Текст книги "Ворон"

Автор книги: Абдола Кадер

13. Фарс о корове

Много лет минуло с того моего первого урока, и я за это время прочитал почти все серьезные нидерландские книги, которые мне следовало прочитать.

Иногда, когда мне хочется задержаться на том или ином тексте, я пытаюсь перевести его на персидский. У меня нет читателей, понимающих этот язык, я делаю это для себя.

Недавно я перевел «Фарс о корове» амстердамского драматурга Гербранда Адрианса Бредеро – жемчужину литературы Золотого века.

Это забавная история о коварном, наглом мошеннике и глупом крестьянине. Мошенник украл корову у крестьянина, после чего исхитрился продать скотину ее законному владельцу:

 
Мне, милый друг и господин,
Сюжет украсить нет причин.
Коль не по вкусу эта пьеса,
Перо мое тому виной,
И в лучшие стихи порой
Изъян, бывает, закрадется.
 
 
Не мудро поступает тот,
Кто слабости не признает.
Я написать шедевр старался,
Но, если он совсем плохой,
Прости меня, читатель мой,
Коль фарс мой не удался.
 

Разумеется, я не мог самостоятельно перевести текст, написанный на амстердамском диалекте семнадцатого века. Мне помог в этом Харри. Он – фотограф и сделал серию портретов амстердамских продавцов и магазинов. По его мнению, историю города лучше всего можно продемонстрировать, показав изменения, произошедшие с его магазинами.

– За прошедшие десять лет многие иммигранты открыли новые магазины. Я уверен, что являюсь свидетелем поворотного момента в истории города. Я только что запечатлел целый ряд ночных магазинов, ресторанов восточной кухни, афганских бакалейных лавок, марокканских пекарен, иранских кафе с кальянами, а еще турецкий хлеб, пахлаву, большие арбузы и много всякой всячины.

Фотографии он продает муниципалитету и редакциям газет.

– Твой магазин отличается от других. Он расположен в особом, историческом, амстердамском здании. И твоя вывеска завершает картину, – говорит Харри.

Он сделал отличную фотографию, на которой я стою перед магазином: «Поставщик кофе Рэфик Фоад».

Фотографию напечатали в «Амстердамской газете».

Мы с Харри иногда ходим в бар за углом. Он научил меня пить холодный старый джин. У меня дома в холодильнике всегда стоит бутылка этого напитка. В баре мы с ним каждый раз читали новый отрывок из «Фарса о корове». Нас связал нидерландский язык.

Периодически он заходит ко мне и спрашивает:

– У тебя еще есть вопросы, Фоад?

Тогда я открываю тетрадь и даю ему прочесть фрагменты моих рассказов. Это отрывки, которые плохо получаются. Харри правит их. Я компенсирую ему потраченное время своим кофе.

Я не знаю из-за кого и почему, но однажды один охранник лагеря беженцев велел мне собрать вещи и следовать за ним. Я решил, что меня хотят выслать из страны. Вместе с двумя другими мужчинами я покорно сел в служебную машину. Охранник ехал по прямой дороге, которая шла параллельно с поросшей зеленью дамбой. Через полчаса он остановился у маленького, одиноко стоявшего дома. Мне вместе с двумя другими мужчинами разрешили пока там пожить. Лагерю нужны были наши кровати для новых беженцев.

Казалось, что неопределенное время мне придется делить жилье с незнакомыми людьми, но спустя неделю они исчезли и больше не вернулись. Я бы не удивился, узнав, что их нелегально переправили в Америку.

Оставшись там в одиночестве, я должен был сделать так, чтобы эти дамбы, дожди, коровы и знание языка помогли мне организовать приезд жены и дочери.

В доме было три маленьких спальни с металлическими кроватями и белыми простынями. В гостиной был коричневый, круглый журнальный столик, купленный на барахолке, и телевизор. Черная кофеварка одиноко стояла в пустой кухне.

Мне нужно было соблюдать осторожность, чтобы дом меня не убил.

