Текст книги "Неприкаянная. Жизнь Мэрилин Монро"

Автор книги: Адам Бревер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Середина лета 1956-го: Нью-Йорк и Вашингтон, округ Колумбия

Она не хотела, чтобы он отправился в тюрьму, но всегда советовала Артуру не сотрудничать с Комитетом, пусть это и означало нарушение предписаний Конгресса. Вечером накануне отъезда в Вашингтон, где Артуру предстояло давать показания, в их квартиру в надежде склонить Артура к сотрудничеству явился Спирос Скурас, президент компании Twentieth Century-Fox. Он предложил выход: пообещал убедить некоторых знакомых ему конгрессменов смягчить позицию, если Артур пойдет на компромисс и выступит с заявлением, в котором поблагодарит Комитет за предоставленный шанс осознать прежние ошибки и перед председателем Конгресса Уолтером засвидетельствует, что рад возможности восстановить свою любовь к Америке и что он теперь боится тех людей, коими когда-то восхищался. Мэрилин наблюдала за всем этим из бара, потягивая скотч и вынося время от времени коньяк Скурасу.

Артур вскипел.

Она отлично понимала, что единственная причина, которая могла привести к ним Скураса, заключалась в их скором браке и, как следствие, падении рыночной привлекательности как самой Мэрилин, так и картин с ее участием. Видимо, осознав, что его усилия успехом не увенчаются, Скурас быстренько прервал беседу, подхватил пальто и позволил Артуру проводить его до лифта. Оставшись одна, Мэрилин плеснула себе еще немного скотча. Быстренько, маленькими глотками, выпила, пока Артур не вернулся. Скотч разлился внутри горячей волной. Тогда она налила еще. Надеясь, что эффект будет таким же.

После слушаний Артур немногословен. Он и его адвокат Джо Рау вернулись в квартиру последнего, где Мэрилин провела весь день с женой Джо Оли вдали от Вашингтона, прессы и того, в чем Артур усматривал ненужное давление. Мужчины вернулись с таким видом, словно никаких слушаний и не было, словно было лишь некое затруднение, предшествовавшее ее и Артура предстоящей поездке в Англию в конце недели. Ей лишь удалось узнать, что его расспрашивали о некоторых подписанных им обращениях, о праве Эзры Паунда писать свои стихи и об использовании Артуром Пятой поправки, когда его попросили подтвердить коммунистические симпатии коллег-писателей. Джо Рау рассмеялся, сказав, что всего этого можно было избежать, если бы Артур позволил Мэрилин попозировать перед фотографами в Капитолии вместе с председателем комиссии Уолтером. Но она была рада, что Артур не смеялся. И даже еще больше рада тому, что он не отказался от борьбы. Он потратил столько энергии, пытаясь защитить ее от всего этого, был так занят, присматривая за ней, что даже не заметил, чего ей стоила притворная бодрость. Как фанатик, сидящий у ринга и орущий: «Врежь ему еще! Выруби!»

Середина лета 1956-го: Саттон-плейс, 2, Нью-Йорк

С тобой желает встретиться раввин Голдберг, прибывший по поручению синагоги «Мишкан Израиль», что в Нью-Хейвене, в твоей квартире на Саттон-плейс. У входной двери на восьмом этаже он останавливается, слегка запыхавшийся, с сумкой в руке, связкой книг под мышкой: «Что есть еврей?», «История евреев», «Справочник по еврейскому вопросу», «Руководство ЦКАР по обращению в иудаизм», – текстами, которые он предлагает каждому, кто желает обратиться в иудейскую веру. Ты приносишь ему чаю, вы устраиваетесь в гостиной: раввин на диване, ты – в коричневом кресле. Окно открыто нараспашку; летом в квартире очень душно. Он смотрит на тебя, кивая со слабой улыбкой, и невозможно понять, что он о тебе думает. Это немного смахивает на прослушивание, на которое ты пришла, не имея на руках текста, и не очень ясно, как тебя оценивают. Ты никогда до этого не была тет-а-тет с раввином, и твое первое впечатление, что по манере держаться он – вылитый бизнесмен. Ты ерзаешь, то вытягивая, то скрещивая ноги. Наконец ты прерываешь молчание:

– Что ж, добро пожаловать.

