332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алан Берджесс » Гибель на рассвете.Подлинная история убийства Гейдриха » Текст книги (страница 12)
Гибель на рассвете.Подлинная история убийства Гейдриха
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:29

Текст книги "Гибель на рассвете.Подлинная история убийства Гейдриха"


Автор книги: Алан Берджесс






сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13

Йозеф прибежал в дом своей невесты. Ян нашел приют у тетушки Марии. Валчик, после того, как автомобиль Гейдриха проехал мимо, положил свое зеркальце в карман, прошел по боковой улице, той самой, на которой позже очутился Йозеф, и на трамвае вернулся к себе. Клейн до прибытия скорой помощи лежал распластанный возле мясной лавки. А что Гейдрих? Что с тем человеком, которого они пытались убить?

Бросив свой револьвер на землю, Гейдрих медленно, сквозь кучки любопытных зевак, добрел до своего поврежденного автомобиля. Он облокотился на капот, наклонившись, как задохнувшийся после тяжелого бега. Лицо его позеленело. Люди с трамвая собралась в кучки вокруг него, но близко никто не подходил. Их отпугивала нацистская форма. Наконец любопытство превозмогло страх, и по толпе прошел шепот, подобный ветерку на краю пшеничного поля.

– Это – Гейдрих, рейхспротектор!

– Нет, не может быть!

– Он, я вам говорю! Я видел его фотографию.

– Он ранен. Смотрите, какое лицо!

– Он ранен в спину!

– Надо оказать помощь.

Но никто помощи не оказывал. Все только стояли и смотрели. Второго немца видно не было. Потом вмешалась одна молодая женщина, сошедшая с трамвая, – белокурая, симпатичная и хорошо одетая. Она сердито обратилась к толпе:

– Вы что – не видите, что это рейхспротектор?! Не видите, что он ранен?! Ему нужна помощь! Остановите машину! Надо отвезти его в больницу.

Никто не двинулся. Толпа отступила, перешептываясь, как трусливое стадо, по-видимому, не способное к действиям.

Приближался какой-то грузовик. Блондинка подбежала к нему, водитель притормозил.

Она крикнула, чтобы он остановился и помог, но водитель, увидев, что помощь нужна не ей, и, заметив немецкую форму, нажал на газ.

– Извините, я полностью загружен. Даже с перегрузкой, – крикнул он, стараясь перекричать шум мотора. Он уехал под гору, оставив женщину ругаться и кричать ему вслед.

Как ни странно, кажется, никто не подумал о телефоне, которым чуть раньше пользовался Йозеф. И, кроме того, никто не хотел впутываться в это дело. Те, кто поумнее, поспешили уйти пешком, не дожидаясь, пока возобновится движение трамваев. Остались только любопытные глупцы и, конечно, верные сторонники нацистов.

Те два полицейских, которые гнались за Яном почти до моста, теперь, задыхаясь, поднялись обратно в гору. Тот, в которого Ян выстрелил, оказался совершенно невредим, он во-время отскочил в сторону. Теперь он взялся руководить.

Подобное дело могло означать продвижение по службе. В это время с горы спускался небольшой хлебный фургон, и этот полицейский с важным видом поднял руку. Фургон остановился, смущенный и озабоченный человечек высунул голову из окна.

– Вы немедленно доставите рейхспротектора в Булову больницу, – строго сказал полицейский. Он уже начинал чувствовать вкус предстоящего повышения.

– Но я везу… – начал булочник, напуганный формой, но пытаясь все же отстоять свои права.

– Не надо спорить! – предостерег его полицейский. – Делайте, что вам говорят. Это – неотложно.

Лицо Гейдриха было теперь таким же зеленым, как его форма. На его кителе было два или три небольших надреза на спине, но они не казались сколько-нибудь значительными. Он держал руку прижатой в области почки. Полицейский усадил его на сиденье фургона рядом с водителем. Гейдрих застонал и, с трудом шевеля губами, потребовал свой портфель из автомобиля. Второй полицейский подал ему портфель. Водитель сел в фургон и включил стартер, но не успел он тронуться с места, как Гейдрих истерически закричал.

