Текст книги "Екатерина II без ретуши"

Автор книги: А. Фадеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Государыня старалась теперь подарками, как говорится, задобрить его – принцип, которому она всегда следовала с отставными избранниками. Так, например, она дала ему, между прочим, 6000 крестьян, 150 000 рублей пенсии и изготовленный во Франции серебряный сервиз, стоивший 250 000 рублей. Но самым дорогим подарком был Мраморный дворец. Князь Орлов со своей стороны сделал императрице такой подарок, который постоянно будет напоминать этого избранника, пока русский двор сохранит свой нынешний блеск. Он купил знаменитый большой бриллиант, купить который было не по средствам императрице, заплатил за него 460 000 рублей и подарил его государыне; но еще более прославил себя постройкой за свой счет прекрасного арсенала в Петербурге.

Но ощущение, что он уже не всесильный человек, каким был прежде, вызвало в нем беспокойство, которое никаким образом не могло быть побеждено. Ему вдруг вздумалось поселиться в Ревеле. Он испросил на это разрешение императрицы, которая с радостью дала его и предложила ему для житья свой небольшой замок близ города Катериненталь. Едва прибыв туда, он вдруг задумал путешествовать. Он отправился во Францию, но оставался там недолго и возвратился в Петербург.

Там сцена уже переменилась – место Васильчикова занял Потемкин, на решительность которого императрица могла более рассчитывать и потому менее боялась князя Орлова. Этот, хорошо понимая, что ему уже нечего делать при дворе, покинул место, ставшее ему невыносимым, и отправился в Москву, обычное местопребывание многих недовольных в царствование Екатерины.

Несмотря на то, он все еще путешествовал взад и вперед, являлся ко двору и наконец женился в Петербурге. С этого момента заметно возвращение спокойствия в его сердце. Он предпочитал теперь частную жизнь своему прежнему бурному и блестящему существованию. Князь Орлов отправился со своей супругой путешествовать, но имел несчастье очень скоро потерять ее. По смерти жены, которая умеряла его порывы, он возвратился в Петербург в 1782 году. При виде местностей, в которых он жил некогда как повелитель, явилось прежнее беспокойство духа.

Своими откровенными и собственно необдуманными выражениями он увеличил число своих противников. Не подлежит, конечно, сомнению, что враги Орлова дали ему разрушительного яда; его крепкая натура хотя и противодействовала влиянию яда насколько могла, но все же следы его действия обнаружились в некотором расстройстве умственных способностей. По счастью, это настроение сменилось у него спокойствием, которое лишь изредка прерывалось. Вопреки своим прежним привычкам он стал теперь одеваться хотя также роскошно, но в древнерусские царские одежды. Хотя он часто говорил очень разумно, но всегда чрезвычайно свободно. Враги его, втайне радовавшиеся такому странному и для него крайне опасному поведению, открыто сожалели, что горесть по поводу смерти его супруги имела такие печальные для него последствия, но не упускали случая намекать императрице на неосторожные речи ее избранника. Несмотря на то, Екатерина ничего более не сделала, как дала ему понять, что его значение пало. Орлов, имевший еще рассудка настолько, чтобы заметить, что его влияние ежедневно умаляется, и не выносивший этой потери, начал все более страдать душевно.

Он и прежде часто разговаривал с императрицей довольно свободно, но теперь стал говорить неосторожные речи громко и в присутствии всего двора. Так, по случаю падения графа Панина, которого он прежде ненавидел, теперь же изменил свое о нем мнение, он сказал императрице, что она, любя окружать себя недостойными людьми, хорошо сделала, удалив от себя этого честного человека. Князь сказал всему двору, что он знает, что должен вскоре умереть, так как он все еще сохраняет некоторую долю честности, но что он желал бы дожить до возвращения великого князя из-за границы. Легко понять, что враги Орлова не дозволили ему дожить до этого весьма близкого срока. Несколько дней спустя после этой сцены болезнь приняла такой острый характер, какого прежде никогда не имела. В минуты припадка умопомешательства он представил всему двору страшное зрелище: он все видел пред собой кровавый призрак умирающего Петра III. Блуждающая вокруг него тень этого императора призывала его на вечный суд и тем устрашала его совесть. Крепкая натура Орлова не поддавалась еще некоторое время, но вскоре изнемогла. Он умер в апреле 1783 года в полном отчаянии.

