Текст книги "В ответе за всё (СИ)"

Автор книги: А. Горбов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Что-то случилось?

Она шагнула к нему. Прижалась. Обняла. Поцеловала в губы. Он пах морем. Солью и водой, чистой и холодной.

«Мальчик стоит на башне. Тяжелый гривастый шлем, слишком большой для него, сполз на затылок. Взрослая, не по размеру кольчуга, обвисла складками. Копьё в два его роста, не по руке, прислонено к выщербленным каменным зубцам. У ног стоит не уместный здесь глиняный кувшин для воды с высоким горлом.

Рядом, прижавшись к его плечу, стоит девочка. Волосы, заплетенные в десяток косичек, кажутся покрывалом волшебницы. Она держит его за руку, поддерживая и наполняя уверенностью.

Двое стоят на башне. Одни, на страже. И башня Водолея, из желтого теплого камня, неприступна, пока они всматриваются в темноту за стенами.»

Душа плюшевого медведя

Плюшевый мишка был бракованный, он не умел петь. Стоя на магазинной полке, в ряду таких же медведей, он ничем не выделялся. Но у других можно было нажать на лапку, и звучала колыбельная. Простенькая мелодия, исполненная гнусавым голосом, пропущенная через дешевый хриплый динамик. А наш мишка молчал. Чем несколько раздосадовал продавщицу.

Так бы и стоял мишка в витрине, если бы однажды его не купили второпях. Женщина торопилась проводить на поезд крестницу и купила в подарок первую попавшуюся игрушку. Так мишка попал к маленькой девочке. Он стал зваться Мишкой и засыпать вместе с девочкой в кроватке. Но по-прежнему он не умел петь.

Дети растут. Их игрушки сменяют друг друга, как бойцы на поле боя. У девочки появились другие мишки, кукла Маша и кукла Света. Машинки, кубики, мячики. И наш герой, немного потрепанный и выцветший, затерялся на дальней полке.

Однажды в доме девочки появился щенок. Маленький комочек задора и лая. Веселый меховой зверек. О! Щенок затмил все игрушки. Сколько счастья и радости он принес девочке. Какие игры они устраивали! Как радовались родители, глядя на них.

Но для каждого дня наступает свой вечер. Девочка легла спать в свою кроватку, а щенка положили в теплую корзинку. Такой специальный домик для маленьких щенков. Но щенку стало одиноко. Рядом не было его мамы, братьев и сестер. Ему стало очень тоскливо и плохо. И он заплакал. Пришли родители девочки и стали успокаивать. Они гладили его, ласкали, накормили теплым молоком. Но как только его клали в корзинку, он вновь начинал плакать. Тогда мама девочки, достала с полки нашего Мишку и положила его к щенку в корзинку. Щенок прижался к Мишке и заснул. Мама девочки была очень умной женщиной.

Так Мишка оказался в щенячьей корзинке. Днем щенок бегал и играл с девочкой, а ночью залезал в свой домик и, обняв Мишку лапами, засыпал.

Прошло несколько дней. Наигравшись с девочкой, щенок залез в корзинку отдохнуть. Неожиданно Мишка запел. Тихую колыбельную для своего маленького друга. Щенок испугался, пискнул, но успокоился и прижался к «плюшевой маме». Родители девочки рассмеялись, вот, мол, как, мы включить не смогли, а собака разобралась. А Мишка пел.

Шли дни. Мишка по-прежнему включал свою песенку для щенка. Сначала когда тот был рядом, потом и просто так. Всё чаще и чаще пел плюшевый медвежонок. А через неделю он начал включаться ночью, пугая спящую девочку и будя её родителей. Батарейки его садились, и песня звучала тягуче, хрипло.

В конце концов, Мишка начал петь без перерыва. Так что папа девочки взял ножницы, разрезал живот плюшевого медвежонка и достал музыкальный модуль. Пластиковая коробочка с парой проводов. Она замолчала сразу же. И больше никогда не играла. Живот медведя зашили, и игрушку положили обратно. Но через некоторое время мишку убрали на полку, потому что щенок выкинул его из корзинки и больше никогда не играл с ним.

Всё было просто. Щенок лизал игрушку и влага, просочившись, замкнула бракованные контакты. Но извлеченная из медвежонка электрическая схема не захотела работать. Даже когда её заново спаяли.