– Да, – отвечает он, – добро пожаловать.

– Может быть, начнем? – говоришь ты.

Он откидывается назад, разводит руки в стороны вдоль спинки дивана – почти на всю его длину. Говорит, что хочет, чтобы ты не испытывала никаких неудобств; мы, мол, всего лишь немного поболтаем, проведем, так сказать, ознакомительную беседу.

– Давайте начнем с основных вопросов. Почему вы хотите поменять веру?

Ты выпрямляешься, потому что знаешь ответ, и объясняешь: потому, мол, что я собираюсь выйти замуж за Артура, а он… ну, сами понимаете. Раввин Голдберг кивает, затем говорит, что, согласно традиции, брак не может рассматриваться как единственная причина для обращения в иудейство; истинной причиной должно быть непреодолимое желание идентифицировать себя как еврея и быть частью общего будущего, и он хочет знать, понимаешь ли ты, о чем он толкует. Теперь уже ты киваешь – на углу Восточной Пятьдесят седьмой улицы воют сирены, – но не знаешь, как ответить, потому что никогда не думала об этом в таком плане. Раввин, должно быть, замечает твое смущение, потому что идет на попятную:

– Если позволите, мисс Монро, я хотел бы спросить следующее: из какой именно веры вы хотите перейти в иудейство?

– Из какой веры? – переспрашиваешь ты.

– Когда вы проходите обряд обращения, то переходите из какой-то одной веры в какую-то другую.

И ты вспоминаешь, как двоюродная бабка, миссис Мартин, водила тебя в фундаменталистскую церковь в Комптоне, но ты тогда была совсем маленькой, и происходило это все помимо твоей воли; если бы ты могла тогда отказаться, то ни за что бы не согласилась. Поэтому ты смотришь на раввина Голдберга, терпеливо ожидающего твоего ответа, и все что ты можешь, это ответить вопросом на вопрос:

– А никакая не может быть этой какой-то?

27 июля 1962-го: «Сal Neva Lodge», Кристал-Бэй, Невада

Рассказывая о Мэрилин Монро, Ли Страсберг сказал: «Ее прошлое не обязательно должно было разрушить ее; оно могло даже стать частью лексикона и техники нового искусства».

15 ч 50 мин

На столе без какого-либо особого порядка выстроены в линию пластиковые (где-то – прозрачные, где-то – зеленые) пузырьки:

* нембутал

* декадрон фосфат

* хлоралгидрат

* секонал

* Rx 80521

* Rx 80522

* Rx 13525

* Rx 13526 (двойная доза)

Она точно не знает, что это, помнит только, что одни – из аптеки Шваба в Беверли-Хиллз, другие – из Рецептурного центра на Уилшире.

Она вновь проигрывает в голове разговор с Фрэнком. Сводит его к другому варианту, который заканчивается не тем, что он уходит, советуя ей отдохнуть и заверяя, что все будет в порядке и он за ней присмотрит. В новой версии она уже не так осторожна и признается, что должна исчезнуть ненадолго. Объясняет, что если «Неприкаянные» выглядели неким бегством от прежней Мэрилин Монро, то спустя год, в последней картине «Что-то должно случиться», она вновь вернулась к старой жизни (в которой присутствует и Джо), шагнула в привычный образ, как будто ее продолжительное отсутствие было всего лишь глуповатой выходкой девчонки-подростка. Надо было сказать Фрэнку, что иногда ей кажется – это ее последний шанс, потому что контролировать Мэрилин Монро, как раньше, становится почти невозможно: она становится ею. Сказать, что вне зависимости от семейной истории или статуса, все мы порой расклеиваемся; все мы в какой-то момент, стоя на краю, теряем уверенность в том, что сможем удержаться, и вынуждены то здесь, то там считаться с нашей слабостью. Вот и она сейчас – на краю. И еще ей следовало сказать ему: она читала в какой-то газете о том, что сильнейшее землетрясение может сбить землю с оси, и пусть земля продолжит крутиться по-прежнему, в результате катастрофы каждый день будет укорачиваться примерно на миллионную долю секунды, и что практически для всех это ничего не будет значить, за исключением разве что тех, для кого миллионная доля секунды значит все. Для нее даже одна миллиардная может иметь значение. В переигранном разговоре она говорит, что именно поэтому и приехала сюда, что исчезновение даже на уик-энд может помочь ей ухватиться за эту миллионную долю. Скакать на неоседланной земле, вцепившись в поводья, пытаясь обойти даже малейшую кочку.