Таков был конец человека, который свою роль в большом свете начал поручиком, жил в течение десяти лет как император, хотя не был императором, и умер сумасшедшим.

Орлов был красивейший избранник Екатерины. Он был более умен, чем сведущ, более легкомыслен, чем зол, более расточителен, чем благотворителен; он был решителен и мужествен. В последние годы своей жизни он выказывал чрезвычайную честность. Или чувство это было подавлено в молодости его легкомыслием, его склонностью к сладострастию, расточительности и гордости, или же эту перемену в нем д́олжно приписать влиянию его достойной супруги или тому обстоятельству, что при меньшем значении он имел менее, чем прежде, поводов извращать свой характер.

Александр Васильчиков

Из дипломатической переписки прусского короля Фридриха II с графом Сольмсом, посланником при Русском дворе:

Кавалерийский корнет, по фамилии Васильчиков, случайно посланный с поручением в Царское Село, привлек внимание государыни, совершенно неожиданно для всех, потому что в его наружности не было ничего особенного, да и сам он никогда не старался выдвинуться и в обществе очень мало известен. Ее величество впервые оказала ему знак своей милости при переезде из Царского Села в Петергоф: она послала ему золотую шкатулку, жалуя ее ему за то, «что он сумел сохранить такой порядок среди своего эскадрона… Никто не придал подарку особенного значения; но частые визиты молодого человека в Петергоф, старание постоянно попадаться на глаза императрице, предпочтение, оказываемое ею ему среди толпы, большая свобода и веселость в обращении после отъезда бывшего фаворита, досада и неудовольствие родственников и друзей последнего и, вообще, тысяча мелочей – все открыло глаза окружающим придворным. Я видел этого Васильчикова и узнал его, так как раньше мы часто встречались при дворе, где он не выделялся из толпы. Это человек среднего роста, лет двадцати восьми, смуглый и довольно красивый. Он всегда был очень вежлив со всеми, держал себя тихо, застенчиво, что сохранилось в нем и до сих пор. Он как бы стесняется ролью, которую играет… Большинство состоящих при дворе относятся к этому делу неодобрительно. Среди всех – среди родственников графа Орлова и друзей, камердинеров и камер-фрау императрицы – большой переполох. Они ходят как в воду опущенные, задумчивые, хмурые. Все свыклись с графом Орловым – он им покровительствовал, ласкал их. Васильчикова никто не знает; неизвестно еще, будет ли он иметь значение, подобно своему предшественнику, а также в чью пользу он его употребит. Императрица пребывает в наилучшем расположении духа, весела и довольна, у нее на уме только празднества и увеселения.

Из книги «Екатерина Великая» Анри Труайя:

Ждать она не может. Никита Панин расхваливает ей достоинства некоего Александра Васильчикова, двадцативосьмилетнего корнета конной гвардии, потомка знаменитого русского рода. У него прекрасное лицо, могучее телосложение и ограниченный ум. Но ведь назначение его – не ученые беседы. Екатерина наблюдает за ним в Царском Селе, когда он красуется на коне в составе эскорта, сопровождающего ее карету.

Из книги «Русские избранники» Георга Адольфа Вильгельма фон Гельбига:

Александр Васильчиков, русский дворянин из очень хорошей фамилии, был офицером конной гвардии, когда Панин предложил его императрице. Это был красивый мужчина с умным, многообещающим лицом, и Екатерина приняла это предложение. Во время отсутствия Орлова летом 1772 года он занял во дворце те же комнаты, в которых жил Орлов, и перед его дверьми гренадеры дежурили день и ночь. Желая возвести его в высший и более соответствующий его положению ранг, императрица пожаловала ему титул дежурного камергера и вскоре орден Св. Александра Невского. Панин, Чернышев и Барятинский учили его искусству быть любимым и сохранять себя в милости, и так как он был понятлив, а императрица рада была отделаться от Орлова и скорее завязать новую связь, то Васильчиков чрезвычайно ей понравился.