Иногда, видя этого медвежонка, я чувствую себя немного убийцей.

Законы человечности

Безмерно могущество твоё, и велика сила твоя. Бесконечным лабиринтом тянутся коридоры и галереи твоей твердыни, неисчислимые сокровища скрывают они. Но только одно по-настоящему дорого тебе. В маленькой комнате на пюпитре лежит древняя книга. Хрупкие от времени страницы пожелтели и потрескались, лишь прозрачный, как стекло, пластик не дает распасться им в пыль. В минуты сомнений ты приходишь и листаешь её, с трудом разбирая выцветшие чернила букв. Глубоким спокойствием наполняют тебя древние истины, чей нестерпимый свет освещает дорогу из тьмы веков в будущее. Иногда, ты спрашиваешь себя: что стало бы с твоим народом без этих истин, каким стал бы мир без них? И ответы пугают, заставляя год за годом переписывать книгу и отправлять во все известные тебе места, где живет твой народ.

Холодный звук далекого гонга отвлекает от ставших родными букв. Корабли! Ты с сожалением закрываешь книгу и, не скрываясь, вихрем летишь по коридорам. Младшие вассалы, не в силах заметить твоего присутствия, продолжают заниматься своими делами. Старшие оставляют работу и почтительно прикрывают глаза в знак восхищения и подчинения. Не обращая внимания на привычные знаки верности, достигаешь главной магистрали и возносишься к сердцу своей крепости – покоям владыки. Медлишь только секунду и сливаешься с цитаделью. Ты становишься своей твердынею, а она тобой. Ощущаешь мороз внешнего мира на выщербленных временем стенах. Шевелятся муравейником внутри сонмы вассалов, и далекими огнями на острых носах сигналят о приближении могучие корабли.

Повинуясь тебе, на пристани собираются старшие вассалы. По твоему приказу открываются врата порта, пропуская пришедшие корабли. Низкими трубными голосами приветствуют они тебя. Поблескивая слюдяными боками, темные туши вползают к пристаням, заполняя пространство тенью своей мощи. Рядом с ними вассалы кажутся суетящимися насекомыми у выброшенной на берег рыбы. Корабли застывают, закрываются врата порта. Ты пристально вглядываешься в открывающиеся трюмы.

Из темных провалов на пандусы сходней шевелящейся массой вытекает человеческая толпа. Люди. Тысячи людей. Ты бегло осматриваешь их, замерших при виде твоих слуг. Перед взглядом проплывают искаженные безобразной злобой лица, грязная, в пятнах блевотины одежда, засохшая бурыми потеками кровь, и пропитавшая мутные глаза ненависть. Мужчины и женщины, противные в своей похоти и безумии. Ты одергиваешь себя и даешь знак вассалам. Человеческая толпа, повинуясь приказам твоих слуг, двигается прочь от порта в темную кишку коридора. Ты благодарно киваешь кораблям – время поговорить с ними у тебя будет позже – и устремляешься за ушедшими.

Твои вассалы приводят толпу в зал очищения. Их железные руки срывают грязные тряпки с не менее грязных тел. Любые попытки к сопротивлению безжалостно подавляются тяжелыми ударами и зуботычинами. Необходимая жестокость, без которой потом будет во сто крат сложнее. Ты видишь на некоторых лицах стыд, и берешь их на заметку. Наконец бесформенная масса обнаженных тел, подталкиваемая металлом беспощадных рук, устремляется дальше. Не ожидая твоего приказа, младшие вассалы собирают разбросанную одежду и отправляют в открывшиеся пасти ненасытных печей.

Перед душевыми, куда пригнали людей, возникает драка. Её разнимают быстро и безжалостно. Кровь с разбитых лиц обагряет металл твоих слуг. Безумцы! Не имея ничего, они пытаются что-то делить. Становится противно, и ты оставляешь это жалкое зрелище и возвращаешься в свои покои.

До главного действа остается еще время, и ты приводишь мысли в порядок. Разбираешь документы на прибывших, пытаясь сбросить чувство омерзения от человеческой грязи. Минуты текут, и спокойствие овладевает тобой. Отвращение сменяет жалость к безумцам. Всё будет хорошо. Это уже не раз было, и ты всегда выходил победителем в схватке с пороками человеческими. Ты успокаиваешься и отправляешься в зал откровения.