Взгляд на озеро напоминает, какая она маленькая. Напоминает о том, что ты – лишь осколок чего-то в разы большего, чем ты когда-либо можешь стать.

16 ч 50 мин

Едва она ступает на крыльцо, как дверь сама закрывается у нее за спиной. Она идет бочком, не останавливаясь ни на мгновение, ни на секунду не отводя глаз от озера. Через солнечные очки оно выглядит еще более зеленым. Даже когда деревянный настил поворачивает к домику, она по-прежнему смотрит на озеро Тахо. Для этого достаточно лишь повернуть шею.

Она с удовольствием сходила бы к холму за автострадой, где растут полевые цветы. Быть может, нарвала бы маков, принесла в домик, поставила в вазу. Вдохнула бы в комнату новую жизнь.

Она спускается с настила на щебень, ощущая, как прогибается последняя деревянная дощечка. Дорога твердая и жесткая. Внизу, у берега озера, все устлано полями цветов, кое-где затененными толокнянкой и другими кустарниками, но в большинстве своем видных отчетливо и ясно. Они кажутся такими невозможно далекими.

Она даже холма не видит.

– Мисс Монро?

Крупный мужчина в темных брюках и свежей рубашке с короткими рукавами снимает солнечные очки. Опускает их в нагрудный карман, оставляя на виду лишь одну серебристую дужку. Говорит, что работает на «Cal Nova». У него широкое, непроницаемое лицо. От него пахнет сигаретами. Личная охрана, говорит он, для гостей мистера Синатры.

– Вам поручено присматривать за мной?

– В некотором смысле.

– Фрэнк велел вам проверить, все ли у меня в порядке?

– А у вас все в порядке? – спрашивает он.

– Да, – кивает она. – Все в порядке. Все просто прекрасно. Позади него – дом, боковая сторона которого выходит к «Круговому бару». Она чуть сдвигает очки, щурится.

– Я думала, отсюда будет виден холм.

– Холм?

– Тот, что на другой стороне улицы. Я видела его, когда приехала.

– А, тот, что за 28-й автострадой? Вам надо обойти этот дом, тогда и увидите. Тогда он будет почти прямо перед вами.

– Правда? Но я видела его чуть раньше со своего крыльца.

Он внимательно осматривается. Держится настороже, словно ожидает чего-то.

– Нет, – говорит он. – Только с той стороны.

Она оглядывается, но цветы уже не вызывают интереса.

– Может, вы проводите меня туда. Через дорогу. Просто взглянуть на холм. Мне бы хотелось его увидеть. Там есть то, что мне нужно.

– Там могут быть люди.

– Так они ведь везде. Люди.

О’кей, говорит он, но так, словно дает понять, что это не лучшая мысль. Снова надевает солнечные очки. Кашлянув в кулак, вытирает ладонь о брючину. Мне объяснили, говорит он, мол, вы не хотите, чтобы вас беспокоили, но раз уж таково ваше желание…

Она говорит, что ее никто не беспокоит. И таково ее желание.

В Лос-Анджелесе, когда она улетала утром, было тепло, но здесь еще теплее. И все равно воздух немного резче, немного свежее, он словно пронизывает ее вместо того, чтобы окутывать. В воздухе запах сосен, а когда ветер дует с юга, она улавливает запах озерной воды, чистый и без всяких примесей, потому что – пусть это и странно – даже все чистое имеет свой запах.

Она ощущает себя стебельком, с которого вот-вот слетят лепестки. Слегка поворачивает голову, открываясь ветру. Да, сильный порыв вполне мог бы ее свалить.