Но воспитание и добрая воля лишь в слабой степени и на короткое время возмещают недостаток природных талантов. С трудом удержал Васильчиков милость императрицы неполные два года. Более умный Потемкин протискался на его место. Мы не решаемся подыскать название поведению императрицы при отставке своего любимца, но всякий читатель легко определит его. Когда Васильчиков был в последний раз у императрицы, он вовсе не мог даже предчувствовать той судьбы, которая ожидала его несколько минут позже. Она расточала ему самые льстивые доказательства своей милости, не давая решительно ничего заметить в своем поведении. Едва только простодушный избранник возвратился в свои комнаты, как получил высочайшее повеление отправиться в Москву. Он повиновался без всякого противоречия и тем доказал, что он играл предоставленную ему блистательную роль как истый актер.

Если бы Васильчиков, при его красивой наружности, обладал б́ольшим умом и смелостью, Потемкин не так легко занял бы его место. Между тем Васильчиков прославился именно тем, чего ни один из любимцев Екатерины не мог у него оспорить – он был самый бескорыстный, самый любезный и самый скромный. Эти великие и столь редкие в любимцах добродетели заставили сожалеть об его отставке. У Васильчикова не было завистников, потому что он умеренно пользовался своим влиянием у императрицы. Он многим помогал и никому не вредил. Он мало заботился о личной выгоде и в день отъезда в Москву был в том же чине, какой императрица пожаловала ему в первый же день своей милости. Она сама очень хвалила его умеренность и старалась, со свойственным ей великодушием, вознаградить его скромность. Любимцы не получали тогда определенного жалованья, соответствующего их положению; но, по сведениям, уже обнародованным, Васильчиков получил за время менее двух лет, что он состоял в любимцах, деньгами и подарками: сто тысяч рублей, семь тысяч крестьян, приносивших, по самому умеренному расчету, тридцать пять тысяч рублей ежегодного дохода, на шестьдесят тысяч рублей бриллиантов, серебряный сервиз в пятьдесят тысяч рублей, пожизненную пенсию в двадцать тысяч рублей и великолепный, роскошно меблированный дом[6]6
  Купив у Васильчикова этот дом, императрица подарила его Корсакову, который, если мы не ошибаемся, отдавал его внаймы французскому резиденту де Везаку за 3000 рублей в год. Теперь его сдают, конечно, не менее как за 10 000 рублей, до того вздорожала наемная плата за квартиры. Расположение и внешний вид дома превосходны. Он помещается на Дворцовой площади, неподалеку от Зимнего дворца, наискось от комнат Екатерины. Императрица, одно время очень недовольная Везаком, упрекала его, что он смотрит в ее окна. У дома прекрасный балкон на мраморных колоннах.


[Закрыть] в Петербурге. Императрица выстроила его по собственному плану и тем подтвердила только, что нельзя быть во всем равно великой. Так как дом этот был готов лишь тогда, когда Васильчиков жил уже в Москве, то императрица купила у него этот дом за 100 000 рублей.

Вскоре по удалении от двора он женился и был очень счастлив.

Васильчиков жил еще в конце XVIII столетия и был вполне доволен своей судьбой. «При самых важных услугах государству, – говорил он, – я не мог бы приобрести такого громадного состояния, какое я получил, быв в случае».

Григорий Потемкин

Григорий Александрович Потемкин (1739–1791), государственный и военный деятель, фаворит Екатерины II. Из переписки Екатерины II и Г. А. Потемкина:

Господин Генерал-Поручик и Кавалер. Вы, я чаю, столь упражнены глазеньем на Силистрию, что Вам некогда письмы читать. И хотя я по сю пору не знаю, предуспела ли Ваша бомбардирада, но тем не меньше я уверена, что все то, чего Вы сами предприемлете, ничему иному приписать не д́олжно, как горячему Вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу Вы любите.

Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу по-пустому не даваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься, сделаете вопрос, к чему оно писано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мысли об Вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна.

Сэр Ричард Гуннинг, английский посланник:

Все замечают, что характер императрицы последнее время чрезвычайно изменился; она не поражает уже той любезностью и снисходительностью, которые составляли ее отличительные черты. Затруднительное положение дел угнетает ее здоровье и настроение духа, тем более что одно из бедствий, от коих страдает Россия – война с Турцией, – все еще продолжается, и в этом обвиняют императрицу. Действительно, эта война вызывает почти всеобщее неудовольствие. Но императрица, кажется, решилась не обращать внимание на жалобы, которые раздаются со всех сторон; а они усиливаются с каждым днем, и их высказывают в самых резких выражениях. Хотя поведение большинства правительственных чиновников заслуживает тех порицаний, которые раздаются против этих лиц, но государыня их защищает, и, что всего удивительнее, она вместе с тем совершенно им не доверяет, так как исключительным ее доверием пользуются одни Орловы.