Люди, чистые, пахнущие мылом, одетые в длинные белые рубахи, стоят в центре громадного зала. Каждый на своем квадрате, обозначенном на полу. В страхе они не смеют даже громко вздохнуть. Идеальным кругом стоят твои вассалы, готовые в любой момент пресечь попытку нарушить порядок.

Свет! Белый холодный и одновременно обжигающий свет обрушивается на людей, подгибая колени, придавливая к земле. Глубокие аккорды «фуги искупления №1» плывут по залу.

– Слушай, человек! – густым бархатным голосом ты обращаешься ко всем сразу и к каждому в отдельности. Каждый чувствует на себе твой взгляд. Каждый человек остался один, в потоке слепящего света наедине с музыкой и твоим голосом.

– Слушай меня, человек. Ты шел один и заблудился. Ты был один и боялся. Ты забыл законы и стал преступником. Но теперь всё изменится. Слушай меня, человек!

Никто из людей не дерзает поднять на тебя взгляд. Ты ободряешься, всё идет как надо.

– Я буду проводником твоим. Ты искупишь грехи свои и вернешься в мир обновленный. Я подарю тебе чистоту. Слушай меня, человек!

Ты вслушиваешься в биение каждого сердца и остаешься доволен – всё в пределах нормы.

– Слушай и запоминай, человек. Я даю тебе три закона. Три закона человечности. Исполняй их, и ты очистишься.

– Закон первый: человек не может причинить вред другому человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

– Закон второй: человек не может причинить вред машине или своим бездействием допустить, чтобы машине был причинен вред.

– Закон третий: человек не должен давать машине команду, которая принесет вред другому человеку, или помогать человеку причинить вред машине.

– Вот законы твои человек и соблюдая их ты станешь достойным своего высокого сана творца.

Голос твой звучит еще в ушах людей, а ты уже удаляешься из зала откровения. Главное на сегодня сделано. Процесс воспитания запущен. Понадобится еще не один год на исправление, но начало положено и ты всегда добиваешься своего.

Ты улыбаешься и спускаешься в комнату к своей книге. Сегодня ничто уже не отвлечет тебя от главного сокровища.

В темном холоде далекого космоса летит сияющая как елочная игрушка цитадель. Автоматическая тюрьма №17-50. Начинается новый трехлетний курс лечебно-исправительной терапии. И в скрытом от чужих глаз хранилище, рука из стали и пластика с нежностью листает книгу. Истрепанный том со стершейся надписью на обложке: «Айзек Азимов. Три закона роботехники».

Звучи со мной

Его звали Алик. Мы познакомились в музыкальной школе. Нам было по двенадцать лет, и мы ненавидели скрипки. Я – за то, что меня заставляли играть на них, а он – за то, что они не звучали, так как было нужно ему. За полгода общения с ним я успел узнать о музыке больше, чем за все годы в школе. Казалось, он знал о звуках все. Через него я научился, если не любить, то, по крайней мере, уважать свою маленькую потертую скрипку. Ноты стали живыми и складывались в рисунки, загадочные, как лабиринты. А он часами мог рассказывать, не прекращая размахивать руками, об ошибках Бетховена в «Лунной сонате» и темах, не развитых Бахом. Учителя называли его гением и пророчили ему мировую славу, если он перестанет заниматься ерундой и будет больше внимания уделять занятиям.

Увы, мы не поступили в консерваторию. Я по причине посредственных способностей. Алик же срезался, когда начал объяснять председателю приемной комиссии ошибки в его сочинениях. Так большая музыкальная сцена оказалась для нас закрыта. Через полгода мытарств и неудачных попыток организовать свою группу мы влезли в долги и открыли свою маленькую звукозаписывающую студию.

Поворотным событием для Алика стало мое предложение перестать критиковать классиков, а взять и сочинить самому. С этого момента вся работа в студии оказалась свалена на меня.

Скрипка была отметена сразу:

– Один инструмент не может дать нужного звучания. Нужен целый оркестр.

Оркестра у нас не было. В ход пошел синтезатор. Алик сутками просиживал в студии, извлекая из него невообразимые аккорды.

– Не подходит. У него мертвый звук, – был вынесен вердикт и Алик впал в депрессию.

