Текст книги "Пропасть Искупления"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

– Как же больно, Скорп! Все-таки они добрались до меня.

Клавэйн закрыл глаза. Черная масса покрыла его руку до запястья. От пальцев остались пеньки, да и те укорачивались по мере того, как ингибиторы продвигались к локтю.

– Попробую их снять. – Скорпион пошарил на поясе в поисках чего-нибудь тонкого и прочного, но не слишком острого, чтобы не повредить руку Клавэйна.

Старик открыл глаза:

– Ничего не выйдет.

Он сунул другую руку в карман, куда спрятал нож. Секунду назад его лицо было серой маской нечеловеческого страдания, но теперь черты разгладились, словно мука прекратилась.

Это не так, подумал Скорпион. Клавэйн просто приглушил восприятие боли.

Клавэйн уже достал нож. Держал его в руке, пытаясь включить, но не получалось. Либо нож невозможно было включить одной рукой, либо рука Клавэйна настолько онемела от холода, что он не справился с кнопкой. Какой бы ни была причина, нож выпал из его руки. Клавэйн потянулся было за ним, но передумал.

– Скорп, возьми нож.

Свинья подчинился. Рукоятка непривычно легла в копыто, точно украденная драгоценность. Он протянул нож Клавэйну.

– Нет, это сделаешь ты. Тут кнопка, нажми. Осторожно: нож дергается, когда включается пьезолезвие. Ронять его больше не следует. Лезвие разрежет гипералмаз, как луч лазера – дым.

– Я не смогу, Невил.

– Надо это сделать, иначе меня убьют.

Черная слизь пожирала руку сочленителя. Внутри этой массы уже нет места для кончиков пальцев, внезапно понял Скорпион. Волки сожрали первые фаланги.

Он нажал кнопку, нож вздрогнул, ожил в его руке, изготовился к работе. Высокочастотная дрожь отдалась в локте. Клинок превратился в полоску серебра, вибрирующую со скоростью крыла колибри.

– Режь руку, Скорп. Быстро и точно. На дюйм выше машины.

– Ты не выдержишь болевого шока.

– Не беспокойся, выдержу. Блокирую нервные импульсы. Имплантаты в сосудах справятся с кровотечением. Тебе не о чем беспокоиться. Режь быстрее, пока я не передумал или пока эта дрянь не пробралась мне в мозги.

Скорпион кивнул, содрогаясь от ужаса и понимая, что выбора нет.

Осторожно, чтобы самому не дотронуться до волков, Скорпион поднял облитую черной жидкостью руку Клавэйна за локоть. Нож гудел и дрожал. Свинья поднес жужжащее лезвие почти вплотную к рукаву Клавэйна.

Потом взглянул сочленителю в лицо:

– Ты уверен?

– Скорп, режь. Ты же мне друг. Режь скорее.

Когда лезвие проходило через ткань, плоть и кость, Скорпион не почувствовал никакого сопротивления.

Через секунду все было кончено. Отрезанная чуть выше запястья рука с глухим стуком упала на лед. Клавэйн осел у стены, словно лишившись последних сил. Как и обещал Скорпиону, он заблокировал восприятие боли – если только вырвавшийся из груди старика стон не выражал громадного облегчения.

Жакоте опустился на колени рядом с Клавэйном, снял с пояса аптечку. Клавэйн оказался прав: благодаря имплантатам крови из раны вытекло совсем немного. Сочленитель крепко прижимал к животу культю, пока Жакоте готовил повязку.

Внизу раздался шорох. Черные машины отпустили кисть, их не интересовала отрезанная плоть. Ингибиторы двигались торопливо, словно боялись потерять оживившее их человеческое тепло. Черная жижа потекла прочь от руки, замедлилась, обернулась неподвижными наростами, какие во множестве заполняли корабль. Рука так и осталась лежать, покрытая старческими пятнами и давними шрамами, почти целая, если не считать отсутствия первых фаланг.

Скорпион выключил нож и положил на пол:

– Прости, Невил.

– Ничего, дело привычное, – ответил Клавэйн. – Я уже терял эту руку. Спасибо, что выручил.

Сочленитель прислонился к стене и на несколько секунд закрыл глаза. Дышал он неровно, хрипло, – казалось, кто-то неумелый пытается пилить доску.

– Точно выдержишь? – спросил Скорпион, не сводя глаз с культи.

Клавэйн ничего не ответил.