Я часто выходил наружу, земля, на котором он стоял, была недавно осушена и пахла рыбой и водорослями. Жить там было необычно. Раньше все, что меня окружало, было старым. Горы, реки, виноградники, ворон с нашего дома, мечеть, ковры. Мужчины были седовласы, а женщины носили паранджу. Здесь все было новым и молодым. Даже ворон на фонарном столбе был молод. Я жил в полдере и черпал в этом вдохновение.

В первый месяц мне хватало моего окружения, но потом дела пошли плохо. На родине я боролся, сначала – с шахом, затем – с властью исламского духовенства. Попав в Турцию, я боролся с турецкими полицейскими. В этом полдере было пугающе спокойно. Никто мне не угрожал. Я терял душевное равновесие.

Каждый день я до поздней ночи писал на персидском. Теперь у меня было много свободного времени, покой, безопасность, и все же у меня не получалось написать ничего стоящего. Я чувствовал себя больным, мне становилось душно, когда я начинал писать по-персидски. Я чувствовал себя умирающим писателем и видел, как пески полдера все глубже затягивают меня.

Ты пишешь для того, чтобы поделиться с кем-то, иначе твои собственные слова начинают тебя душить. У меня не было читателя, кроме того, мой драгоценный персидский язык был во власти духовенства. Он стал ядовитым и угнетал меня.

Досада застряла комом в горле, этот ком стал твердым как камень, из-за чего я едва мог дышать.

Только оказавшись в этом доме, я осознал, что мир меняется. Лагерь беженцев был явным симптомом этого, а я, того не зная, стал частью этих перемен.

Какой смысл писать на родном языке, если никто не читает того, что я пишу? Я должен был начать заново и рассказывать иные истории. Истории о тех, кто покинул родной дом и языковую среду, истории о тех, кто прибыл сюда, и о тех, кто стал свидетелем их переезда.

Не время было поддаваться усталости и задыхаться с досады.

Я гулял, наслаждаясь покоем, царившим в полдере, и размышлял.

В начале прошлого века многие восточные писатели ездили в Европу. Некоторые жили по несколько лет в Париже, в числе их иранский писатель Садег Хедаят. Он выучил французский язык и познакомился с современной французской литературой. Вернувшись на родину, он написал свой первый роман на персидском языке.

Хедаят не был единственным, это стало модно на Среднем Востоке. Писатели учили язык тех стран, куда они приезжали, и по возвращении на родину привносили серьезные изменения в родную культуру.

Например, Мошир Алдолла. Он перевел на персидский язык Французский гражданский кодекс. Этот перевод позднее лег в основу первой иранской конституции.

Эти интеллектуалы учили французский язык, но еще не случалось, чтобы кто-то писал на языке той страны, в которой он был гостем.

Однажды я увидел по телевизору правительницу, на ее голове была корона. Она сидела на королевском троне и читала длинный текст. Я догадался, что это королева Нидерландов, и продолжал смотреть. Я ни слова не понял из ее речи. Это была вереница звуков. Я подумал: писать на языке этой королевы будет волшебно.

Инстинктивно я потянулся к ручке. Страницу за страницей я писал в тетради сумбурные тексты. К моему удивлению, закончив, я почувствовал себя хорошо. Камень в моем горле исчез.

Я написал двадцать три страницы на нидерландском языке. Там было много настоящих слов, но только я один понимал связь между ними.

Предложения были ломанными, с кучей грамматических ошибок. Я знал, что я имею в виду, но другой человек не смог бы в этом разобраться.

Как мне казалось, я написал текст на языке королевы Нидерландов. Чтобы сделать его понятным для других, мне требовался больший запас слов.

Так что я сел на велосипед и отправился в районную библиотеку за книгой.

14. Большая нидерландская кровать

На берегу пруда было жарко и безмолвно. Казалось, что солнце, красное и изнуренное своей ежедневной работой, ненадолго задержалось отдохнуть на дальнем крае дюн, после чего исчезло. Гладь воды почти целиком отразила его раскаленный лик. Листья бука, свисавшие над прудом, воспользовались штилем, чтобы еще раз внимательно рассмотреть себя в отражении. Одинокая цапля, стоявшая на одной ноге между широких листьев кувшинок, позабыла, что вышла на охоту за лягушками и, погруженная в свои мысли, пристально смотрела поверх клюва.

