Текст книги "Рукопись, найденная в парке"

Автор книги: Алан Кубатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

25 июля. Это был вирус, но наш антивирус его одолел. И тут мы терпим победу! Я начинаю гордиться своей страной. Одолеев ночью потихонечку разговаривал по рации со штабом, а я подслушал. Оказалось, наша азиопейская группировка вырвалась так глубоко, что свои остались далеко позади, и даже Пурккина прислать не могут, а противник так нас испугался, что, по данным разведки, стягивает войска для нашего полного разгрома, и Одолеев запрашивал БИМу, что ему делать, но ответа я не расслышал, слышал только, как он сказал: "Ясно. Жене помогите в случае чего. Она у меня непрактичная..." Потом я уснул, а утром вспомнил этот разговор и похолодел. Чего было гордиться-то? Ой, мамочка, раздолбают нас, как нефиг делать! Хорошо, что атомного оружия в те времена ещё не было – у нас ещё только середина Войны. А идти надо, и мы пошли. По дороге передовой дозор наткнулся на группу каких-то, рваных и очень подозрительных. Мы окружили их и приказали сложить оружие, но у них его и так не было. Они все были в тельняшках и бушлатах, а один тащил легководолазный костюм и никому его не давал. Гробоедов допросил их командира. Тот рассказал, что они заблудились и просят дать им возможность смыть вину кровью. Командир матерился так густо, словно говорил по-иностранному, поэтому понять было трудно, как это они заблудились. Одолеев нашел переводчика – старшину Мухосеева, Оказалось, что они должны были Играть в "Порт-Артуре", и заплатили за это, но японские агенты сделали всё, чтобы они туда не попали, одного он сам видел накануне и пытался задержать и сдать куда надо, но его подручные одолели и когда их везли на вокзал, под ними взорвался грузовик. А когда они очнулись, грузовик встал и укатил. Тут я опознал в командире Драного Тельника и поклялся, что непременно его вырублю. Их накормили и выдали наркомовские сто, а Драному выдали триста, потому что ему многие сочувствовали. С отвычки он совсем закривел. Затем мы пошли дальше и нарвались на дзот противника. Вот тут и началась настоящая Игра. Нас прижали к земле и не давали встать. Пулемёт лупил облегчёнными резино-красящими пулями, но и такой пулей получить приятного очень мало. Снимут с Игры и в "Братскую Могилу" – это сборный пункт такой для проигравших... Потом заработал Ф-миномёт. С одной стороны это было приятно – по правилам такое оружие используется против исключительно опасного противника, набравшего не менее десяти тысяч очков, с другой стороны получить по тыкве Ф-миной – уж тут на любителя... Правда, миномётчики у них были послабже пулемётчиков – шли всё больше перелёты. Растерялись даже Гробоедов с Одолеевым. Мы проигрывали. Но тут кто-то закричал: "Наверх вы, товарищи, все по местам!" Я ничего не понял. По деревьям, что ли? А потом увидал, что Драный Тельник встал, разодрал тельняшку до самого конца и пошёл на амбразуру. Качало его так, что пулемётчик всё время мазал, а когда Рваный Тельник побежал, всем стало страшно – в руке он держал неразорвавшуюся Ф-мину. Он добежал до амбразуры, жахнул по ней фекальной миной и упал, поскользнувшись. Пулемет бил снизу, Драного Тельника подбрасывало, летели брызги всего сразу, но ни одной пули не выходило наружу. Тут и мы опомнились, закричали ура и кинулись в атаку прямо на высоту. Пулеметчика мы трогать не стали, он и так был смертник, прикованный цепочкой к пулемёту, мы его по-солдатски уважали, но он плакал и кричал по-ихнему, что так не воюют даже эскимосы, по-ихнему это чукчи, потому что его контузило разрывом мины и рикошетами собственного пулемёта и он был в шоке. Действительно, неудобно. Все, кого мы за это время победили, тоже говорили, что мы совершенно не так воюем. Только "Внуки Жукова" не стали говорить, но их мы победили по ошибке, при захвате продсклада, и нам сняли сто очков. Наши кавалеристы, Мындызбай и Сансызбай, прорвались в тыл Ф-миномётной батареи и разгромили её до основания, а мины кидали руками, потому что не могли разобраться в прицеле и боялись зацепить своих. Отец при всех попросил у Драного Тельника прощения, но тот, по-моему, не воспринял. Его увезли в тыл на волокуше, запряжённой лесничьими лошадями, а на возницу надели легководолазный скафандр с кислородным аппаратом иначе он не соглашался. Одолеев с Гробоедовым и папашей