У нас произошла здесь перемена декораций, заслуживающая, по моему мнению, гораздо более внимания, нежели все события, совершившиеся с самого начала настоящего царствования. Г-н Васильчиков, человек слишком ограниченный, чтобы иметь какое-либо влияние на дела и пользоваться доверием государыни, уступил место другому фавориту, который, судя по всему, будет пользоваться и тем и другим. Если я скажу, что выбор императрицы осуждается одинаково партией великого князя и Орловыми, которые, кажется, были вполне довольны положением дел в последнее время, то вы не удивитесь, что этот выбор не только вызвал всеобщее изумление, но даже поверг всех в ужас. Если бы я не знал этой страны, то, выводя из всего случившегося естественные последствия, ожидал бы от этого события самых печальных последствий. Но так как было бы слишком легкомысленно и самонадеянно выводить из столь недавнего события какие бы то ни было заключения, то я ограничусь пока, назвав вам имя того, кто столь неожиданно достиг такого выдающегося положения, и только намечу вам отличительные черты его характера. Это генерал Потемкин, с месяц тому назад приехавший из армии, где он находился в течение всей войны и где, как говорят, его все ненавидели. В момент переворота он был сержантом гвардии, и так как он был приятелем Орловых и принимал большое участие в этом деле, то был пожалован камер-юнкером. В этой должности он часто имел случай приближаться к особе Ее Величества, и поведение его возбудило ревность его патрона, гр. Орлова. Вследствие чего, не знаю, под каким предлогом, он был послан в Швецию и по возвращении оттуда был не у дел до начала войны; произведенный в это время в генерал-майоры, он находился всю кампанию безотлучно при армии. Это человек исполинского роста, но дурно сложенный и далеко не красивый собою. Судя по тому, каким мне его описали, надобно полагать, что он прекрасно знает людей и лучше умеет судить о них, чем большинство русских, которые вовсе этим не могут похвастать; хотя он отличается заведомо весьма испорченными нравами, но имеет большие связи с духовенством. Благодаря всему этому и беспечности тех лиц, с кем ему придется вступить в борьбу, он, конечно, может льстить себя надеждою достигнуть того высокого положения, которого он жаждет по своему непомерному тщеславию. Новый фаворит, который вероятно знает, что положение, им занятое, не нравится Орловым, старательно ухаживает за Паниным, надеясь, что великий князь взглянет, таким образом, благосклоннее на его повышение. С тех пор как он в милости, императрица относится внимательнее к великому князю и оказывает необыкновенные отличия Панину; а последний, кажется, вполне доволен настоящим положением дел, ибо его радует весьма естественно все то, что может уменьшить влияние Орловых… Братья гр. Орлова, видя, что власть и значение нового фаворита растут с каждым днем, и не надеясь, чтобы его влияние поколебалось в недалеком будущем, решили, как говорят, оставить службу.

Из книги «Русские избранники» Георга Адольфа Вильгельма фон Гельбига:

Вся Россия и соседние государства должны были трепетать при страшной мысли, что судьба целых поколений уже зависит от каприза этого человека.

Из монографии «История Екатерины Второй» Александра Густавовича Брикнера:

Вопрос об отношении Потемкина к Орловым, Панину и другим вельможам казался весьма важным. В среде иностранцев в то время передавали следующий анекдот. Однажды Потемкин подымался по дворцовой лестнице, направляясь в покои государыни, а князь Орлов спускался по той же лестнице, направляясь к себе домой. Первый из них, чтобы не казаться смущенным, обратился к своему предшественнику с приветствием и, не зная, что сказать, спросил его: «Что нового при дворе?» Князь Орлов холодно ответил: «Ничего, только то, что вы подымаетесь вверх, а я иду вниз».