Это цитата из одной нидерландской книги, имеющей большое значение для нидерландской литературы. Книга лежала на столе в столовой лагеря беженцев, где Миранда писала дипломную работу.

Миранда проходила там стажировку. Изучала иммигрантскую проблематику. Несколько раз она беседовала со мной на эту тему.

– Присаживайся, – предложила она.

Я взял книгу и пролистал ее:

– Хорошая книга?

– Очень хорошая, написана прекрасным языком, собственно говоря, романтическим.

Я не мог ее прочесть, но запомнил название и имя писателя: «Маленький Иоханнес» Фредерика ван Эдена.

Именно эту книгу я взял в районной библиотеке. К сожалению, она все еще была слишком сложна для меня.

Я отставал от нидерландских писателей моего возраста на тридцать три года. Я должен был писать, не боясь ошибок. Именно благодаря этим сотням, тысячам ошибок мне предстояло выучить язык.

Пока что мне не обязательно было понимать Фредерика ван Эдена, мне нужно было выучить слова, которые он использовал, и придумать, где будет разворачиваться действие моей первой истории на нидерландском языке.

Вот она, читатель.

Один нидерландский бизнесмен открыл магазин в большом складе старой фермы, где раньше хранился урожай картошки.

Ферма располагалась на дороге, по которой на велосипедах или пешком беженцы небольшими группами ежедневно отправлялись в город.

Бизнесмен продавал подержанные вещи: кровати, шкафы, лампы, велосипеды, пылесосы, стиральные машины, вилки, ножи, стулья, радиоприемники, телевизоры и прочую домашнюю утварь.

Это были предметы, которые четверть века назад были очень современными, но теперь вызывали у владельцев желание от них избавиться.

Большинство беженцев были из тех стран, где шла война, таких как Афганистан, Ирак, Сербия, Хорватия и Эфиопия, и они с удовольствием копались в его магазине. Для них вся эта утварь была довольно модной.

Семьи, ожидавшие вида на жительство, откладывали деньги, которые они получали на карманные расходы, одалживали у других беженцев, залезали в свои кубышки, где хранились средства на черный день, и покупали вещи для дома своей мечты. Зачастую им приходилось долго ждать получения жилья, и торговец придумал решение. Тот, кто совершал крупную покупку, временно мог оставить ее в кладовой, где раньше хранился урожай лука. Так хитроумный коммерсант зарабатывал золотые горы на иностранцах.

Одной из его постоянных клиенток была маленькая, одинокая сомалийка. После трех лет, проведенных в лагере, она получила квартирку в городе, на пятом этаже в старом многоквартирном доме.

Вместе с несколькими мужчинами из лагеря мы решили помочь ей с переездом.

Мы носили ее мебель, зеркала и стулья наверх. С кроватью справиться не получалось. Она застряла на четвертом этаже между перилами и стеной.

Это была двуспальная кровать для двух высоких голландцев. В ней могли спокойно уместиться четыре афганца, иракца, сомалийца или эфиопа. Кровать была оснащена радиоприемником «Philips» с четырьмя колонками по бокам. Кроме того, у нее имелся рычаг, за который можно было поднимать и опускать матрас во время просмотра телевизора.

Необычные звуки на лестнице привлекли внимание голландских соседей. Они любовались кроватью. Один из них прибежал к нам на помощь с ящиком инструментов. Он разобрал кровать, и мы занесли ее по частям наверх. К сожалению, все усилия были потрачены впустую, потому что спальня сомалийки была слишком мала для этой кровати. Пришлось собрать кровать в гостиной. Мы поставили ее у окна, будто кушетку в сомалийском саду. Мы все присели на нее в ожидании чая, который нам предложила хозяйка. Хитроумный приемник, к сожалению, оказался сломан, поэтому нам пришлось ждать без музыки.