Маленький водитель выключил зажигание и вышел искать помощи.

– Я не понимаю, – ныл он. – Неужели генерал не видит, что я не говорю по-немецки? – Он чуть не плакал. Из этого не могло выйти ничего, кроме беды. Ну почему это должно было случиться с ним, бедным булочником, который знает только свое дело и делает его как может, не занимается политикой и прилично себя ведет?

– Молчать! – сказал навязчивый полицейский и пошел говорить с Гейдрихом. Вернувшись, он отругал булочника так, будто все происшедшее было делом его рук. Он что – не понимает?

Рейхспротектору нестерпимо больно сидеть. Он хочет лечь в фургон.

– Но там все в муке, старые грязные короба и корзины. Я не думал… – ныл булочник.

– Перетащите меня! – стонал Гейдрих. – Быстрее!

– Сию минуту, герр генерал! – важно сказал полицейский.

Взмахом руки отогнав толпу, он помог Гейдриху перебраться в зад фургона. Крыши у него не было. Они опустили задний борт, Гейдрих вполз внутрь и лег на спину, положив вытянутую ногу на одну корзину. Фургон тронулся, и исполняющий обязанности рейхспротектора Богемии и Моравии, угнетатель чехов, палач евреев, убийца, мучитель, садист, вздрагивал на каждой кочке на дороге, судорожно сжимая борт белыми от напряжения пальцами левой руки.

Пораженные служащие клиники вытащили носилки и унесли его внутрь больницы. Из приемного отделения полицейский позвонил в Град и спросил кого-нибудь из высокопоставленных офицеров.

Когда его наконец соединили с одним из старших офицеров, и он рассказал, в чем дело, наушник телефонной трубки чуть не взорвался в руках полицейского. Покушение на рейхспротектора?! Чепуха! Полнейшая чушь! Кто посмеет пойти на это?!

Рейхспротектор в данный момент едет в аэропорт.

Полицейский, слегка смущенный этой яростью, начал сначала.

– Уверяю вас, – сказал он, – что в данный момент он лежит на больничной койке в Буловой клинике. Думаю, он ранен в спину. У него на руках, кажется, очень важный портфель.

От этого известия нацистский офицер, казалось, совсем обезумел. Он всячески поносил полицейского, ругал его, обзывал дураком. Вежливо и волнуясь, ибо он говорил с очень большим начальником, полицейский терпеливо дождался, пока тот кончит, а затем повторил свой рассказ слово в слово.

Важный офицер впал в неистовство. Разве он не знает, что рейхспротектор Гейдрих является руководителем СД? Все члены СД, даже самого низкого ранга, священны и неприкосновенны.

Сама мысль, что кто-то может совершить попытку покушения на руководителя СД, является надругательством над здравым смыслом. Полицейский вежливо начал все сначала.

– Должен сообщить вам, что рейхспротектор Гейдрих серьезно ранен и в данный момент лежит на койке в Буловой клинике…

Офицер бросил трубку. Не прошло и получаса, как клиника была окружена отборными отрядами эсэсовцев. Койки, на которых лежали чешские пациенты, были немедленно выставлены в другие палаты. Телеграммы-молнии полетели в Берлин. Сам фюрер был в бешенстве. Гиммлер готовился вылететь в Прагу.

Лучшие немецкие врачи и хирурги готовились к вылету в Прагу.

Пражское радио прослушивалось повсюду разными службами, и это событие попало в заголовки новостей по всему миру.

Нацистский улей загудел, как будто по нему ударили тяжелым молотом. Их безумство теперь могла успокоить только самая страшная месть.

В полночь заревели моторы грузовиков, и отряды немцев в железных касках, собранные из казарм и квартир по всей Праге и ее окрестностям, погрузились в них. Каждый получил приказ, каждому была поставлена цель. Все проходы должны быть тщательно осмотрены, все дома в выбранных районах должны быть блокированы и обысканы. Любое проявление сопротивления должно немедленно караться смертью. Все подозрительные личности без документов подлежат немедленному аресту и доставке для допроса.