Гигантская парковка «Cal Nova» тянется до самой дороги. И вот отсюда она уже может видеть гребень холма. Телохранитель ошибался. Здесь никого нет. Еще несколько шагов – и ей кажется, что она видит пятнышки цветов, которыми усыпан склон. Пойти дальше? Подумав, она останавливается.

– Вы никого там не видите, наверху?

– На холме?

– Да, на одной линии с нами.

Он пальцем приспускает очки на нос. Долгим, изучающим взглядом обводит вершину склона.

– Нет. Ничего не вижу. Но если бы там что-то и было, не уверен, что увидел бы. Расстояние довольно-таки приличное.

– Я что-то видела раньше. Когда приехала.

– Ветер колышет деревья, наклоняет по-всякому. Может, вам что-то и показалось.

Она качает головой:

– Нет. Я видела кое-кого. Человека.

Она умолкает. После того, что сказал ранее Фрэнк, ей не хочется говорить, что это был Джо.

– Даже и не знаю, что вам ответить. Может, какой-нибудь зевака или фотограф. Не знаю. Мы слышали, что люди пытаются делать снимки оттуда. Но вам не о чем беспокоиться. Даже если там кто-то есть, вы были слишком далеко и казались ему лишь пятнышком.

Джо здесь нет. Но она видела его, когда приехала. Она уверена в этом.

Телохранитель говорит, что может послать туда кого-нибудь, если она беспокоится или чувствует угрозу, но, на его взгляд, там все чисто.

Все в порядке, отвечает она. И вообще, ей хочется просто нарвать цветов. Собрать букет. Она говорит, что очень любит калифорнийские маки и на территории Невады их, наверно, можно рвать вполне легально.

– Может, проводите меня туда, и я поищу?

– Могу попросить прислать вам их в комнату.

– Нет… Я хотела бы сама.

Они идут по периметру стоянки, заглядывая под кусты, и она бросает последний взгляд на холм. Ей кажется, она улавливает какое-то движение за деревом у самого гребня, там, где сосны искривляются в некоем подобии полуулыбки. Быть может, это Джо. Быть может, он выглянул на секунду и снова спрятался за высокой, неуклюжей сосной.

Она опускается на колено. Наклоняется вперед, приседает и отводит в сторону куст толокнянки, отчего красная кора на нем частично отслаивается и завивается. Телохранитель ожидает позади, чуть в сторонке, не обращая на нее никакого внимания. С той прогалины, на которую она вышла, взлетает колибри и на какое-то мгновение зависает над ней. Птичка бьет крыльями, грудка ее то опускается, то вздымается, и кажется – она застыла на месте, словно через нее только что прошел электрический разряд. Едва заметив Мэрилин, колибри уносится прочь.

Одной рукой придерживая куст толокнянки, она тянется другой за несколькими стебельками мака и выдергивает с такой силой, что они хрустят. Запах цветов приносит облегчение, и пусть изначально он едкий, в нем чувствуется чистота, хотя и не совсем приятная, – чего-то такого, что выросло не из грязи.

Она собирает цветы в пучок, прижимая букет к груди. Оглядывается на телохранителя. Один из стебельков легонько касается ее щеки. Всего лишь дуновение, не больше, но ей кажется, будто она вдохнула в себя все растение. И она чувствует, как оно наполняет ее, проходит по венам, закачивается в сердце. Кажется, в ней ему самое место, словно она сделана из стекла, но не хрупкого, а чистого, ясного, прозрачного, и ощущение это ей хочется сохранить навечно.

Чистая. Прозрачная. Не имеющая формы.

Всего лишь пятнышко в толпе.

1957–1960

Выдержки из пресс-релиза кинокомпании «United Artists» к выходу фильма «Неприкаянные»

«Я хочу выжить, – откровенно говорит о себе актриса. – Я смотрю в будущее. Я хочу оставаться долго-долго, а значит, не должна останавливаться в профессиональном смысле. В Голливуде на талант любят клеить ярлыки. Ты такой или ты этакий! Если я смогу не остановиться, это не позволит, чтобы на мой талант наклеили какой бы то ни было ярлык».

Пиар-кампания

Прогулка верхом:

Парочка катается по городу верхом (девушка должна быть привлекательной блондинкой). У них – афишка следующего содержания: «Мы идем смотреть картину, которая взрывается любовью. Это «Неприкаянные» – теперь и в «Бижу»!

Пиар-кампания

Найди двойника ММ

Многие девушки считают, что они похожи на Мэрилин Монро – самую выдающуюся экранную личность нынешнего десятилетия. Начните поиски местного «двойника» Мэрилин Монро с размещения объявления в вашем вестибюле или вашей газете! Победитель и участник, занявший второе место, получит шанс появиться в шоу на местном телевидении, о них расскажет газета, их ждут – обед в лучшем ресторане, мастер-парикмахер в салоне красоты и цветы от флориста.

Август 1957-го: Пятьдесят седьмая Восточная улица, 444, Нью-Йорк

Он говорит, что думает о своем рассказе «Неприкаянные», том самом, который написал в невадской пустыне. Они сидят на диване в нью-йоркской квартире. Мэрилин прижимает к животу подушку. Врачи уверяли, что лекарства снимут любую возможную боль. А если она что-то и почувствует, то это только лишь воображаемые симптомы. Объяснения вроде бы логичные, но все равно ощущение такое, будто матку режут ножом. Она смотрит на горящую свечу. Ей кажется – в комнате пахнет чем-то горелым. Но нет, это только обугленная спичка, которую она уронила, подумав, что пламя обожжет пальцы.

Рассказ, говорит он, это своего рода отклик, попытка найти значение в окружающем его пейзаже и людях. Он вспоминает озеро Пирамиды, почти мираж посреди лунного ландшафта. Потом были Рино и отель «Mapes», зал клуба «Nevada» с колышущимся в воздухе свежим дымом и журчанием льющейся выпивки, выстроившимися вдоль стены высокими, по грудь, музыкальными автоматами, путь к которым преграждали мужчины, чьи пиджаки висели на спинках стульев, и женщины в блузках-безрукавках, беззаботно и молчаливо тянущие рукоятки автоматов, – унылая сцена, странным образом диссонирующая с яркими узорами ковра и бархатными обоями эпохи салунов…

Он протягивает к ней руку. Она по-прежнему прижимает к животу подушку, но кладет ноги ему на колени.

Артур все говорит и говорит. Говорит, что в первую очередь ему надо было выписать людей. Изувеченных стариков-наездников, ни на что уже не годных и живущих в заброшенных серебряных шахтах, выпрашивающих голливудские журналы с голливудскими киношными ковбоями на обложке и не желающих признавать, что настоящими-то были именно они; трудяг с ранчо, пытающихся найти место в модернизирующемся мире и отказывающихся работать за зарплату – только за жалованье; свежих, шестинедельных разведенцах, приезжающих незнамо зачем и проживающих жизнь в ожидании чего-то лучшего, что должно быть где-то рядом, за углом. Люди отчаянно пытались встроиться в это место, но обнаруживали, что еще больше отчуждаются.

– Немножко похоже на Голливуд, – говорит она.

– Немножко.

Она знает – он ведет к чему-то, и надеется, что он промолчит об операции. В конце концов, вряд ли это можно назвать выкидышем, поскольку у нее почти сразу же диагностировали трубочную внематочную беременность. С тех пор она не сказала ему об этом ни слова, а он, должно быть, когда чувствует, что она думает об этом, отводит глаза. Большую часть времени он проводит у себя в студии, а когда выходит, они говорят о пустяках, держатся на поверхности, как будто так может продолжаться вечно. Такая вот правильная пара Иисусов.

Артур говорит, что переделывает «Неприкаянных» в сценарий и при этом держит в уме ее. После того как рассказ напечатали в «Esquire», уже несколько человек сказали ему, что видят Мэрилин в роли Розлин. Ее это вполне устраивает. Идеальная роль, чтобы освободиться от навязанного ей типажа, продемонстрировать внутренний мир и сломать образ легкомысленной блондинки, в котором люди хотели бы видеть ее и дальше.

И потом, позже, думая о том вечере, она не вспомнит ни искренности, звучавшей в его голосе, слегка дрожавшем, будто он делал некий подарок, в котором и сам не был уверен, ни напряжения в шейных мышцах, выдававших то усилие, которого ему стоило не отвернуться. Зато она вспомнит паука в углу стены, напротив которой они сидели, как они одновременно заметили движение; вспомнит, как Артур достал салфетку из коробки на краю стола, как ее ноги соскользнули на пол, когда он поднялся, как он подошел к углу, привстал на цыпочках и накрыл паука смятой салфеткой, как собрался было раздавить его, но вместо этого взял и остановился в нерешительности посредине комнаты, глядя на нее, и не зная, что делать с этим пауком…

Октябрь 1959-го: отель «Beverly Hills», Лос-Анджелес

Она нервничает в ожидании Артура: когда же он вернется и что скажет? Удалось ли убедить его согласиться на роль? Они остановились в отеле на побережье, и она целый день не выходит из гостиной, ограничившись одной таблеткой, от которой никакой пользы. Артур открывает, наконец, дверь и входит. «Расскажи мне все!» – говорит она. Нет, не говорит – требует. Она хочет знать, что же сказал Кларк Гейбл. Согласился ли сняться в картине? После того как на фильм подписался Хьюстон, Артура вызвали в Лос-Анджелес – чтобы он попытался договориться с Гейблом. Она расхаживает по комнате. Берется за шторы. От света сразу начинает болеть голова. Она в последний раз смотрит в сторону океана – всю жизнь наблюдала за этими волнами, сначала откатывающимися, а потом с ревом возвращающимися. Но до берега далеко, почти восемь миль, и он не может принести ни покоя, ни смягчения боли. Она с неожиданной силой задергивает шторы.

Артур говорит, что все прошло хорошо.

– Вообще-то даже лучше, чем хорошо.

Она говорит, что по его лицу этого не скажешь.

– Съемочная площадка. Никак не могу к ней привыкнуть.

– Но он согласился?

– Пришлось убеждать.

– Так он согласился?

– Сказал, что думал, это будет вестерн, но потом понял, что нет, не вестерн. Сказал, что так и не уразумел, как это все понимать.

– Что ты ему сказал?

– Не знал, что сказать. Как будто онемел. Только смотрел на него и думал, что вот этот парень – Гэй Лэнгленд, и как же мне объяснить ему это, независимо от того, вестерн это или нет.

Она садится на диван, потом вскакивает. Ей не терпится узнать, чем же все кончилось.

– Я сказал ему, что это как бы восточный вестерн, и он вроде как усмехнулся, а я еще больше разволновался. Сказал, что это не про хороших и плохих парней, и не про зло, что есть в хороших парнях, что это только жанровые условности, а наша история – экзистенциальная, она про то, как так называемая бессмысленность жизни приводит нас туда, где мы все и оказываемся в конце. Сказать по правде, Мэрилин в какой-то момент даже пришлось остановиться, потому что я уже и сам не совсем понимал, о чем толкую.

Приподнявшись на цыпочках, она кладет руки ему на плечи. Приникает к нему, сжимая пальцы. Живот напрягается. Она заставляет себя говорить медленно, сдержанно:

– Артур, бога ради, он согласился?

Он смотрит на нее почти виновато, как будто его только что отчитали.

– Да. Сказал, что он это сделает.

Она радостно взвизгивает, и это настоящая радость – забытое, почти незнакомое чувство. Сердце колотится, она танцует на месте, и улыбка у нее получается такая широкая и неуклюжая, что слезам не остается места.

– Обожаю Гейбла. – Она обнимает мужа. – Мне было лет, наверно, десять, когда я в первый раз увидела его в «Сан-Франциско», а потом, через несколько лет, он просто очаровал меня «Унесенными ветром». Я всю жизнь перед ним преклоняюсь. Он мой кумир. О таком можно только мечтать! И вот мечта сбывается!

– Я же говорил: ты этого достойна.

Она целует его в лоб и возвращается к окну. Раздвигает шторы, выглядывает, представляет, что видит берег. Видит зарождающуюся маленькую волну – накатывающую, сражающуюся с волноломами, неуступчивую. Волна подымается, вскидывает гребень, бросается вперед – и только тогда касается берега…