– Откуда у тебя этот антиквариат? – спросил голландский сосед.

– Это не антиквариат, я заплатила за нее семьсот гульденов, – ответила сомалийка.

– Семьсот гульденов за это? Тебе лучше было отправиться в «ИКЕА». За сто пятьдесят гульденов ты бы купила подходящую кровать и радиоприемник в придачу.

Голландский сосед хотел как лучше, но он не понимал: та кровать, на которой он сидел, была той самой кроватью, на которой сомалийка на протяжении долгих лет спала в своих мечтах.

Я написал рассказ, полный ошибок, на тему взаимоотношений иммигрантов с голландцами.

На следующий день я пригласил Миранду к себе домой. День выдался неожиданно солнечным. Я поставил ей стул в саду и в качестве угощения предложил свежие финики с чаем.

– Как славно, – сказала Миранда, пока она, попивая чай и надкусив финик, нежилась с закрытыми глазами на солнце.

Я точно не понял, что ей понравилось: солнце, чай или финики.

Она подобрала подол юбки, оголив ноги чуть выше колен, пока я читал ей вслух свой текст.

Она слушала и исправляла меня: слово за словом, предложение за предложением.

К концу дня ее ноги немного покраснели от солнца. Она открыла глаза и сказала:

– Ты написал интересную статью, да к тому же еще и на голландском языке.

Обнадеженный ее комментарием, я сел вечером на велосипед и отправился в городскую газету. На третьем этаже, где находилась редакция, горел свет.

Как я мог объяснить на своем ломаном нидерландском всем этим охранникам, секретарям и стажерам, зачем мне нужно в редакцию?

Тогда я поднял с земли камешек и бросил его в окно. Реакции не последовало. Я бросил еще один. Какой-то мужчина обернулся, но тут же возвратился к работе. После третьего камешка он все же посмотрел на улицу. Я помахал своим текстом. Он открыл окно.

– Что случилось? – прокричал мужчина.

– У меня есть текст.

– Что ты сказал?

– Рассказ, – крикнул я.

Он дал мне жестом понять, что сейчас выйдет.

В свете уличного фонаря он прочитал мою историю.

– Я подумаю, что с этим делать, – сказал он и записал мое имя и адрес.

На следующий день мое произведение было напечатано в газете.

Мой первый рассказ на нидерландском языке был опубликован.

Под моим собственным именем.

15. «Busselinck & Waterman»

Здесь на нашей улице, на канале Лаурирграхт, стоит большое здание: это кофейная компания «Busselinck & Waterman». Она уже на протяжении четырехсот лет торгует кофе, и, хотя я не представляю угрозы для этой фирмы, она отравляет мне жизнь.

На кофейной бирже сотрудники «Busselinck & Waterman» ведут себя почти грубо. Они делают вид, будто я не существую.

Один из них был одержим восточными женщинами. Каждый раз при нашей встрече он отпускал безвкусные шуточки.

«А душ мусульманки в чадре принимают?»

«Милые дамочки с одеялом на голове».

«Везунчик. Тебя сейчас дома на столе еда ждет, а мне все время приходится надевать передник и готовить для жены».

Несмотря на то что в ответ я всегда лишь вяло улыбался, он все продолжал шутить. До прошлой недели. Это был последний раз, когда он попытался «схохмить».

На бирже он вошел в лифт, в котором уже находился я.

– Ты, должно быть, уезжал?

– Да, в Германию, – ответил я.

– Когда твоя жена стоит за прилавком, выручка увеличивается. Кофе, который она продает, вкуснее, – сказал он с ухмылкой.

Возможно, он сказал это без злого умысла, но для меня это стало последней каплей. Кровь прилила к моему лицу. Я потерял самообладание и, подбоченившись одной рукой, и угрожающе выставив вверх указательный палец другой, прокричал:

– Саул, Саул, Саул, я грущу, как Давид я сбегу, но дворянином стану, но тебе не прощу, что ты, тиран, мне дал беду, беду, беду, беду!