Машины заревели, и клубы дыма из их выхлопных труб устремились к звездному небу. Грузовики с высоким верхом загромыхали по улицам, и жители Праги, слыша их, беспокойно ворочались во сне.

Найти людей, покушавшихся на Гейдриха! И охота началась.

Ян Кубиш, вконец измотанный, приняв лекарство, спал в кресле у тетушки Марии. Йозеф спал более спокойно в доме Фафки. И по всей Праге, где скрывались вновь прибывшие парашютисты, они спали беспокойно и были настороже.

В квартире госпожи Терезы дремал в кресле полностью одетый лейтенант Опалка. К четырем часам утра он глубоко уснул.

Когда Ян и Йозеф не пришли на заранее назначенную встречу, чтобы обсудить дальнейшие планы, он понял, что что-то не вышло. Сообщения, переданные по радио, это подтвердили. Теперь он был готов к началу террора. Госпожа Тереза первой услышала звонок в квартире дворника внизу. Посмотрев в окно, она увидела отблеск железных касок и услышала рокот голосов.

Она бросилась будить Опалку, но он тоже услышал и застегивал куртку. Она посмотрела на него с ужасом.

– Это может быть всеобщим обыском. Я думаю, это – солдаты, а не гестаповцы.

Опалка знал, что разница между вермахтом и гестапо – чисто теоретическая.

– В тайник – быстро! – сказал он.

Квартира была небольшой: гостиная, столовая, кухня и спальня. Они быстро перешли в гостиную комнату. Ненаблюдательному глазу казалось, что в ней абсолютно негде спрятаться. Круглый стол, стулья, у одной стены – кушетка с деревянными подлокотниками, накрытая полосатым сатиновым покрывалом, две диванные подушки по краям. Над ней на стене висит книжная полка. Справа – небольшой встроенный стенной шкафчик, внутреннее пространство которого используется для хранения щеток и тряпок.

Вместе они приподняли кушетку и отставили ее от стены. За ней оказался еще один стенной шкаф – только чуть пошире.

Опалка залез в него, госпожа Тереза закрыла дверцу и придвинула кушетку обратно на место. Она полностью загородила небольшую дверцу, кроме ее левого верхнего уголка. Установив подушки на верху кушетки, она его как раз закрыла, но это было непрочное прикрытие.

Услышав шум у двери, она обернулась, ее сердце сильно билось. Там стояла ее маленькая дочурка Аленка. Ей было десять лет. Когда гестаповцы пришли за ее отцом, ей было семь. Ее тогда разбудили в это же время, и она видела, как его увели.

Теперь в ее глазах был тот памятный ужас. Этот ужас был таким явным и открытым, что госпожа Тереза тихо заплакала оттого, что ей вновь приходится переживать это унылое и горькое испытание.

Она ласково взяла ее на руки и крепко прижала к своей груди.

– Доченька, – сказала она, – не пугайся. Сядь в кресло, в котором спал дядя Адольф и не говори ни слова, когда солдаты придут делать обыск. Если мы ничего не будем говорить – они скоро уйдут.

В квартире внизу был слышен топот ног. Вся дрожа, она посмотрела по сторонам, нет ли признаков присутствия Опалки.

Поспешив в гостиную, она шепотом сказала над кушеткой:

– Не волнуйтесь! Я уверена, это только солдаты.

Его голос был настоятельным.

– Я забыл револьвер! Он – под подушкой. Есть время взять его?

Она кинулась к креслу, подняла Аленку и перевернула подушку.

Он был там – браунинг-автомат, тяжелый, холодный и опасный. Она схватила его и побежала обратно в гостиную. Отодвинула кушетку, открыла дверцу, сунула револьвер ему в руки.

– Как удачно! – прошептал он.

Почти одновременно она услышала тяжелый стук в дверь и поспешила в прихожую. Проходя еще раз мимо кресла, она заметила его галстук, лежащий на полу у ножки кресла, с которого он упал. Она сгребла его и запихнула поглубже в карман халата. С пересохшим ртом, с тяжелым, как камень, сердцем, она отперла запор и открыла входную дверь.