– Я не часто общался с сочленителями и не знаю, какой силы болевой шок они способны перенести, – тихо произнес Жакоте, – но уверен, что сейчас Клавэйну нужен покой. Во-первых, он стар, а потом, эти машинки в его крови давно никто не настраивал. Возможно, он мучится сильнее, чем мы думаем.

– Нам нужно идти дальше, – подала голос Хоури.

– Вот именно. – Клавэйн снова зашевелился. – Эй, кто-нибудь, помогите подняться. Когда я потерял руку в прошлый раз, это меня не остановило. Не остановит и теперь.

– Подождите минутку, – попросил Жакоте, заканчивая перевязку.

– Вам лучше остаться здесь, Невил, – сказал Скорпион.

– Если я здесь останусь, то умру. – Клавэйн застонал, пытаясь самостоятельно подняться на ноги. – Помогите мне! Черт вас возьми, да помогите же!

Скорпион помог сочленителю подняться. Клавэйн стоял шатаясь, по-прежнему прижимая перевязанный обрубок к животу.

– Я все же думаю, что тебе лучше подождать здесь, – снова предложил свинья.

– Скорпион, угроза переохлаждения среди льда совсем не шутка. Даже я мерзну, что уж говорить о тебе. Единственное, что отделяет нас от холодной смерти, – это адреналин и движение. Поэтому предлагаю идти вперед. – Клавэйн нагнулся за ножом, оставленным на полу Скорпионом, и положил его в карман. – Хорошо, что я догадался его захватить.

Скорпион взглянул вниз:

– А что делать с рукой?

– Ничего. Мне отрастят новую.

Они пошли на холод, которым тянуло из разбитого корабля Скади.

– Мне кажется, – спросила Хоури, – или музыка в самом деле изменилась?

– Музыка изменилась, – ответил Клавэйн. – Но это по-прежнему Бах.

Глава двадцатая

Хела, год 2727-й

Рашмика смотрела, как ледокат спускают на тросах к вздымающейся волнами ленте дороги. Вот лыжи коснулись тверди, из-под них брызнуло ледяное крошево. На крыше ледоката два человека в скафандрах отцепили крюки и намотали тросы на лебедки. Крохотная машинка Крозета запрыгала и завихляла рядом с караваном, потом, через несколько сот метров, дала грохочущей процессии обойти себя. Рашмика следила за ледокатом, пока тот не скрылся за скрежещущими колесами одной из машин.

Она отошла от наклонного смотрового окна. Вот и сожжены мосты. Но ее намерение идти дальше осталось неизменным. Она должна добраться до цели во что бы то ни стало.

– Вижу, вы решили окончательно.

Рашмика повернулась на испугавший ее голос. Она считала, что находится на смотровой площадке одна.

Зеленый зверек квестора чистил мордочку здоровой лапкой, зеленый хвост был намотан на руку хозяина, словно медицинский жгут.

– Мне не нужно было ничего решать, – ответила девушка.

– Я надеялся, что письмо от брата образумит вас. Но ничего не вышло, вы остались в караване. Ну, коли так, у меня есть для вас новость.

– О чем вы? – спросила Рашмика.

– Небольшое изменение маршрута, – пояснил квестор. – Мы встретимся с собором чуть позже, чем рассчитывали.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– У нас уже бывали задержки, которых не возместить обычным продвижением по маршруту. Мы намеревались пересечь Рифт Гиннунгагапа возле Косогора Гудбранда, двинуться на юг по Тропе Гирроккин и таким образом добраться до Пути, чтобы там встретиться с соборами. Но теперь это невозможно – перевал через Гирроккин перегорожен большим ледовым оползнем. У нас нет средств, чтобы расчистить завалы, а ближайший караван со спецтехникой застрял на Хмуром Перекрестке, дорогу ему преградил сдвинувшийся ледник. Нам придется ехать коротким путем, поскольку опоздать нельзя.

– Что значит «коротким путем», квестор?

– Мы приближаемся к Рифту Гиннунгагапа. – Помолчав, Квестор сказал: – Наверняка вы о нем слышали. Так или иначе, нам придется пересечь Рифт.

Рашмика представила себе рваную рану на лике планеты, глубочайший каньон с крутыми ледяными склонами, наискось пересекающий экватор. На Хеле это была самая крупная форма рельефа, первое, чему Куэйхи дал название при подлете.

– Мне казалось, есть только одно место, где можно безопасно пересечь Рифт, – заметила она.

– Для соборов – да, это так, – согласился квестор. – Путь немного отклоняется на север, и там террасированные стены ущелья позволяют даже соборам спуститься на дно. Конечно, это очень сложное дело, занимающее много дней, а потом еще надо подняться на противоположный склон. Соборы вынуждены заранее набирать скорость и обгонять Халдору, иначе есть опасность отстать от нее. Этот спуск прозвали Лестницей Дьявола, потому что все соборы втайне его боятся. Он очень узок, и часто случаются обвалы. Но мы не пойдем по Лестнице. Потому что, как тебе известно, есть и другой путь через Рифт. Собору там не пройти, а вот легкому каравану можно.

– Вы говорите о мосте? – Рашмика содрогнулась от своей догадки.

– А вы его уже видели?

– Только на снимках.

– Ну и что думаете о нем?

– Думаю, что мост прекрасен, – ответила она. – Изящный, хрупкий, словно выдутый из стекла. Слишком деликатное сооружение для ваших машин.

– Мы уже проходили по нему.

– Но никто не знает, сколько таких проходов может выдержать мост.

– В этом вопросе мы можем довериться вертунам, верно? Эксперты говорят, что мосту больше миллиона лет.

– Эксперты много чего говорят, – ответила Рашмика, – но мы не знаем, кем построен этот мост и сколько ему в точности лет. Непохоже, что его создали вертуны. И никто не может утверждать наверняка, что он предназначался для транспортировки через ущелье.

– Нам предстоит элементарный в техническом отношении маневр, который позволит выиграть драгоценное время. Много дней. Позвольте спросить, откуда это излишнее беспокойство.

– Просто я знаю, как называется это природное образование, – ответила она. – Куэйхи дал ему имя Рифт Гиннунгагапа, но ведь есть и другое название. Оно популярно у тех, кто решился пересечь Рифт по мосту. Пропасть Искупления. Эти люди советуют очиститься от всех грехов, прежде чем ступить на мост.

– Разве вы верите в существование греха?

– Я верю в существование глупости и безрассудства, – ответила Рашмика.

– Тревоги беспочвенны. Вас ждет только любование видами в компании остальных паломников.

– Но я не паломница, – напомнила она.

Квестор улыбнулся и бросил корм в пасть питомцу.

– Мы все либо паломники, либо мученики. Судя по моему опыту, лучше быть паломником.

Арарат, год 2675-й

Антуанетта надела очки. В них комната приобрела расплывчатые очертания, будто заполнилась дымом; по правому краю поля зрения побежали красные каназианские цифры. В первый миг ничего не изменилось. Неуклюжая машина, металлический скелет – явление третьего рода – по-прежнему стоял перед ней посреди хлама, из которого он был создан; рука, отдавшая очки, так и застыла протянутая.

– Капитан…

Но не успела Антуанетта договорить это слово, как явление и его мусорное окружение слились в единый фон, потеряв резкость и контрастность среди уходящих вдаль завалов. Очки работали плохо: на небольшом квадратном участке поля визуального восприятия фрагмент машины худо-бедно проглядывал, но все остальное будто скрылось в морском тумане.

Антуанетте это совсем не понравилось. Конструкция не угрожала, но не знать, где она находится, было страшновато. Женщина решила снять очки и уже дотронулась до них, как вдруг услышала гудящий голос:

– Оставь. Без них ты меня не увидишь.

– Это вы, капитан?

– Обещаю не причинить тебе вреда. Смотри.

Она посмотрела. Что-то медленно формировалось в поле обзора. Человеческая фигура, на этот раз совершенно нормальная, материализовалась в воздухе. Антуанетта непроизвольно шагнула назад, задела что-то фонарем и уронила его на пол.

– Не бойся меня, – повторил человек. – Ты ведь знаешь, зачем пришла?

– Теперь уже не уверена, – пробормотала она.

Человек словно вышел из истории космонавтики. На нем был древний скафандр, большущий, надутый, из гофрированного ржаво-оранжевого материала. Ладони перчаток и подошвы ботинок имели одинаковое темно-желтое покрытие, местами рваное – виднелись внутренние изолированные слои. На тускло-серебристом поясе во множестве крепились инструменты непонятного назначения. На груди висел обшарпанный квадратный ящик с многочисленными запечатанными в пластик пультами, достаточно большими, чтобы управляться даже в неуклюжих перчатках. Второй ящик, еще крупнее, находился на спине скафандра, поднимаясь выше шеи. Толстый ребристый шланг из яркого красного пластика выходил из ящика за спиной и тянулся над левым плечом; его конец свободно лежал на верхней панели грудного ящика. Серебристое соединительное кольцо на шее почти целиком пряталось за сложными запорными механизмами и черными эластичными прокладками. Над этим кольцом пестрели незнакомые Антуанетте логотипы и эмблемы.

Шлема не было.

Голова капитана казалась чересчур маленькой для такого скафандра. На этой голове – похоже, выбритой наголо – сидела черно-белая шапочка, из нее густо выходили провода. В дымчатом свете очков Антуанетта не смогла определить цвет кожи, гладкой, туго обтягивающей скулы, с неровной недельной щетиной. У капитана были тонкие, словно подбритые, брови, вопросительно изогнутые над широко расставленными, похожими на собачьи глазами. Она видела белки этих глаз между радужкой и нижним веком. Рот у него был характерный – прямой, тонкий, прекрасно подходящий для особого рода высокомерия, которое хотелось счесть странным, даже неестественным. Капитан был не из тех, кто болтает попусту. Обычно это качество в людях устраивало Антуанетту как нельзя лучше.

– Я принесла вам шлем. – Она наклонилась и подняла шлем с пола.

– Давай.

Она размахнулась, чтобы бросить шлем.

– Нет! – резко остановил он. – Дай. Подойди ближе и вручи шлем.

– Не знаю, смогу ли, – вздохнула она.

– Это жест взаимного доверия. Или ты передашь мне шлем из рук в руки, или разговор будет закончен. Я же сказал, что не причиню тебе вреда. Сомневаешься?

Она подумала о конструкции из утиля, которую ее очки превратили в скафандр с человеком внутри. Возможно, если она снимет очки и снова увидит явление в том виде, как оно есть…

– Очки не снимай. Это условие сделки.

Она шагнула к капитану. Понятно, что выбора у нее нет.

– Хорошо. Теперь отдай мне шлем.

Еще шаг. Потом еще. Капитан ждал, его руки висели вдоль туловища, глаза ободряюще смотрели на Антуанетту, предлагали сделать новый шаг вперед.

– Ты боишься, и это естественно, – сказал он. – Но в этом весь смысл. Если бы ты не боялась, ни о каком доверии не было бы и речи, ничего не пришлось бы доказывать, верно?

– Мне просто интересно, зачем вы это все затеяли.

– Я хочу знать, что ты меня не подведешь. Теперь отдай мне шлем.

Она подчинилась, вытянув руку как можно дальше. Очки немного сбоили, поэтому, когда Бренниген забирал шлем, на миг стала видна машина. Рука в перчатке сжала соединительное кольцо, металл звякнул о металл.

Капитан отступил.

– Хорошо, – с одобрением проговорил он.

Потом повертел шлем в руках, рассматривая царапины. Антуанетта заметила сбоку открытый разъем, в который, наверное, должен был вставляться красный пластиковый шланг.

– Спасибо, что принесла его. Я ценю твою заботу.

– Вы оставили этот шлем Пэлфри. Случайно или намеренно?

– Думаю, намеренно. Как ты его назвала? Визитная карточка? Очень точно.

– Я решила: этот жест означает, что вы хотите с кем-нибудь поговорить.

– Да ты и сама очень хотела со мной повидаться, – сказал капитан.

– И не я одна.

Антуанетта смотрела на явление со смесью страха и тревоги, одновременно испытывая облегчение.

– Можно кое о чем спросить? – Ответное молчание она приняла за знак согласия. – Как мне обращаться к вам? Слово «капитан» кажется не совсем правильным, особенно теперь, когда мы прошли испытание взаимным доверием.

– Верно замечено, – задумчиво проговорил он, хотя и без убежденности в голосе. – Можешь звать меня Джон.

– Отлично, Джон. Так что же я сделала, чтобы заслужить такое расположение? Любой мог принести вам шлем.

– Как я уже сказал, ты очень хотела со мной повидаться.

Антуанетта нагнулась и подняла с пола фонарь.

– Я пыталась достучаться до вас много лет, но безуспешно. Что изменилось?

– У меня теперь другие ощущения, – ответил капитан.

– Как будто вы спали и вдруг проснулись?

– Почувствовал, что нужно проснуться. Я ответил на твой вопрос?

– Не знаю. Может быть, это прозвучит невежливо… но с кем именно я разговариваю?

– Ты разговариваешь со мной. С таким, какой я есть. С таким, какой я был.

– Никому не известно, Джон, каким вы были. Мне кажется, это очень старый скафандр.

Рука в перчатке поднялась к грудному ящику, ощупала переключатели один за другим. Выглядело так, будто капитану захотелось перекреститься, но это, возможно, была рутинная проверка системы. Воздух, давление, обогрев, связь, обработка отходов… Она и сама помнила эту последовательность, как молитву.

– Я был на Марсе, – наконец произнес он.

– А я никогда, – сказала она.

– В самом деле? – Капитан как будто слегка растерялся.

– Если честно, не так уж много миров я повидала. Была на Йеллоустоне, недолго на Ресургеме, и вот сейчас я тут. А на Марсе ни разу. И какой он?

– Другой. Дикий. Холодный. Смертельно опасный. Не прощающий ошибок. Жестокий. Нетронутый. Тусклый. Прекрасный. Как страстная любовница.

– Но это было давно, верно?

– Давно. Сколько, по-твоему, лет этому скафандру?

– Похоже, настоящий антиквариат.

– Такие скафандры делали в двадцать первом веке. Ты считаешь Клавэйна дряхлым стариком, реликтом истории. Но я был стар, когда он сделал первый вдох.

Ее удивило, что он упомянул Клавэйна. Очевидно, капитан всегда был очень неплохо осведомлен о происходящем на борту корабля, лучше, чем считали многие.

– Вы проделали долгий путь, – сказала она.

– Да, долгий и удивительный. И погляди, кем я стал в конце концов.

– И вы, конечно, можете рассказать немало.

Антуанетта подумала, что есть две безопасные темы для разговора: настоящее и далекое прошлое. Меньше всего ей хотелось, чтобы капитан пустился в описание своих болезней и загадочных метаморфоз.

– Не все из пережитого хочется вспоминать, – сказал он. – У каждого в жизни были неприятные моменты.

– С этим не поспоришь.

Тонкие губы капитана чуть изогнулись в улыбке.

– В твоем прошлом, Антуанетта, тоже есть мрачные тайны?

– Ничего такого, чтобы плохо спалось. Особенно когда есть более насущные проблемы.

– Вот ты о чем… – Руки в перчатках повертели шлем. – Да, проблемы есть, и они непростые. Я многое чувствую и знаю, пожалуй, больше, чем тебе кажется. Например, мне известно, что в системе находятся корабли.

– Вы их видите?

– Это их шум оторвал меня от сладких снов о Марсе.

Бренниген осмотрел надписи и картинки на шлеме, потер их тупыми пальцами перчатки. «И какие же воспоминания, – подумала Антуанетта, – воскрешают эти символы, насколько далеко уносят в прошлое? На пятьсот лет, на шестьсот? Память, покрытая серой пылью веков…»

– Мы знали, что вы просыпаетесь, – сказала она. – В последние недели все чаще ощущали ваше присутствие. Это не может быть совпадением, особенно в свете рассказа Хоури. Уверена, что вы помните Хоури, Джон, иначе не позвали бы меня сюда.

– Где она?

– Сейчас с Клавэйном и остальными.

– А Илиа? Где Илиа?

У Антуанетты по спине заструился пот. Соблазн обмануть, предложить успокоительный паллиатив был огромен. Но капитан непременно увидит ложь.

– Илиа умерла.

Черная с белым шапочка чуть опустилась.

– Я думал, мне это приснилось, – сказал капитан. – У меня проблема – с трудом отличаю явь от снов. Возможно, и ты мне снишься.

– Я настоящая, – сказала Антуанетта, словно это уверение могло что-то значить. – А Илиа умерла. Вы же наверняка помните, как это случилось.

Его голос звучал тихо и задумчиво, как у ребенка, который вспоминает важный эпизод услышанной от няни сказки.

– Я помню, как на корабле мы оставались вдвоем. И как потом она лежала на койке, а вокруг были люди.

Что сказать теперь? Что Илиа была ранена, когда пыталась предотвратить самоубийство капитана, обратившего одно из орудий из тайного склада против корабля? Шрам, оставленный тем выстрелом, и сейчас виден на боку субсветовика. Она была уверена, что в глубине его памяти хранятся эти воспоминания. Но сейчас не стоит их извлекать.