посовещались и приняли решение закрепиться в этой местности и дожидаться прихода наших. И немного расслабиться. Пленных опять решили отправить в тыл, оставив трёх человек для обеззараживания дзота, а конвоировать их поручили опять же Бизонову, сказав, что если он и этих расстреляет, пойдёт под трибунал. Мы разобрались с трофейными пайками – у нас в группировке был один новый туранский коммерсант, который умел читать упаковки на всех языках и догадывался, что в них, даже когда ничего не было нарисовано. Пленные дезактивировали дзот и мы стали расслабляться. Когда мы расслабились примерно наполовину, явился ухмыляющийся Бизонов. Одолеев с Гробоедовым даже протрезвели. Гробоедов сказал: "Ну всё... Я боевой Игровой офицер, и безоружных расстреливать – это западло!.." Он попросил у отца парабеллум и сказал, что так будет красивее. "Одобряете, товарищ старший лейтенант?" – спросил он и загнал патрон в ствол. "Одобряю", – сказал Одолеев и достал Ф-гранату. "Из-за таких, как он, к нам цивилизованные люди не ездят воевать. Только отведём его подальше, здесь пленные уже всё отчистили... Стасик, пиши протокол и приговор." Бизонов стоял и водил глазами туда-сюда. Потом спросил: "Охренели, что ли? Где бы я столько патронов взял? Лёша, очкнись! Командир!.." "Кому Лёша, " – замогильным голосом сказал Гробоедов, – "а кому и "Смерть садистам"! Насмотрелся я у себя в отделе на извращенцев!.." И он поднял парабеллум. "Погодите! – закричал Бизонов и весь вспотел. – Я сейчас объясню!" Он стал рвать гимнастёрку на груди, как Драный Тельник перед подвигом, и с груди у него посыпалось очень много марок, долларов и фунтов, были даже бакшиши, гешефты и сапары. Мы все онемели. Оказалось, что Бизонов в погоне за наживой отводил пленных подальше и предлагал им или заплатить выкуп за дальнейшее участие в Игре или участвовать уже в качестве военнопленных, восстанавливая Порушенное Войной. Тех, кто не соглашался, он собственноручно расстреливал, и их потом отделяли и доставляли в Братскую Могилу. А все остальные очень не хотели восстанавливать Порушенное Войной, и признавать полное поражение от противника, который даже воевать правильно не умеет. Нам он посулил по семь процентов, а мне, как несовершеннолетнему, три. Отец схватился за кобуру, забыв, что она пустая, и сказал: "Нет, каков мерзавец! Мальчик со всеми наравне переносит тяготы войны, а эта гнида!.." Гробоедов выслушал всё и сказал отцу: "Подбери-ка валютку." Отец подобрал и выволок из-за бизоновской пазухи всё остальное. "Ещё есть?" – спросил Одолеев и гранатой покачал. Бизонов сел, разулся и выгреб из сапог ещё на пару мерседесов. "О'кей, – сказал Гробоедов, – заприходуй, Вася, сдадим как-нибудь народу. А теперь восстановим статус-кво." И тут он высадил по Бизонову всю обойму. Краска у противника была отличная – зелёная. несмываемая, с ароматическими и флуоресцентными добавками; теперь его вычислят в два счёта, даже ночью, и в Братскую... Командир посмотрел на светящегося Бизонова и спрятал гранату. Потом Гробоедов бросил ему не то доллар, не то иену и сказал, что этим можешь откупаться, если нарвёшься на врага, иуда. Бизонов сказал, что Лёша ответит ему дома по возвращении, и убрёл, светясь. А мы стали продолжать расслабляться. 29 июля. На этом месте я перестал писать четверо суток назад и сейчас, когда мне вернули дневник, я прямо чуть не заревел – такой он был знакомый и родной, только аккумуляторы какая-то падла выколупнула. Я как будто две жизни прожил за эти дни и многое испытал, в том числе исторических событий. Сейчас я всё записываю, сидя на ящике с китайскими консервами, которые хотели применить против нас. Итак, вернёмся назад. Мы продолжали расслабляться. Это была наша главная ошибка. Враг подкрался оттуда, откуда мы его и не ждали, и враг пострашнее, чем Клуб Любителей Актуальной Истории имени Клаузевица... Мне тогда расслабляться не разрешили и назначили часовым, и я совершил проступок – когда все уснули, я тоже уснул, а проснулся оттого, что было очень неудобно и понял, отчего – меня связали. Напротив сидел непонятно кто и держал мой шмайссер и кинжал. Машингевер валялся на траве. Непонятно Кто был жутко старый и в непонятной форме. На голове у него была кубанка с красной лентой, а на боку шашка – прямо как в "Чапаеве". И галифе были красные, двойной против наших ширины. А на груди какой-то орден с