Снаружи стояли два эсэсовца. Они были в форме, в касках, агрессивны, подозрительны. Мрачно посмотрев, они втолкнули ее обратно в квартиру.

– Что вам угодно? – спросила она. И вся дрожа, стараясь выразить негодование, она резко сказала: – Кроме меня и дочери, никого нет!

Они молча прошли через прихожую. Посмотрели на Аленку, которая ответила прямым, непосредственным детским взглядом.

Пока один осматривал кухню и спальню, второй прошел в гостиную. Госпожа Тереза – за ним. Он открыл дверцу маленького стенного шкафа, потыкал внутри своим ружьем, затем пощупал рукой. Обвел глазами кушетку, задержал взгляд на подушках у одного края. Шагнул к ним, посмотрев при этом на госпожу Терезу. С чувством безнадежного ужаса она метнула взгляд на комод в другом углу. Это остановило его на середине шага.

Подозрительно глядя на нее, он повернулся и начал рыться в ящиках комода. Но не нашел ничего для себя интересного. Он снова оглянулся на подушки, и сердце ее похолодело. Он не должен их трогать! Чего бы то ни стоило – он не должен их трогать! Когда он двинулся мимо нее, она как бы попыталась убрать стул с дороги, но каким-то странным образом он оказался как раз на его пути. Он остановился, и в это мгновение в комнату вошел другой солдат.

– Ничего нет, – сказал он. – Пойдем дальше – кончать с остальными. – Эсэсовец в последний раз посмотрел на подушки.

– Ладно, – сказал он.

Она проводила их до двери и заперла за ними. Стояла, прислонившись к двери спиной. На лбу выступили капли пота. У нее потемнело в глазах. По лицу Аленки она видела, что имеет ужасный вид.

Она попыталась улыбнуться, но вышла такая гримаса, как будто мышцы ее лица застыли от холода.

– Все хорошо, доченька, – ласково прошептала она. – Теперь все хорошо.

Она дождалась, когда внизу хлопнула дверь, и грузовики поехали дальше, и лишь после этого выпустила Опалку из шкафа. Потянувшись, он бросил револьвер на кушетку.

Опалка взял обе ее руки в свои.

– Когда все кончится, – сказал он, – если я буду жив, то приеду и подарю тебе золотой ключик. – Погасив свет, они посмотрели сквозь щель в ставнях. Небо начинало светлеть.

Где-то внизу на дереве пела птичка.

Они вернулись в прихожую. Аленка все еще сидела в кресле и потихоньку всхлипывала.

Обыски продолжались всю ночь. Население оккупированной Европы хорошо с ними знакомо. Люди многократно испытали тот мучительный страх и беспокойство, которые их всегда сопровождают. В намеренном и систематическом использовании для обысков и арестов ночного времени, в часы перед рассветом, было более действенное запугивание, чем гул бомбардировщиков над головой. Такой же пронзительный ужас вызывает только стук сапог палача, направляющегося по длинному коридору к камере смертников. В ту ночь звезды над шпилями пражских башен и над невидимой паутиной радиоволн были жесткими и холодными. В ту ночь резкий голос Пражского радио был суров и беспощаден. Кто-то дорого заплатит за это поругание!

Были переданы специальные инструкции для жителей Праги.

Гражданским лицам запрещается выходить из своих домов с 9 часов вечера 27 мая до 6 часов утра 28 мая.

Все публичные бары, кинотеатры, театры и прочие общественные заведения закрываются.

Движение всего общественного транспорта прекращается.

Всякий, застигнутый на улице во время комендантского часа и не остановившийся по требованию, будет застрелен на месте.

Ян проснулся в половине шестого. Он спал, согнувшись в кресле, в квартире Моравец. Тело его затекло и все болело.