– Илиа погибла, – сказала Антуанетта, – спасая нас. Я отдала ей свой корабль «Буревестник», после того как мы вывезли с Ресургема последних колонистов.

– Я помню, что она была нездорова.

– Это не мешало ей вести корабль. Видите ли, Джон, она хотела искупить свою вину. Помните, что она сделала с колонией, когда ваша команда искала Силвеста? Имитировала уничтожение целого поселка, чтобы убедить население планеты в своей жестокости. На Ресургеме ее хотели арестовать как военную преступницу. Под конец мне казалось, что она и сама верит в свою вину. Почем мы знаем, что творилось у нее в голове? Если столько людей ненавидит тебя, легко поверить, что они не так уж и не правы.

– Она не была ангелом во плоти, – проговорил капитан, – но не была и чудовищем, за которое ее принимали. Все, что она совершила, продиктовано заботой о корабле.

– И этого достаточно, чтобы я считала ее хорошим человеком. Капитан, сейчас этот корабль – практически все, что у нас есть.

– Как ты считаешь, ей удалось? – спросил он.

– Вы о чем?

– Об искуплении, Антуанетта. Смогла ли она в конце концов загладить свою вину?

– Не знаю. Чужая душа – потемки.

– А как считают остальные?

– Мы здесь, на Арарате. Добрались сюда живыми. Если бы не Илиа, нас, скорее всего, распылило бы по космосу в радиусе нескольких световых часов от Ресургема.

– Надеюсь, ты права. Я простил ее – это так, к сведению.

Антуанетта знала, что капитан был болен плавящей чумой, и триумвир Вольева позволила заразе распространиться по всему кораблю. Это казалось единственным способом избавить «Ностальгию по бесконечности» от другого паразита, который ухитрился завладеть системами управления субсветовиком. Антуанетта не думала, что решение далось Илиа легко. Впрочем, судя по своему скромному опыту общения с этой женщиной, она также не думала, что триумвир учитывала чувства и желания капитана.

– Вы очень добры, – сказала она.

– Насколько я понимаю, она сделала это ради корабля. Я также понимаю, что она могла с легкостью от меня избавиться. Наверное, она даже желала моей смерти, узнав, что я сделал с Садзаки.

– Простите, но это было задолго до меня.

– Я убил хорошего человека, – объяснил капитан. – И Илиа знала об этом. Когда превращала меня в то, чем я теперь являюсь, она уже все знала. Полагаю, в первую очередь она хотела убить меня.

– То, что с вами произошло, следует считать искупительной жертвой, – сказала Антуанетта. – Но даже если это не так, даже если вы не имеете отношения к тому, на что пошла Вольева, это не имеет значения. Важно другое: вы спасли сто шестьдесят тысяч человек от неминуемой смерти. А значит, заплатили за свое преступление сто шестьдесят тысяч раз.

– Антуанетта, ты считаешь, что наш мир устроен так просто?

– Джон, я считаю, что цена достаточна, но это только мое мнение. Я всего лишь дочь пилота с Ржавого Пояса.

В разговоре наступила пауза. Капитан присоединил красный ребристый шланг к разъему в шлеме. Интерфейс между реальным объектом – конструкцией из утиля – и виртуальным человеком в скафандре был безупречен.

– Проблема в другом, Антуанетта. Что проку от спасения всех этих людей, если они погибнут здесь, на Арарате?

– Почему вы решили, что все погибнут? Вблизи лагеря ингибиторы пока не появлялись.

– Где гарантия, что не появятся?

– Джон, мы должны учитывать самое неблагоприятное развитие событий. В этом случае нам останется только покинуть Арарат. И вы тот, кому под силу организовать эвакуацию.

Капитан надел шлем и повернул вправо-влево, прилаживая. Визор был поднят, на затененном лице парой ярких полумесяцев блестели белки глаз. Пестрящие цифрами дисплеи бросали зеленые и красные блики на скулы.

– А вы, Антуанетта, не робкого десятка, если прилетели сюда по собственной воле.

– Наверное, сейчас нелучшее время для робких, – ответила она.

– Трусы не нужны никогда, – сказал капитан, опуская визор. – Насчет того, что ты от меня хочешь…

– Да?

– Я подумаю.

Он повернулся и ушел во тьму. И сразу, заслонив Бреннигена от Антуанетты, поднялся смерч рыжей пыли. Словно песчаная буря на Марсе.