Из переписки Екатерины II и Г. А. Потемкина:

Часто позабываю тебе сказать, что надобно и чего сбиралась говорить, ибо, как увижу, ты весь смысл занимаешь, и для того пишу. Алексей Григорьевич Орлов у меня спрашивал сегодня, смеючись, сие: «Да или нет?» На что я ответствовала: «Об чем?» На что он сказал: «По материи любви?» Мой ответ был: «Я солгать не умею». Он паки вопрошал: «Да или нет?» Я сказала: «Да». Чего выслушав, расхохотался и молвил: «А видитеся в мыленке?» Я спросила: «Почему он сие думает?» «Потому, дескать, что дни с четыре в окошке огонь виден был попозже обыкновенного». Потом прибавил: «Видно было и вчерась, что условленность отнюдь не казать в людях согласия меж вами, и сие весьма хорошо».

***

Миленький, какой ты вздор говорил вчерась. Я и сегодня еще смеюсь твоим речам. Какие счастливые часы я с тобою провожу. Часа с четыре вместе проводим, а скуки на уме нет, и всегда расстаюсь чрез силы и нехотя. Голубчик мой дорогой, я Вас чрезвычайно люблю, и хорош, и умен, и весел, и забавен; и до всего света нужды нету, когда с тобою сижу. Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Хочется часто скрыть от тебя внутреннее чувство, но сердце мое обыкновенно пробалтывает страсть. Знатно, что полно налито и оттого проливается. Я к тебе не писала давича для того, что поздно встала, да и сам будешь на дневанье.

Сэр Р. Гуннинг, английский посланник:

Генерал Потемкин назначен помощником гр. Захара Чернышева по управлению военным ведомством. Последнему нанесен этим такой удар, что, несмотря на всю его податливость и легкость, с какою он покоряется тому, чего он не в силах избежать, он, по всей вероятности, не долго будет в состоянии сохранить занимаемый им пост. Как бы ни исполнял обязанности, с ним сопряженные, его преемник, государство немного потеряет от этой перемены, но, принимая во внимание характер Потемкина, которому императрица, видимо, намерена безраздельно вверить бразды правления, можно опасаться, чтобы она этим не создала себе цепей, которые ей не легко будет с себя сбросить. Это назначение чрезвычайно встревожило Орловых. Говорят, будто оно вызвало более чем простое объяснение и что между императрицею и князем Орловым произошла по этому поводу крупная ссора. Прибавляют, что она была взволнована этим разговором более, чем когда-либо, и уговорила князя путешествовать, что он и думает исполнить тотчас по возвращении из Москвы.

Из книги «Екатерина Великая» Анри Труайя:

Конечно, это возвышение не было делом одного дня. Потемкин к этому взлету шел, можно сказать, от самого рождения. Этому способствовали оригинальные черты его характера, достаточно объемистый и разнообразный багаж знаний, непосредственный ум и даже очаровательность выходок, которые у других выглядели бы простой глупостью.

Маркиз де Парело; в 1783–1789 гг. состоял чрезвычайным посланником и полномочным министром при русском дворе, представляя короля Пьемонта и Сардинии. Из «Донесения с характеристикою о лицах, имеющих важное и первенствующее значение при петербургском дворе»:

Князь Потемкин происходит из смоленского дворянского рода. Его отрасль прекратится после его смерти, если он не женится и не будет иметь прямых наследников; но есть у него племянник и несколько племянниц от сестры, вступившей в семейство Энгельгардт. От другой сестры, вышедшей за г. Самойлова, он имеет второго племянника в лице генерала Самойлова; наконец, генералы Сергей и Михаил Потемкины приходятся ему двоюродными братьями….Этот необыкновенный человек вступил на службу конногвардейцем во время случая Орловых; уверяют, что уже тогда предугадывал он ожидавшую его громкую судьбу, и хотя в своей ранней молодости по несчастному приключению лишился одного глаза, однако ж стал тотчас добиваться положения любимца, чувствуя к тому, быть может, тайное призвание особенного рода. Рассказывают, что под влиянием этой мысли он совершил поездку в Париж для приобретения хрустального глаза; я не знаю, насколько это верно, и не давал себе большого труда для уяснения этой довольно темной и мало любопытной подробности его жизни. Достоверно то, что он – человек роста и вообще телосложения удивительного; но недостаток глаза заметен, вследствие чего он лицом скорее дурен, чем красив. Что касается выражения его лица, то оно не способно внушать доверия.