Чувствовал он себя по-прежнему крайне подавленным. Рана в груди ныла, забинтованный глаз пульсировал под повязкой. Он посмотрел на холодный серый свет в окне, потом – на свое унылое отражение в зеркале в ванной. Пощупал пальцами свое одутловатое, распухшее лицо. В Праге, просыпающейся в то утро под чистым июньским небом, начинался новый день террора.

Люди включали радио и узнавали о том, что произошло за ночь.

Так они узнали о начале казней. В первых сообщениях по радио назывались имена пятерых человек, не имевших никакого отношения к сопротивлению. Они были казнены за то, что пустили на ночлег незарегистрированных лиц.

Ян прошел в кухню. Тетушка Мария была уже там. В халате и домашних тапочках, она готовила кофе. Никогда прежде он не замечал, что у нее такие седые волосы. Она улыбнулась ему.

Говорила полушепотом, как говорят ранним утром, когда остальные в доме еще спят.

Она спросила, что они в это время делали в Англии.

Он понял, что она думает о своем сыне, который служит в английских ВВС. Интересно, на каком из замаскированных аэродромов они базируются? Сидит ли он на дежурстве в одном из тех домиков вдоль трассы, следя за возвращением черных бомбардировщиков из ночных рейдов? Или спит в продуваемом ветром разборном бараке, а дежурный капрал уже совершает обход и кричит: «Подъем!»

Он пытался рассказать ей о жизни в Англии. Как одни жители в городах считают число жертв воздушных налетов, а другие, глядя на свои разрушенные дома, не знают, что с ними будет дальше. Он рассказал также, что в некоторых частях страны люди вряд ли вообще знают о том, что идет война. Рассказал об одном знакомом ему месте – деревне под названием Айтфильд. Они с Йозефом не раз бывали там в гостях у семьи Эллисон. Их дом стоит на краю деревни – рядом с полем. К нему ведет по огороду длинная дорожка. Из окна комнаты, в которой спали они с Йозефом, видны просторы полей, и как раз в это время утром пятнистые черно-белые коровы начинают мычать, требуя, чтобы их подоили. Теперь все это казалось таким далеким.

Они поговорили еще немного, и затем Ян сказал, что после завтрака он уйдет.

Она с удивлением оглянулась на него, держа кофейник в руке. Но почему? Здесь он – в безопасности. С пораненным лицом его могут узнать.

Он объяснил, почему должен уйти. Немцы немедленно наведут исчерпывающие справки о том велосипеде – это самая верная улика. Каким-то образом они могут связать его с тетушкой Марией. Если они застанут его в ее квартире, у нее не останется никаких надежд. Без него она сможет сказать, что велосипед был утерян или украден. Они могут не поверить, но, по крайней мере, будет какой-то шанс. Он говорил спокойно, для него вопрос был решен. Когда люди пойдут на работу, он смешается с ними. В спецодежде он не будет выделяться среди железнодорожников. Повязку с глаза можно снять, а фуражку надвинуть на лоб. Он это обдумал и решил, что будет безопаснее для всех, если он уйдет. Хорошо зная Яна, она не стала его отговаривать.

Он сказал ей также, что на три часа дня назначена встреча. После этого с ним должно быть все в порядке. В любом случае, она уже приняла на себя слишком большую долю опасности.

Выходя на улицу, чтобы влиться в тонкие ручейки рабочих, выходящих из своих домов и сливающихся в небольшие группы на трамвайных остановках и у пешеходных переходов, он слышал звуки радио, доносящиеся из разных квартир. Из этих обрывков нетрудно было понять содержание всего объявления.

«В связи с покушением на жизнь рейхспротектора постановляется:

Во всем протекторате Богемии и Моравии для гражданских лиц объявляется режим чрезвычайного положения, который начинает действовать немедленно.

Всякий, укрывающий преступников или оказывающий им содействие, а также имеющий сведения о личности или приметах преступников и не сообщивший их в полицию, будет расстрелян вместе со всей семьей.»

Радио повторяло это объявление каждый час.

Ян шагал в ряду других рабочих. Его спецодежда предполагала, что для того, чтобы не привлекать внимания, надо идти к железнодорожному вокзалу. Он слился с потоком пешеходов, идущих в том направлении.