Он не знал, как быстрее ему выбраться из лифта.

В общем-то, не произошло ничего особенного, я всего лишь, слегка изменив и переставив слова, продекламировал отрывок «Вильхельмуса» – гимна Нидерландов, – тот куплет, в котором Вильгельм Оранский, находившийся в изгнании, сетовал на судьбу:

 
Как Давид <…> спасся
От Саула-тирана:
Так и я от Саула сбежал
И дворяне со мною:
Но Бог, но Бог
От беды избавить смог
И Царство <…>
В Израиле пребольшое.
 

По нидерландским меркам я, пожалуй, успешный коммерсант, иначе ни один банк не дал бы мне кредит, благодаря которому я смог приобрести это маленькое здание. И все-таки с самого начала я знал, что в качестве поставщика кофе я не нужен Нидерландам. Это всего лишь промежуточный шаг.

Компания по продаже кофе «Busselinck & Waterman» недавно устроила большой праздник по случаю четырехсотлетнего юбилея со дня основания. Были приглашены все амстердамские поставщики кофе, кроме меня.

Я видел, как мои расфуфыренные конкуренты вместе со своими супругами идут на праздник. Я разинул рот от удивления, когда мимо моего магазина прошла королева. На ней была потрясающая оранжевая шляпа, она бросила беглый взгляд на витрину моего магазина и проследовала дальше, в сторону «Busselinck & Waterman».

В моем магазине лежит стопка рукописей, но мне не удалось издать ни одного романа в Нидерландах. Поэтому я все еще занимаюсь продажей кофе.

Некоторые из произведений имеют такое же большое значение, как «Макс Хавелар». Я перечитал этот шедевр Мультатули, потому что искал в нем упоминание о каком-нибудь вороне.

Мне наплевать, как ко мне относятся работники «Busselinck & Waterman».

Я жду того дня, когда тот самый неприятный сотрудник положит на стол своего начальника мою только что опубликованную книгу.

– Что это? – спросит тот.

– Дебютный роман того иранца! Что в доме 37 на канале Лаурирграхт.

16. Принсенграхт, 263

Мой отец никогда не плакал. Когда ему было грустно, он шел в храм безымянного святого. Там он преклонял колени, тихонько стукал камешком по надгробию, говорил со святым и, почувствовав себя лучше, отправлялся домой.

В Амстердаме нет могилы такого святого, поэтому вместо этого я прихожу к дому 263 на канале Принсенграхт, к музею Анны Франк. Я представляю, как смотрю из чердачного окна на каштан, на дерево, о котором Анна Франк в своем дневнике написала:

Наше каштановое дерево все в цвету, снизу доверху, на нем полно листьев, и оно гораздо красивее, чем в прошлом году.

Когда мне грустно, я присаживаюсь неподалеку от этого дома, под старым деревом.

В кроне этого дерева много лет назад птицы свили гнездо, в котором сейчас живет старый ворон. Вороны могут жить до ста лет. По-моему, я единственный, кто знает о его существовании. А он знает меня, и где я работаю. Когда темнеет, он выбирается из гнезда, прыгает на ветку и смотрит, закрылся ли я. Тогда он перелетает канал и приземляется рядом с магазином. Он клюет кусочки старого хлеба, которые я там оставляю, и пьет из мисочки, специально предназначенной для него. Наевшись и напившись, он улетает назад на дерево.

Этот ворон – свидетель, он видел, что произошло за прошедший век в Амстердаме: немецкая оккупация, преследование евреев и появление турок и марокканцев, приехавших в страну в качестве гастарбайтеров.

Анна Франк вдохновляет меня. В невыносимо тяжелое время она решила стать писательницей. Ей не суждено было увидеть, каким успехом пользовалась ее книга, но ее воображение победило насилие.

Сегодня воскресенье, и день выдался солнечным, я вижу, как люди сидят в своих садах под тенью деревьев.