Петр Федорович Карабанов (1767–1851), известный собиратель и знаток истории русской древности. Из «Фамильных известий о князе Потемкине»:

Отец Светлейшего, смоленский помещик, отставной подполковник Александр Васильевич, был человек оригинальный. В преклонных летах уже, живя в пензенском своем поместье, сельце Маншине, нечаянно увидя овдовевшую, бездетную красавицу Дарью Васильевну Скуратову, по отцу Кондыреву, неподалеку жившую у мужниных родных, в селе Большом Скуратове, что на киевской дороге, – польстился ею и, объявив себя вдовым, начал свататься. Скоро после свадьбы молодая Потемкина, уже беременная, узнала, что она обманута и что первая супруга жительствует в смоленской деревне; потребовав свидания с законной женой, горчайшими слезами довела ее до сострадания, склонила отойти в монастырь и, вскоре приняв пострижение, сим средством утвердить брак сей. Престарелый Потемкин был своенравен, угрюм и ревнив до крайности, к тому же имел состояние небогатое, в разных губерниях из 300 душ состоявшее и запутанное процессами.

Лев Николаевич Энгельгардт (1766–1836), сын могилевского губернатора, свидетель встречи в Могилеве в 1780 году императрицы Екатерины II и австрийского императора Иосифа II. Из «Записок»:

До двенадцати лет он воспитывался при своих родителях. За недостатком учебных заведений отец записал его в Смоленскую семинарию; но, заметя в нем пылкий ум, отправил в гимназию Московского университета. В характере Потемкина оказывалось в то время много странности. Поэзия, философия, богословие и языки латинский и греческий были его любимыми предметами; он чрезвычайно любил состязаться, и сие пристрастие осталось у него навсегда; во время своей силы он держал у себя ученых раввинов, раскольников и всякого звания ученых людей; любимое его было упражнение: когда все разъезжались, призывать их к себе и стравливать их, так сказать, а между тем сам изощрял себя в познаниях. Родители его почли, что военная служба будет ему выгоднее; по ходатайству некоторых господ записали его в конную гвардию унтер-офицером и отправили на службу; подошедшей до него очереди сделан он вахмистром. В сем чине был он, когда в 1762 году взошла на престол Екатерина II. Образ его жизни доставил ему знакомство с важнейшими особами, участвовавшими в сей государственной перемене. Во весь день 28 июня находился он вблизи государыни; был в ее свите, когда она поехала в Петергоф.

Из книги «Русские избранники» Георга Адольфа Вильгельма фон Гельбига:

При перевороте 1762 года он был вахмистром и один из тех, кого сманили в пользу императрицы. После революции он стал офицером и камер-юнкером и послан был в Швецию с извещением о вступлении на престол новой повелительницы.

Из «Записок» Льва Николаевича Энгельгардта:

Возвратившись из Швеции, он умел войти в теснейшую связь с особами, всегда окружавшими императрицу, и сделался более известным Екатерине, принят был в сие общество, состоявшее из небольшого числа известных людей. Потемкин был прекрасный мужчина; имел привлекательную наружность, приятную и острую физиономию, был пылок и в обществе любезен. Потемкин встретил при дворе некоторые неприятности; в 1769 году война с Турциею подала ему случай удалиться на несколько времени из столицы; пожалованный камергером, отправился он в армию волонтером, где участвовал во многих военных действиях в продолжение сей войны.

Из книги «Русские избранники» Георга Адольфа Вильгельма фон Гельбига:

Здесь он был до того бесполезен, что граф Румянцев воспользовался первым же случаем, чтоб послать его в Петербург с каким-то важным известием.

Из «Записок» Льва Николаевича Энгельгардта:

Фельдмаршал Румянцев послал его с донесением о славных победах к государыне. Государыня пожаловала его генерал-поручиком и генерал-адъютантом, и он снова принят был в число приближенных к императрице. Великая монархиня, видя в нем отменное дарование государственного человека, вызвала его из сего уединения, пожаловала генерал-аншефом, подполковником Преображенского полка, осыпала всеми щедротами и почестями, а при заключении мира с турками почтила графским достоинством, как непосредственно способствовавшего своими советами.