На вокзале было много народу, стоял шум и гам. Он ходил взад-вперед по залам ожидания, помещениям билетных касс, по возможности стараясь держаться раненой стороной лица к стене. Взял какую-то газету из мусорной корзины, нашел место на лавочке, где люди садились, чтобы съесть свои бутерброды. Он сидел, частично прикрываясь газетой, иногда притворялся спящим, при этом так держал руку, прикрывая раненый глаз, будто подпирает ей голову. Во время обеденного перерыва он вышел и присоединился к бригаде рабочих-железнодорожников, которые, сидя на бревнах, ели хлеб с колбасой. Он старался держаться от них поодаль, чтобы его не узнали, и в то же время достаточно близко, чтобы со стороны казалось, что он с ними.

Ближе к трем часам он так устал от всех этих уверток, что с большим облегчением отправился пешком к дому номер 1837 по Епископской улице. Он дождался, когда на улице никого не было, и нажал на звонок. Молодой работник сопротивления, с которым он был немного знаком, впустил его в дом, и он увидел, что ждет его только дядюшка Гайский. Его глаза за большими очками в роговой оправе выглядели утомленными и покрасневшими. Он устало поздоровался с Яном. Больше никто не пришел.

Все должны оставаться в укрытиях, пока все это не кончится.

Им было практически нечего сказать друг другу. Ян считал, что они загубили все дело. Дядюшка Гайский удивленно посмотрел на него и сказал, что, насколько он слышал, Гейдрих – в критическом состоянии. Если бы его состояние не было тяжелым, то нацисты несомненно хвастались бы в каждой передаче новостей, что покушение не удалось.

Он сказал, что полки эсэсовцев и вермахта окружили и оцепили целые кварталы в районах Либен и Винограды. Они чуть не нашли Опалку, а двум новым парашютистам пришлось почти час провисеть снаружи светового люка.

Этой ночью обязательно будет еще больше обысков. Комендантский час начинается с девяти часов, и всех, кто окажется на улице после этого часа, будут убивать. Ян с горечью спросил, куда ему деваться на ночь.

Дядюшка Гайский посоветовал ему вернуться к Огоунам. Есть одно надежное укрытие прямо в центре Праги. Оно будет готово завтра. Если все будет хорошо, то он снова свяжется с Яном, и можно будет туда перебраться.

Дядюшка Гайский ушел первым, а за ним, через некоторый промежуток времени, вышел Ян. Он вернулся на вокзал. Там, среди толпы, он чувствовал себя в большей безопасности, чем в каком-либо другом месте. Но когда рабочие стали расходиться по домам, он понял, что дольше оставаться здесь становится опасно.

Он ушел с вокзала и стал бродить по улицам, обдумывая со всех сторон идею возвращения к Огоунам. Это казалось неправедным по отношению к ним, но к кому еще он мог обратиться?

Анна приняла бы его, но ее квартира – под наблюдением. Неизвестный, к тому же – мужчина, наверняка привлечет внимание.

Он без необходимости подвергнет ее опасности. В самом деле, больше некуда было идти, кроме как к Огоунам. Куда бы он ни пришел, он будет рисковать жизнью всех, с кем встретится.

Можно было бы воссоединиться с Йозефом – он почти наверняка в доме Фафки с Либославой, но гораздо безопаснее им в данное время оставаться порознь. Тот факт, что нападение произвели два молодых человека, хорошо известен. Поэтому он решил дойти до дома Огоунов и посмотреть, что там делается. Если все тихо, можно будет попытаться. Он дождался темноты и лишь тогда свернул на их улицу. Вокруг не было ни души, все выглядело совершенно нормально.

Он позвонил, как обычно: три коротких звонка и один длинный. Через несколько секунд дверь тихонько открылась. На пороге стоял профессор. По его лицу было видно, как он обеспокоен.

– Входите, – просто сказал он.