У моего здания нет внутреннего дворика, так же как и балкона. Я больше не мог оставаться на чердаке и отправился в парк Вондела.

Там многолюдно, но меня это не беспокоит. Я прекрасно умею абстрагироваться и концентрироваться на том, что пишу.

Поработав несколько часов, я отправляюсь к Денису, в его кафе на площади, чтобы выкурить с ним сигаретку.

Дениса я знаю со времен моего пребывания в центре приема беженцев. Он был лидером одной подпольной группировки, объединявшей курдских повстанцев, которая боролась в Турции за независимость курдов. Мы с ним старые друзья, братья, наши жены и дочери тоже хорошо ладят друг с другом. Как только Денис меня видит, он вытирает руки тряпкой и выходит наружу с пачкой табаку, чтобы выкурить со мной самокрутку.

Когда я впервые посетил эту площадь, все магазины на ней еще принадлежали голландцам: пивной бар, старая табачная лавка, несколько сувенирных магазинов, торговавших делфтским фарфором, магазин фототоваров, аптека, маленький, симпатичный книжный магазин и несколько магазинов одежды. Сейчас вы не поверите своим глазам. Бывшие беженцы перекупили все магазины и кафе у голландцев. Если добавить немного воображения, то можно сказать, что из-за дыма от кебабов, которые жарят повара в ресторанчиках ближневосточной кухни, едва можно различить деревья на площади. Я знаю здесь всех владельцев, они покупают у меня кофе.

Денис начал с того, что открыл в районе Амстердам-Оост забегаловку, где продавал шаурму. Он остался владельцем того места, но недавно открыл еще одно на этой площади, и оно пользуется успехом.

– У твоей закусочной отличное расположение здесь на площади, – сказал я ему однажды.

– Да, но я хочу открыть большой, шикарный фастфуд в старом здании, в центре, в красивом месте на канале Херенграхт и продавать там шаурму. А потом еще один, на площади Лейдсеплейн, рядом с театром.

Мы от души посмеялись и продолжали курить.

У Дениса есть дочь по имени Алине, она родилась здесь и учится в Амстердамской академии моды. Курдские женщины по определению красивы, но Алине – амстердамско-курдская девушка, то есть красивая вдвойне.

Она – опора Дениса, она занимается его банковскими делами, заполнением налоговых деклараций и прочими административными вещами.

Если быть честным, все дочери иммигрантов особенные. Они независимы и являются надежной опорой отцов в их делах.

На прошлой неделе Алине предстояло получить диплом и провести свой первый модный показ. Денис позвонил мне:

– Ты с нами пойдешь?

Наши женщины отправились туда раньше. Я надел свою парадную одежду и отправился на площадь за Денисом. Он несколько раз тщательно вымыл руки с мылом, надел новый костюм, повязал галстук и сел в машину.

– От тебя сильно пахнет мясом, – сказал я, когда мы уже отъехали на приличное расстояние.

– Правда?

– Бараниной.

Я остановился у ночного магазина. Денис купил флакон дезодоранта, прыснул немного на свою одежду и голову, провел рукой по волосам и опять сел в машину. Я приоткрыл окна, чтобы проветрить. Мы ехали в академию, словно важные амстердамские господа.

У некоторых девушек иные мечты. Как, например, у Нилу.

На площади также находится афганский магазинчик, в котором можно купить разные продукты с Ближнего и Среднего Востока. Магазин называется «Джамаль», это семейный бизнес. Отец, мать и жена Джамаля всегда стоят за прилавком магазина.

Его дочь Нилу после школы частенько сидит за кассой. Ей лет четырнадцать.

– Здравствуй, Нилу, кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спрашиваю я ее, когда вижу.

– Доктором, – отвечает она с улыбкой, желая порадовать своего отца.

На первый взгляд Нилу кажется гадким утенком. Однажды она призналась мне, что хочет стать нидерландской королевой красоты.

Это наш с Нилу секрет, я сохраню его, пока она не станет самой красивой девушкой Нидерландов.

Когда придет время, ворон разнесет эту новость по миру.