Из личной переписки Екатерины II и Г. А. Потемкина [21 февраля 1774]:

Чистосердечная исповедь

Марья Чоглокова, видя, что чрез девять лет обстоятельства остались те же, каковы были до свадьбы, и быв от покойной Государыни часто бранена, что не старается их переменить, не нашла иного к тому способа, как обеим сторонам сделать предложение, чтобы выбрали по своей воле из тех, кои она мысли имела. С одной стороны выбрали вдову Грот, которая ныне за Арт[иллерии] Генер[ал]-пору[чиком] Миллером, а с другой – Сер[гея] Сал[тыкова] и сего более по видимой его склонности и по уговору мамы, которую в том поставляла великая нужда и надобность.

По прошествии двух лет С[ергея] С[алтыкова] послали посланником, ибо он себя нескромно вел, а Марья Чоглокова у большого двора уже не была в силе его удержать. По прошествии года и великой скорби приехал нынешний Кор[оль] Поль[ский], которого отнюдь не приметили, но добрые люди заставили пустыми подозрениями догадаться, что он на свете, что глаза были отменной красоты и что он их обращал (хотя так близорук, что далее носа не видит) чаще на одну сторону, нежели на другие. Сей был любезен и любим от 1755 до 1761. Но тригоднешная отлучка, то есть от 1758, и старательства Кн[язя] Гр[игория] Гр[игорьевича], которого паки добрые люди заставили приметить, переменили образ мыслей (Г. Г. Орлов). Сей бы век остался, если б сам не скучал. Я сие узнала в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского и просто сделала заключение, что, о том узнав, уже доверки иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучила и заставила сделать из дешперации выбор кое-какой, во время которого и даже до нынешнего месяца я более грустила, нежели сказать могу, и иногда более, как тогда, когда другие люди бывают довольные, и всякое приласканье во мне слезы возбуждало, так что я думаю, что от рождения своего я столько не плакала, как сии полтора года. Сначала я думала, что привыкну, но что далее, то хуже, ибо с другой стороны месяца по три дуться стали, и признаться надобно, что никогда довольна не была, как когда осердится и в покое оставит, а ласка его меня плакать принуждала.

Потом приехал некто богатырь. Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что, услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю, чтоб он имел.

Ну, Госп[один] Богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих. Изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого по неволе да четвертого из дешперации я думала на счет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, если точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и если б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие происходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца более есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я сие к тебе пишу, ибо после того взлюбишь или не захочешь в армию ехать, боясь, чтоб я тебя позабыла. Но, право, не думаю, чтоб такую глупость сделала, и если хочешь навек меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду.

Из личной переписки Екатерины II и Г. А. Потемкина:

Голубчик, буде мясо кушать изволишь, то знай, что теперь все готово в бане. А к себе кушанье оттудова отнюдь не таскай, а то весь свет сведает, что в бане кушанье готовят.

Голубчик мой, Гришенька, мой дорогой, хоть ты вышел рано, но я хуже всех ночей спала и даже до того я чувствовала волнение крови, что хотела послать поутру по лекаря пустить кровь, но к утру заснула и спокойнее. Не спроси, кто в мыслях: знай одиножды, что ты навсегда. Я говорю навсегда, но со временем захочешь ли, чтоб всегда осталось, и не вычернишь ли сам. Великая моя к тебе ласка меня же стращает. Ну, добро, найду средство, буду для тебя огненная, как ты изволишь говорить, но от тебя же стараться буду закрыть. А чувствовать запретить не можешь. Сего утра по Вашему желанию подпишу заготовленное исполнение обещанье вчерашнее. Попроси Стрекалова, чтоб ты мог меня благодарить без людей, и тогда тебя пущу в Алмазный, а без того где скрыть обоюдное в сем случае чувство от любопытных зрителей. Прощай, голубчик.

Здравствуй, Господин подполковник. Каково Вам после мыльни? А мы здоровы и веселы, отчасти по милости Вашей.

Сегодня, если лихорадка тебя не принудит остаться дома и ты вздумаешь ко мне прийти, то увидишь новое учреждение. Во-первых, приму тебя в будуаре, посажу тебя возле стола, и тут Вам будет теплее и не простудитесь, ибо тут из-под пола не несет. И станем читать книгу, и отпущу тебя в полодиннадцатого. Прощай, миленький, недосуг писать. Поздно встала. Люблю тебя премного. Напиши, каков в своем здоровье.