красным флажком и на такой розочке из красной нейлоновой ленты. Один глаз у него был искусственный, а другой протезный, жутко фиолетового цвета, а поверх них были ещё и старинные очки, но не антикварные, а просто заклеенные зелёным пластилином. Зубы у него были ровные-ровные, сразу видно, что у автодонта ставил. Ну понятно – раз в двадцать, а то и в тридцать дешевле, чем у человека... Когда он просёк, что я его разглядываю, то вынул изо рта самокрутку и сказал, присвистывая из-за челюстей: "Будешь лупать – гляделки портянкой завяжу." Я сказал: "Жестокости по отношению к условно пленным запрещены уставом Игры." Непонятно Кто оскалился и сказал: "Это кто условно? Это ты условно? Вот я тебе сейчас покажу условно..." И тут он, честное слово – я потом так дознавателю и рассказал, но не до конца, потому что меня сразу... ну сами понимаете, даже не тошнило, а... ну понимаете... Нет, не могу про это. Если б он мне рот чем другим заткнул... Сознание я потерял вроде ненадолго. Когда очнулся, то вокруг лежали другие наши. Отца, Эмманюэли и Гробоедова не было видно. Я решил, что их убили, и заплакал. Но потом разглядел, что наши тоже связаны, а потом услышал, как они стонут, и успокоился, потому что услышал слово "сушняк"наверное, Мындызбая на хворост положили... Я стал размышлять логически. Нас явно захватили в плен. Только вот кто? Если логически судить по форме, то это кто-то из "Волочаевских Дней" или из "Каховки". Но ихние Парки от наших далеки по историческим, природным факторам и идейным тоже, там чаще Играют молодые – Ложа Разочаровавшихся Коммерсантов или же Союз Генетических Казаков... Тихонько я посмотрел на Непонятно Кого. Он сидел на пеньке по-прежнему с моим шмайссером, но уже без гимнастёрки. Наверное, решил загорать. На груди у него были вытатуированы расплывшиеся Ленин, Сталин и Говорухин и какие-то ордена и телефоны. А на спине Николай Второй. Ну, это понятно. В Ленина не стреляют ленинисты, в Сталина сталинисты, в царя монархисты, а с Говорухиным никто связываться не хочет, потому что он самый старый и самый вредный из живых сенаторов. Но Непонятно Кто на этом не остановился; когда он повернулся, чтобы заплевать и выкинуть окурок, я разглядел у него на затылке всё то же самое, только на вживлённой американской голограмме. Получалось, что почти все важные жизненные органы были у него защищены. Эти факты сильно мешали логическому движению мыслей, потому что всё перепуталось нафиг. Очевидно, в дело замешалась какая-то неизвестная сила, наподобие Православных Моджахедов или Лесных СестроБратьев, раз она вяжет нас. А есть еще Раббанисты и Русский Транзит... Вот сейчас начнёт сдавать противнику... И тут раздался стон явно иностранного происхождения. Кто-то сказал: "Ой, их штербе!.." Тут я повернул голову и, напрягая зрение, разобрал, что до самого края опушки лежат наши бывшие пленные. которых обирал Бизонов. Значит, и их не пощадили. Тогда логически выходит, что имеется какая-то третья сила, которая дождалась и взялась за дело. Ой, мамочки, неужели БИМа так всё сложно распланировала? Ну и Игра! Сроду про такие не слышал. Недалеко от меня лежал сэр Грэй. На груди у него была клякса от красящей пули. Значит, не поддался на бизоновский шантаж. Во рту у него была классная трубка "данхилл", только вставленная чубуком наружу. Правда, он всё равно был без сознания. Наверно, эти гады его пытали. Потом раздался стон нашего происхождения: "Давно я не пил шампанского..." Непонятно Кто встал и гаркнул: "А ну молчать! Счас всех порешу до единого!.." Голос Гробоедова с ненавистью сказал: "Патронов не хватит, шать простатная!.." Непонятно Кто подавился от злости и долго-долго кашлял, потом присосал обратно челюсть и злорадно сказал: "Ничего. Зато деревьев на всех хватит. Вот трибунал счас соберётся, и хана вам всем!.." Тут раздался родной голос – говорил мой папа: "Какой такой трибунал? Что ты мелешь?.. Я как специалист заявляю – процедура требует времени! Следствие велось? Обвинение предъявлялось? Заседание суда назначалось?.. " Непонятно Кто ласково сказал: "Трибунал у нас хороший, настоящий, быстрый, не как у вас, извращенцев, предателей Памяти Народной... Мы всё по списку и заочно. А тебя, специалист, первого вздёрнем. На рояльной струне... Хочешь, можно на радиомонтажном проводе..." Все замолчали. И тут до меня доехало – наверное, и не до меня одного.

Ух, какой мороз меня продрал по шкуре!... Это же Дикая Дивизия!..

Правда, их всех объявили вне закона, когда они семь лет назад уничтожили сразу четыре Парка в разных районах Евразии. Но они, говорят, ушли в подполье и вербовали сторонников среди отбросов общества и разжалованных толкиенистов... Настоящих Ветеранов там очень мало, говорят, уже и нет совсем, а вот всякого дерьма, которое себя зовёт ихними наследниками, очень много. Вот они нам сейчас и покажут... Я уже давно слышал топот и гул мотора, потому что лежал ухом в землю. Пока я размышлял и старался мужаться, чтобы не было хуже, стало именно хуже. На поляну выехали два верховых першерона и один КАГАЗ-88 под зелёно-чёрным флагом. Першероны везли по семь человек, но они были такие здоровые, что не замечали. Неужели они, палачи, будут нас першеронами топтать?.. Первыми на першеронах сидели всадники с волчьими хвостами на папахах, за ними сидели веселые эльфы и мрачные гномы. Вообще неясно. Эти же вообще из Казанской Группировки. Неужели у них Антанта?.. Непонятно Кто подскочил на пеньке, засуетился, но гимнастёрку надевать было уже поздно, тогда он вытянул руки по швам и втянул бледный обтатуированный живот. КАГАЗ остановился. Сначала мне было видно, что там едут два человека. Но потом машина развернулась, опустилась на землю, и я видел только багажник, габаритные огни и заляпанный какой-то очень знакомой грязью номер. Непонятно Кто стоял, словно лом проглотил, и на лице у него была преданность и вера. Зашипела дверь. Из машины кто-то вылез, почему-то жужжа. А за ним, развратно извиваясь, вылезли две галадриэли. Непонятно Кто выпрямился ещё сильнее и закричал: "Боевой друг Вождь! Извратители Народной Памяти для кары приготовлены! Докладывает боевой друг носитель Почётного Меча Обушков!.." Я через землю услышал, как зашевелились и застонали мои друзья. И никто ну может, быть, кто-то – не застонал от трусости. Все стонали от того, что не могут броситься на этих подлецов и задавить их голыми руками или же валежником... Очень было горько слышать этот стон через землю – будто сама наша планета стонала, что ей пришлось нести на себе таких подлецов. Но почему они жужжат?.. Вождя мне видно не было – машина скрывала всё, кроме сапог со шпорами. И сапоги мне тоже показались знакомыми... "Спасибо, дорогой боевой друг Обушков, – сказал голос Вождя, тоже настолько знакомый, что я наконец понял, откуда я знаю и это жужжание, и эту грязь, и эти шпоры, и этот голос!.. – За Извратителей Народной Памяти спасибо. Мы их показательно казним. Награждаю тебя, понимаешь, за проявленное, понимаешь, вторым Почетным Мечом!.." Один гном и две галадрэли подбежали к Обушкову и проворно опоясали его перевязью с мечом, Обушков закричал: "Служу Великой Мысли!.." и прослезился. Галадриэли его целовали и развратно массировали, томно мыча. "А за то, что ты упустил ихнего командира," – ласково продолжал Вождь, "будешь повешен рядом с ними. Но в Мечах – это я тебе обещаю..." Обушков постоял, пуча глаза, и попробовал что-то сказать, но вдруг рухнул на траву. Только мечи сбрякали. Галадриэли мерзко захихикали. "Зря," – сказал Вождь. "Мог бы и харакири сделать для, понимаешь, укрепления боевого духа. Ну ладно. Другой кто-нибудь, да?" Он прошелся перед машиной, жужжа и сверкая иридиевыми шпорами. Потом закричал: "Эй, салдатики! Вам осталось жить десят минут! Но я верю, что вы можете стать настоящими боевыми другами! Вот кто сейчас вступит в наш ряд и выразит защащ... защущ.. воевать за Великую Идею, тот будет жить и бороться дальше! Остальные – бютту!..1 Жужжа, он замолчал. Шумели сосны, гнусно посмеивались его приспешники, а наши лежали и молчали. Потом кто-то из клаузевицких заговорил. Очень горячо и страстно, и чувствовалось, что с чем-то не соглашался, но на языке, которого никто не знал, ни наши, ни ихние. Поэтому он скоро умолк. Тогда вдруг наш Мындызбай громко запел: "По дорогам знакомым за любимым наркомом мы коней юоевых поведем!..." Это была песня Пурккина, и все наши, даже те, кто не знал слов и