Ян прошел в комнату. Госпожа Огоун поднялась с кушетки с перепуганным лицом. Увидев Яна, она прошептала:

– А мы ждем нового обыска… – и замолчала, глядя на мужа и ожидая, что он скажет. Ян стоял посреди комнаты, глядя на них по очереди.

– Они окружили наш квартал прошлой ночью и всюду искали, – тихо сказал профессор. – Приходили сюда. Мы слышали, они будут продолжать обыски.

Ян смотрел на них по очереди. Они очень хорошо к нему относились, и теперь он понимал, что ему не следовало приходить сюда.

– Вы – мое последнее пристанище, – медленно сказал он. – Дальше идти некуда. Но я понимаю…

Установившееся молчание было почти осязаемым. Слова были не важны. Ян понимал, что, если нацисты на мгновение заподозрят этот дом, они убьют всех. На пожилом человеке, стоящем перед ним с усталым лицом, лежало бремя этой ответственности. Ответственности за жену, которую он так любит, и за двух сыновей-спортсменов, которыми он так гордится. Поэтому он должен был решать не только за себя, но и за них.

Профессор Огоун смотрел на фигуру в помятой темно-синей спецодежде. Он видел израненное лицо, заметил черты страшной усталости и отчаяния и понял вдруг, что если он выставит за дверь этого молодого человека, то навсегда перестанет уважать самого себя. Он принял это по своей собственной доброй воле. В данную минуту он не мог уйти от этой страшной опасности.

– Сын мой, – спокойно сказал он, – ваша миссия выше нашей, и поэтому ваша жизнь стоит дороже. Оставайтесь с нами.

Ян сел на кушетку. Госпожа Огоун, ободренная отвагой своего мужа, села рядом и положила руку ему на колено.

– Ну, теперь все в порядке, – мягко сказала она. – Вы, должно быть, голодны. Я дам вам поесть.

– Ваш друг в безопасности, – сказал профессор. – Он у Фафки. Госпожа Фафка приходила к нам сегодня утром. Он оставил патроны у нас в кармане пальто.

– Но ведь был обыск?.. – произнес Ян.

– Они искали людей, а не патроны, – сказал профессор. – Причин подозревать нас у них не было. Они заглянули во все комнаты, в шкафы, искали под кроватями. Смотрели не все подряд.

– Вы знаете, что случилось? – спросил Ян.

– Только то, что сообщают по радио и в газетах.

– А что с кепкой? – спросил Ян. – Я прошу прощения, что взял ту кепку.

Профессор Огоун кивнул.

– Да, мы знаем. Сначала мы забеспокоились, потому что все знают, что наш младший сын ходил в ней в школу. Но мы нашли кусок ткани из верблюжьей шерсти от подкладки пальто госпожи Огоун, а у нас есть друг – портной. Он сделал точную копию.

Не беспокойтесь. Мы ее немножко испачкали, и никто не заметит разницы.

Госпожа Огоун принесла тазик с горячей водой и щипчики.

– Ложитесь на кушетку, а я посмотрю, нельзя ли вытащить остальные осколки.

В течение двух часов своими мягкими пальцами она ощупывала и промывала его раны. В это время они решали, где ему спрятаться в случае повторного обыска. Ян думал об этом еще до прихода к ним. Окно в кухне было закрыто в целях светомаскировки листом картона, отстоящим на два сантиметра от стекла. Если открыть окно, он может стоять на подоконнике снаружи в темноте, закрытый светомаскировочным картоном. Более того, можно придвинуть к окну шкаф, и повесить внутри пальто. Тогда можно обмануть нацистов, направившись сразу к шкафу, чтобы достать из карманов документы. Если Ян будет спать в комнате в большом кресле, то он сможет занять такое положение за несколько секунд.

Они согласились с таким планом и несколько раз прорепетировали. После нескольких проб время всей операции от момента объявления тревоги до момента, когда Ян был спрятан, составляло всего двадцать пять секунд. Во время последней репетиции профессор Огоун вдруг остановился и печально посмотрел на Яна.

– Надо же, в какую глупую игру для взрослых нам приходится играть, – тихо сказал он.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю