкие, крупные и крепкие. Ест она красиво, будто между прочим, не замечая.

Среди чаепития Николай Николаевич внезапно говорит:

– Уезжайте-ка отсюда, Вера Иннокентьевна!

Так и обомлела.

– Но почему? Мне здесь хорошо.

Николай Николаевич забарабанил пальцами по столу.

– Без Василия Мефодьевича тяжко вам тут будет. Одни названия поселочков чего стоят: Елань, Потоскуй, Покукуй! И Аэлита Сергеевна собирается, за ней мать уже приехала. Право, езжайте с ней, вас отпустят.

Меня задело.

– Вы хотите сказать, я здесь лишняя? Не могу пользу принести?

Он пожал плечами.

– Польза, польза! Нельзя все пользой мерить. Сломает вас тайга – какая польза?

– Влюбился он в тебя, вот и вся байка! – хрипло рассмеялась Ольга Ивановна. – Жалеет.

У меня все внутри оборвалось – что сейчас будет? А Николай Николаевич поглядел на жену с улыбкой.

– Что ж ты меня выдаешь?

– А лешего! – громко сказала она и ударила его по плечу. – Валяй крути хвостом, старый пес!

Это, как видно, означало разрешение вести меня в картинную. Николай Николаевич повел меня в другую комнату, увешанную его работами.

Все это была тайга. Знакомая и незнакомо прекрасная. Меня окружало море красок, нежных и грустных, ярких и кричащих. Каждый цветочек и лепесточек в отдельности я узнавала, а все вместе было совсем ново. Бродила вдоль стен и не могла вымолвить ни слова. Но ему и не нужно было слов. Он просто радовался, что я смотрю. А я не могла оторваться.

То была не проскуринская безлюдная тайга. Людей на картинах не было, но я видела их всюду. Не знаю, как объяснить… Будто я была рядом с человеком, который увидел вот этот мшистый склон с золотистыми рододендронами под вечер, в последних лучах солнца, когда работы в лесу кончены и можно отдохнуть, раздуматься… А вон на голой скале высоко, под самым небом, торчит тоненькая, бело-розовая, детски трогательная березка. И непонятно, как она там выросла, где корни ее, откуда силы берет? А она стоит и шумит на всех ветрах листочками своими!.. И это уже я стою там внизу, задрав голову, и у меня захватывает дух от того, какая радость жизни в этом деревце.

Все это я говорила ему нескладно, сумбурно… А он смотрел на меня с улыбкой и повторял:

– Уезжайте, Вера Иннокентьевна, уезжайте!

Я спросила: чего он не договаривает?

– Вам нравится березка… Да, она жива на этом холсте. Но настоящая, с которой рисовал, – ее уже давно сломало ветром.

Все думаю теперь об этом разговоре. Несомненно, он меня от чего-то предостерегал. Может быть, он прав, мне еще готовится тяжелое испытание… Я почти уверена, он имел в виду Семена Корнеевича, который теперь расправится со мной. Настоящая березка погибла! Но все равно перед глазами моими голый утес под высоким небом и на нем юная березка, и она живет, живет, всем смертям назло! Я не уеду! Не уеду!

Я думаю, что искусство в тысячу раз сильнее всякой религии.

2

У нас ничего нового. Если не считать того, что Мерич явился. Пришел вечером, чтобы наверняка застать Настасью Петровну. Жалкий и облезлый, как ободранный кот. Сбросил валенки в сенях, вошел в одних носках. По-сиротски присел на корточки у стенки. Молча возвел очи, полные смертной муки.

– Кушать будешь? – спросила Настасья Петровна, сострадая.

– Каяться я пришел.

– Да ну! – весело удивилась Настасья Петровна. – Пропился?

– Что водка! Не нужна она мне, язва не принимает. А я подлец. Предатель и подлец! Бросил бригаду в самый ответственный момент плана. Плюнуть и растереть! Иннокентьевна, возьми назад в бригаду! Возьми подлеца!

И вдруг он разрыдался. Так неожиданно. Посреди своего обычного кривлянья заплакал настоящими слезами. Настасья Петровна не выдержала, бросилась к нему, стала поднимать.

– Ты чо, обезумел?

Всхлипывая и вскрикивая, он стал говорить, что Проскурин топчет его, унижает, что он удавится на первой осине.

– Да чем он тебя так-то?

– Не глядит! – завопил Мерич. – Совсем не глядит. К дереву подходит, дерево видит, дерево щупает. А меня рядом нету! Мне ни одного слова! Хоть бы обругал. Не могу терпеть! Я человек – у меня язва, радикулит, переживания, ни семьи, ни близких… А ему я дырка! Дырка!..

В общем, кончилось дело тем, что я обещала переговорить с Петрушиным. А Настасья Петровна скормила ему весь наш завтрашний обед и, кажется, выпила с ним за человеческое достоинство. Не дождалась конца, ушла к себе и заснула.

Петрушин, конечно, согласился.

Аэлита Сергеевна уехала. После смерти мужа она на глазах стала таять. Бледненькая, совсем прозрачная, пыталась еще вести занятия в школе. Но силы уходили. Дважды ей на уроке становилось плохо. Приезжали врачи, смотрели – рука́ми разводят: нервное истощение! А Настасья Петровна говорит: не жилица!

Уехала и оставила мне почти все книги Василия Мефодьевича. И я теперь читаю, читаю каждую свободную минуту. Много книг по философии, еще больше по лесоводству. И я среди них, как в море. Какую же крошечную крошечку, оказывается, узнала я по закладкам Василия Мефодьевича! Начинаю серьезно готовиться в институт. Зачем? Теперь я знаю зачем!

3

Поп таежный исчез. Удрал, верно. Говорят, Семен Корнеевич узнал об участии жены в поповских радениях, ругал ее ужасно, даже будто бы избил. Загадочный он для меня человек.

Ох, как воет и метет за окном! Совсем засыпало наш поселочек. Когда до тебя дойдет эта весточка, неизвестно. Никто никуда не выходит, не выезжает. Сижу и я в своей белой берлоге, лапу сосу, книжки читаю, ума набираюсь… Очень много думаю о себе. Опять о себе. Но совсем иначе. Однажды я на тебя обиделась за то, что ты обозвала меня бледной личностью. Помнишь, мы несколько дней не разговаривали? А все потому, что я никогда не участвовала в общих ваших разговорах, спорах, постоянно отмалчивалась. У меня никогда не было своего мнения. Тебя это злило… И вот вспоминаю свою жизнь до Елани и думаю: а была ли я вообще личностью? Мне сейчас кажется, все во мне спало, я жила с закрытой душой. И многое, наверно, проходило мимо меня. Вот, например, тетя. Столько лет прожила я с ней вместе, а знала ли ее, понимала ли? Всю ее безалаберную жизнь, умение вечно заниматься чужими судьбами, хлопотать по чужим делам я не понимала. Меня даже раздражало это, я стыдилась нашей комнаты, неустроенной, с бедной, случайной сборной мебелью, и поэтому не любила приглашать вас к себе. Тетя, которая жила своей лабораторией и интересами других людей, казалась мне такой же бледной личностью, как я сама. А наши соседи? А учителя? А все, кто окружал меня? Что я о них знала? Я спала!

Мне кажется, я пробуждаюсь. Как будто из тумана выступает окружающий меня мир, лица людей, и все вокруг полно смысла… Какой простор!

Маркс пишет, что только в коллективе человек получает средства, дающие ему возможность всестороннего развития своих задатков, и, следовательно, только в коллективе возможна личная свобода. Как верно!

Нелепость думать, что личная свобода – это, значит, свобода от обязанностей! Личная свобода – это возможность жить полной мерой души. И я так живу сейчас здесь, в этой заваленной снегом, не отмеченной на карте Елани! А смысл жизни? Если коммунизм – это само движение жизни, то смысл жизни человека в том, чтобы уметь распознать это движение и заглянуть вперед. Василий Мефодьевич это умел. Для этого нужно много знать. И для этого стоит идти в институт. Именно для этого.

МАРТ

1

Еще только начало марта, еще дороги не рушатся, а в лесу уже все иначе. Сегодня бродила по участку, слышу: дятел! Здравствуй, миленький! Работаешь?

Николай Николаевич уже по субботам чуть свет уходит в тайгу со стульчиком, с ящичком.

На днях Семен Корнеевич вызвал меня в контору и, криво улыбаясь, сообщил, что меня и Петрушина приглашают в трест на совещание – доложить об опыте организации комплексной бригады. Петрушин приводит в порядок записи, сидит ночи напролет над своей тетрадкой. Днем пишем с ним доклад.

Да, неожиданно приехал Спицын! Петрушин притащил его к нам среди ночи. Мы уже спали. Вдруг слышу сквозь сон: в окно барабанная дробь. И задыхающийся голос Петрушина:

– Вставай! Спит!.. Кто приехал, погляди!

Я перепугалась, закуталась в одеяло, бросилась к окну. Господи, при луне на снегу Петрушин пляшет вокруг какого-то человека. Тот отмахивается, хохочет. Разбудили весь дом. Настасья Петровна носится, лохматая, заспанная, но очень довольная.

– Чо стоишь? Пои чаем!

И вот сидим за столом. Спицын похудел, сбрил усы – стал взрослее, хоть куда жених! Петрушин смотрит на него влюбленно, с таинственным видом нам подмигивает. Наконец не выдержал, как закричит:

– Молчит! Давай, давай доказательство!

И тут Спицын небрежно выкладывает на стол журнал, раскрытый на странице, где жирно напечатано: «Рабочий комбинезон конструкции М. В. Спицына». И фотография и чертежи.

Ему прислали из журнала извещение, что в начале сезона приедет от редакции корреспондент посмотреть комбинезон на практике. Просили организовать опытный участок. Спицын получил в тресте разрешение испытать комбинезон у нас. Приехал как победитель. В разговоре у него появилась какая-то новая манера: тянет слова, задумывается. Петрушина по плечу похлопывает, как старший. О Семене Корнеевиче ни слова. Хоть он и не говорит, но я вижу, он не только из-за петрушинской бригады, он из-за Семена Корнеевича приехал! Ему хочется расквитаться за прошлое, за унизительный тот разговор… И мне было неприятно, что в хорошее дело примешивается что-то мелкое, личное… Но я теперь стала мудрой: человека нужно воспринимать целиком, со всеми его высокими и малыми побуждениями, а не выдумывать себе несуществующих святых.

Он привез пять комбинезонов, подгоняем их по росту.

Летом Спицын собирается в город, поступать в медицинский. Просил передать тебе благодарность за программу.

А от Юры писем нет.

2

Ну что ж, ты угадала! И к чему мне притворяться? Я верю, ты никогда, никогда не скажешь ему этого. Наверно, это случилось очень давно. Но в первый раз я поняла и призналась самой себе в седьмом классе. Был урок физики. Юрку вызвали к доске. Он не знал урока. Но подсказывать было легко, ты же помнишь нашу рассеянную Августину. На ее уроках нередко отвечали в два голоса. Этим даже щеголяли. Юрке стали подсказывать. Но я увидела, как на лице его промелькнуло что-то такое, точно ему сделали больно… Он упрямо двинул плечом и громко сказал Августине: «Урока я не приготовил!» Она и не поняла сразу, переспросила, удивляясь. Он покраснел и раздельно и четко повторил и положил ей на стол дневник.

Видишь, детское воспоминание. Но оно так живо у меня! И когда я хочу себе представить его, вспоминаю это упрямое движение плечом.

Ты пишешь, что он свободен, что забыла его, что то была просто детская влюбленность, с которой ты распрощалась навсегда. Для чего ты мне это пишешь? Чтобы дать надежду? Неужели ты не понимаешь, если бы у меня была хоть миллионная доля надежды, я ни за что не написала бы тебе это письмо.

Я знаю, всю жизнь мы с Юркой будем добрыми друзьями. Но кому-то один раз в жизни могу я сказать все? Не бойся, больше никогда не стану донимать тебя излияниями. В первый и последний раз. Вот написала, а что дальше писать, не знаю. Собственно, ведь писать-то не о чем. Мы виделись с ним после моего отъезда в техникум считанные разы, когда я приезжала на каникулы и мы собирались у тебя. У меня хранится его одно-единственное письмо из армии. Вот и все мое богатство! Но только я знаю, если у меня достанет сил что-то сделать в жизни, если вообще сердце мое бьется, так это потому что… Потому что он всегда вот здесь у меня… Всегда…

Прости, пожалуйста.