мотива и имел во рту кляп, подхватили и допели до самого конца. А когда смолкли, то Гробоедов прохрипел: "Вот тебе наш ответ, палач и провокатор!..." Вождь еще немного пожужжал. Потом сказал: "Это я палач? За мной президенты всех Парков гоняются, и я палач? Знаешь, ты, бок-мурун,2какие деньги они за мою голову дают? Меня на всех битвах ранило, и я палач, да?.. Нет! Я Последний Настоящий Салдат на этом планете! А ваш любимый нарком сбежал, как последняя джаляб3!.... Идите со мной, когда вы мужчины!.." Вот тут я напряг ВСЕ свои силы, и то, что покойный Обушков засунул мне вместо кляпа, гулко вылетело, и я завопил: "Не верьте ему! Он всё врёт!.." Меня спасло то, что сначала никто не понял, откуда я кричу. Эльфы и гномы вертели головами, а те, что с волчьими хвостами на папахах, подняли першеронов на дыбы, отчего остальные седоки все попадали. "Он врёт! – кричал я носом в землю. – Ему ноги отдавило в Парке! Он нигде не воевал! Он в лётчика Играл без ног! Он с Игрой посчитаться хочет! Он даже не Ветеран! Он возле нас живёт! У него четыре жены, и все дуры!.." Молчание было такое, что, казалось, все уснули. Потом заговорил Вождь. "Враг, – сказал он, – клевещет! Хочет расколоть наши ряды! Я ваш знамя?" "Знамя..." – неохотно сказал кто-то из гномов. "А можно в бой идти, если знамя запачканный, да?.. Все молчали. "Кто, – неумолимо сказал Вождь, жужжа сервомоторами ног, – кто отомстит за честь знамени, да?.." Все молчали. Мне стало ясно, что я добился серьёзного успеха – морально разложил противника. Портило дело одно – ужасно хотелось в туалет. Ой, ну скорее бы они сдавались... И тут произошло то, чего я совсем не ожидал. По-моему, и вообще никто. Мёртвый Обушков поднялся. " Боевой друг Вождь, – сквозь слёзы сказал он, – позволь искупить вину." "Позволяю, боевой друг дважды носитель Почётного Меча, " – сурово отвечал Вождь. Обушков подошел ко мне, всмотрелся в мое лицо своим жутко фиолетовым глазом и вдруг с лязгом выдернул из ножен Почётный Меч. Он был сделан под самурайский. Цуба в форме ордена Дружбы Народов, клинок был из алюминия, но на один удар его явно должно было хватить. "Ты, пацан," – угрюмо процедил он. "Ты на нашего вождя катил... За это знаешь чего полагается?.." Тут раздался рёв. Это ревел мой папа. "С-сскатина!" – ревел он. "Дешевка! Падло бацильное! Зомби навозная! Петушатина трепаная! Дай мне шашку и отойдем на десять шагов, если ты мужчина!.. Щидзег!4" И почти всё, что он слышал в изоляторах от своих и чужих подзащитных. Потом мне было жутко интересно, какая это кровь заговорила в нём. Казахская, хакасская или украинская? Потом. Но не тогда. Тогда я смотрел, как Обушков заносит меч, и думал, что может, он и не козёл, но кэндо явно никогда не занимался. А вот дрова явно рубил. Грудь моя, беззащитная... Вот меч поднялся до высшего апогея, и я зажмурился. Поэтому что было дальше, я сначала не видел. Раздался глухой стук, удивлённый всхлип, и на меня рухнуло что-то потное и тощее. Потом что-то металлическое. Потное и тощее был Обушков. Металлическое – вздутая консервная банка, которая угодила ему в затылок. Извернувшись, я сбросил с себя тощее и потное, и страшным усилием воли сел. Катана попала мне между коленок и я бессознательно рассёк об неё веревку на ногах. Вскочил, хотя ноги были, как пластилиновые и, прежде чем упасть, увидал!.. С пригорка из-за сосен, грязный, рваный и небритый, шёл старший лейтенант Одолеев. Был он свиреп и страшен настолько, что никто из врагов поначалу не тронулся с места. В одной руке у него была вторая бомбажированная ( следователь мне объяснил, что это так называется, а я записал на диктофон, а потом спечатал через вокопринт) банка китайской тушёнки "Великий Корм". В другой руке – целая молодая сосна без веток, но с корнями. Потом выписанные из Америки индейские следопыты разгадали по следам, что он спрятался в овраге, решив, что это Игра. Но когда он всё понял и увидел, как будут убивать меня, то вышел. Один против всех. И тогда все накинулись на него. Гномы, эльфы, волчьи хвосты и прочие. Первого он бомбажировал, а потом уже в дело пошла сосна. Через несколько минут все лежали – кто без сознания, а кто и так... Одолеев утёр с лица пот и глянул в сторону КАГАЗа. Вождь всё это время стоял и с любопытством смотрел на побоище. Одолеев бросил размочаленную и заляпанную сосну и сказал: "А вот тебя, фюрерок, я щас голыми руками задавлю..." И он медленно и страшно стал на него надвигаться. Когда он уже почти совсем надвинулся, Вождь выдернул руку из-за отворота чапана, и все ахнули. В ней был огромный стариный маузер с золотой насечкой. "Тихо, Маша, я Дубровский..."– хрипло сказал Одолеев и продолжал надвигаться. Раздался грохочущий треск. Одолеев дрогнул и пошатнулся. Я видел, как у него на спине вылетел клок гимнастёрки и лопнула портупея. Но он не остановился. Второй треск. Ещё клок гимнастёрки. Но он надвигался. Третий треск. Но он не замедлил движения. Потом я перестал считать трески и клочья и только вздрагивал. Когда патроны кончились, Вождь швырнул в Одолеева маузером. Старший лейтенант поймал его и осмотрел. Потом хрипло прочёл: "ЗА ОТВАГУ В БОР-Р-РЬБЕ С МАНКУРТИЗМОМ..." Последним усилием отломил ему раскалённый ствол и только тогда рухнул. Но уже насовсем. Вождь тоже попятился только теперь. Он медленно пятился к машине, где сидел шофёр-орк, и всё время хлопал себя по бедру. Тут я понял. На бедре был пульт! Опять, опять их заело, и он не может включить скорость и убежать к машине, а тупой орк не догадывается её подогнать! "Держите его!.." – завопил я и вскочил. Но все были связаны. Тогда я упал спиной на катану и начал пилить верёвки на руках, а Вождь всё лупил себя по бедру, и когда я допилил последнюю верёвку, ноги вдруг включились. Они резво подскочили и помчались к лесу. "Куда, падлы!" – завопил, удаляясь, Вождь. "К бункеру, с-ссгейн!5К бункеру, говорю!.." "Уйдёт!.." – закричал я. "Не уйдёт," – мрачно сказал Гробоедов, подползая спиной к катане. "Тут болото..."

Лёша ошибся. До болота Вождь не добежал. До болота добежали ноги. Аккумуляторы были свежие. Траектория путаная и длинная. То, что было сверху, кусты и ветки из-за бешеной скорости изорвали в клочья. Следствию достался хорошо очищенный скелет, который стоит сейчас в хрустальном блоке у входа в музей Парка "Победа", и ничего больше. А тогда сверху вдруг донеслись слабые звуки какой-то знакомой мелодии. Я задрал голову и увидел какие-то пятнышки, которые быстро росли вместе с музыкой и вдруг стали звеном вертолётов "Майкл Стоунволл Джексон FYZ 23", заходящих на боевой разворот над нашей поляной. Музыка оказалась "Колыбельной" Гершвина в исполнении вечнозелёного дуэта Карины и Рузаны Лисициан – у нас тоже есть такой диск. Теперь она страшно гремела, потому что динамики на вертолётах мегаваттные. И под эту могучую классическую музыку из повисших вертолётов выскакивали силы Срочного Умиротворения Кризисных Игр в жилетах, на которых любая краска обесцвечивается, с пулемётами и в касках, молча и серьёзно перекувыркивались через голову, чтобы противник не успел прицелиться, разворачивались в боевой порядок и шли в атаку... А сзади разворачивался и перекувыркивался полевой госпиталь и полевая кухня, и армейский рок-ансамбль под управлением знаменитого армейского гитариста Боба Шекли, уже перекувыркнувшись, расставлял микрофоны, и армейское казино натягивало тент и с помощью прецизионной ( это мне потом объяснил следователь, а я ... etc) аппаратуры проверяло точность установки столов с рулеткой, и попутавшая регион армейская сборная по сёрфингу и национальной лапте уже выскакивала, кувыркаясь, из своего вертолета, а "Колыбельная" гремела так ушераздирающе, что её одной хватило бы для полной победы... Последним, весь в камуфле, жилете и десантном рюкзаке, весь гордый и злорадно ухмыляющийся, выскочил Бизонов, кувыркаться не стал и побежал прямо к нам. А за ним с топорами наперевес бежали двое лесников. "Ну что, зар-р-разы, моралисты вонючие!... " – закричал он, поднимая автомат и осекся, увидев спокойное и небритое лицо старшего лейтенанта Одолеева.

Потом нам сказали, что Игра у нас получилась суперуникальная, что её запишут и будут распространять по всей Евразии и даже продавать за валюту... А так как мы все в ней играли, то мы вроде как соавторы и будем получать отчисления... Тут все захлопали, кроме нас с Лёшей и Эмманюэлью она рыдала, а мы молчали. Потом нас отвезли в гостинцу, чтобы мы отмылись, переоделись и отдохнули до знаменитого Бала "Победы", на котором вручают боевые награды и дипломы. Мы с отцом посидели в креслах. Потом он вздохнул и сказал: "Да... Вот уж не думал... Ну ладно. Мыться будешь?" Я сказал: "Потом. Отвык. Пойду пройдусь." "Ладно, – сказал отец. "Шокер и бронекепку возьми. И стучись, когда входишь!.." Я посмеялся над всем сразу и ушёл. Без шокера и бронекепки. Дверцу, маленькую, железную, в стене, я нашёл сразу. Она была не заперта. И вторая тоже была не заперта – я её сразу открыл. Алик И. Вещий сидел у пульта и хмуро в нём ковырялся молекулярным паяльником. "Привет, " – сумрачно бормотнул он мне. "Ты чего?.." Это было, наверное, невежливо, но я не поздоровался и сразу спросил: "Скажи, а зачем БИМА такую Игру сделала? Ведь Одолеев по-настоящему погиб?" Алик И. молча кивнул, продолжая орудовать паяльником. "И Сухорёбров тоже?" Алик И. опять кивнул. "И Аселькин дед?" Снова кивок. "Ну зачем? Ведь это игра, так?" Алик И. отложил паяльник, поскрёб в "морпехе" и угрюмо спросил: "Ты что, ничего не знаешь?" "А чего?" – не понял я. "БИМА поломалась, как только вы вышли на маршрут, " – ответил он."Вы играли Совершенно Самостоятельно. Всё, что было, была ваша Игра. Всё это было в вас самих. А Машина здесь абсолютно ни при чём. Как что, так сразу БИМа, компьютерократия, контрагуманизм... Вот с себя и спрашивайте ..." И снова, не глядя на меня, взял тестер. Наверное, это было невежливо. Но я постоял немного. А потом взял и плюнул в средний голоэкран БИМы и попал – в самую середину. А потом вышел и ушёл оттуда. Ну, а теперь совсем нечего записывать. Надо только дописать, что женщина с мальчиком оказались на оборонном заводе и всю Игру собирали Ф-мины. Мальчик перевыполнял все нормы, стал Героем Игрового Труда и не хочет уходить с завода. Серибай Валиханович попал в игру "Беломорканал", всё ещё играет, и говорят, опять сменил имя. Только теперь у него кличка – Серый-Лютый. Он в большом авторитете – стал выдающимся специалистом по пересказам компьютерных игр, и пахан тамошней игры держит его возле себя на особой пайке. Бизонов сперва раскаялся и собрался не то в мунисты, не то в бахаисты, но потом натура победила: открыл тир, где стреляют по головизорам, передающим рекламу. Надо попасть очень точно, потому что иначе специальное устройство со страшной силой мечет в тебя рекламируемым продуктом. Очень опасный тир и жутко дорогой, но очередь туда такая, что Парки задумались. Бизонов сейчас делает метатели помощнее, потому что есть такие деятели, что наловчились продукцию ловить. Правда, одного уже убило нафиг – коробкой стирального порошка "Чингизхан". Эрл Грэй, теперь Президент Европейского клуба имени Клаузевица, пригласил нас всех в полном составе на свою Игру за полный их счёт. Сказал, что опыт Крымской войны требует обновления – нельзя же жить законами, данными Адамой и Евой. Многие сэры после этого вышли из клуба в знак протеста, но многие из любопытства остались. Отцу прислали письмо какие-то любители из Саратоги, одного зовут Арбат ибн Рахман и другой, зовут Корлеон Уйгурский. Пишут, что всю жизнь мечтали Играть за Азиопу и спрашивают, какие у нас призы и играет ли национальность роль при их вручении и как можно получить наш зелёный паспорт. Отец написал ему всю правду; ответа пока нет. Прислали приглашение на ветке цветущей хурмы из клуба "Самурай", пергаментный свиток из клуба "Мальборо" и написанное на мраморных скрижалях совершенно непонятным языком приглашение – наверное, из Голландии: клуб вроде называется "Голландские высоты". Но мы, наверное, не поедем – неохота. Асельке я ничего не сказал, и отец тоже. Сама она думает, что деда из-за его смелых рассказов забрали в санаторий, и очень по нему скучает. Каникулы скоро кончаются, и я не знаю, как быть с сочинением. Никто не может сказать, какие события тут исторические, какие нет, тем более для Азиопы. Завтра пойду к Чуингаму – вдруг его уже отрезали."

Франфурт-на-Майне, 1995

Примечание для всевозможного читателя. Этот рассказ я написал на аж на 50-летие Победы. Что делать – это мой способ участвовать во всенародных ликованиях. Еще несколько рассказов я написал на другие юбилеи, например, на юбилей Пушкина – они такие же непатриотичные, хотя против юбиляров я ничего не имею. Меня это сокрушает. Ну что я за урод такой?.. Актом патриотизма можно счесть то, что я до сих пор их не публиковал.

АЛАН КУБАТИЕВ

ВЫ ЛЕТИТЕ КАК ХОТИТЕ!... Фантастический рассказ

Посвящается моим коллегам по работе в "Overseas Strategic Consulting, Ltd"

– Мне нужно было настоящее чудовище. И тогда я сделал его птицей. – Почему? – А с птицей договориться невозможно. Юрай Херц. Из разговора.

Птичий был единственной причиной того, что он всё-таки получил эту работу. Иначе ему не видать бы этой зарплаты, как своих ушей без зеркала. Резюме, которое он оставил три недели назад в Птичьем Дворе, было составлено довольно осторожно. Кассету он записал на воробьином, который все они более или менее понимали. Пятый пункт дался ему особенно трудно. Птицы фантастически чувствительны к мельчайшим изменениям тональности – детектор лжи по сравнению с ними кусок железа, а нормальные человеческие уши – кусок мяса. А когда врёшь, тон, увы, повышается – усилие перенапрягает мышцы гортани... "Чирр-чюррип-фьюирр-чак". "Фьюирр" – не выходило, хоть плачь. Получалось "фюирр" – "очень люблю", а за такую ошибочку в произношении можно было очень легко потрохами заплатить. Вронский промучился два вечера, пока ему удалось добиться убедительного звука. Теперь он сидел на своём насесте в вольере напротив начальницыного и снова мучился, переводя ответ начальнику птицефабрики, умолявшему смягчить приговор. Случай был безнадёжный. Все директора птицефабрик были приговорены к незамедлительной утилизации на кормокомбинатах, а персонал к пожизненному заключению там же, но с утилизацией посмертно. Начальницы, слава богу, не было на месте. Сквозь приоткрытую дверь вольера виднелся стол, заваленный кассетами, несколько исклёванных яблок. Насест был самую чуточку загажен. Ровно настолько, чтобы показать, что Начальница помнит о своей исконной сущности. Из соседних вольеров доносились неразборчивые писки и вскрики. Вронский понимал далеко не всё. Тогда, в незапамятные времена, он попёрся на факультет зоолингвистики по очень простой причине, вернее, сразу по трём очень простым причинам. Третья была – жестокий недобор, отчего брали всех, кто пришёл на экзамен. Вторая – до университета от дома можно было дойти пешком за семь минут. А первая – туда поступала Ледка. Она училась в школе с орнитологическим уклоном и была помешана на всех этих делах. Сама выучила какаду, безо всяких учебников и курсов, просто с голоса. У неё было два какаду, здешнего выводка, по ночам она регулярно слушала "Крик Какаду", а братец, мореман дальнего плавания, контрабандой возил ей из загранок покетбуки и записи на какаду. Два курса Вронский таскался за нею, несколько раз под настроение они вусмерть целовались в подъездах. Потом Вронский уже совсем решил на ней жениться и уехал в стройотряд – "подрубить капусты" на свадьбу. Кстати, строили они ту самую птицефабрику, ответ директору которой он сейчас переводил. Вронского познобило: по теперешним временам это солидной темноты пятно в биографии. Не дай бог, Дятлы достучатся...