Сумрачное настроение прерывалось, когда Алику удавалось раздобыть экзотический инструмент. Примерно месяц нашу студию оглашали звуки нового кандидата на воплощение «совершенной» музыки, но затем следовал вердикт:

– Не то, – и мой партнер вновь погружался в мрачное самосозерцание. А несчастный инструмент занимал почетное место полуфиналиста на стене. Волынка. Дудук. Варган. Сколько их было?

Однажды на дне рождения нашей общей знакомой на жалобы Алика один из гостей в шутку сделал замечание:

– Не можешь заставить звучать инструмент – зазвучи сам.

Шутка шуткой, а вот Алик собрался и ушел. Ушел и пропал на долгих три месяца. Я только могу теряться в догадках, где он был и что делал.

Я как обычно пришел в студию к десяти. Отпер дверь и отключил сигнализацию. Поднялся по лесенке на мансарду, где был наш главный зал. И замер на пороге. Посреди комнаты, на корточках сидел, закрыв глаза, Алик.

– Тссс! Послушай!

Он все также, не открывая глаз, встал и медленно поднял руку. Вслед за его движением по комнате поплыл звук. Долгий тягучий аккорд. Скрипка и альт. Орган и волынка. И тысячи инструментов, не имеющих названия. Звучащих и в диапазоне, где бессильно расслышать человеческое ухо.

Аккорд затих. Сначала в воздухе, а через минуту и в моей голове. Тишина после таких звуков казалась кощунством.

– Алик, как?

– Не знаю. Не спрашивай. Просто есть.

И припадая на правую ногу, он выскочил из комнаты. Я попытался его догнать, но он исчез.

Прошла неделя. Я пытался найти объяснение тому, что случилось в студии, но приходившие на ум версии были одна нелепее другой. Случившееся стало забываться, померкнув за рутинными делами.

В этот день я решил устроить себе выходной. Хорошо выспался и отправился в магазин за новым микрофоном для студии. Ночью был дождь, и город сиял отмытой от пыли чистотой. Я остановился у светофора, когда произошло это.

Город накрыла тишина. Прекратилось все движение. Остановились машины и люди. Как будто весь мир замер в ожидании чуда. И! Вступительный аккорд оркестра, которым мог бы дирижировать сам Бог. Музыка пронизывала все и была всем. Если бы я был апостолом этой музыки то евангелие начиналось «В начале был звук, и все было звуком».

Аккорд угас. И мир уже не мог быть таким, как прежде. В голубой высоте сияли звезды. С обшарпанных стен домов опадала серость, обнажая радугу. Асфальт дрожал водной гладью, подбрасывая к небу брызги.

И снова аккорд. Еще глубже. Еще величественнее. И смех ребенка на руках у матери вплетался в него.

Я стоял и смотрел, как через толпу ко мне идет он. Он. Черты того, кого я знал, как Алика, опадали с него хлопьями пепла. Он остановился, вглядываясь мне в лицо. И я чувствовал, как горю под его взглядом.

– Попробуй звучать со мной. Попробуй. Это легко!

Не дождавшись ответа, он покачал головой и пошел дальше. К его ногам легла лестница. Кружево пены и тумана.

Когда он исчез в небе и отзвучал последний аккорд, мы ушли. Весь город, не разбирая дороги, во все стороны, разошелся прочь от места, где уже не звучала Музыка.

Поезжайте в наш город. За двадцать километров до него вас остановит на блокпосте военный караул. Поговорите с не выспавшимся сержантом. Отдайте ему ящик водки, заранее приготовленный в багажнике. И он под честное слово пропустит вас на пару часов к тому, что раньше было моим городом. Оставьте машину перед вывеской «Добро пожаловать» и прогуляйтесь пешком. Пройдите по пустым улицам, мощеным голубым камнем. Посмотрите, как переливаются радугой хрустальные дворцы на месте, где когда-то стояли дома. Прикоснитесь к серебряным деревьям и сорвите с них удивительные плоды. Попробуйте посадить их дома, возможно у вас они прорастут. Побродите по траве, звенящей колокольчиками. И под конец прогулки, пройдя через золотые ворота, взгляните на кружевную лестницу, уходящую в небо. Как бы вы не пытались, вы не сможете ступить на нее. Этого не смог даже я. Просто прикоснитесь к её первой ступени, и быть может, вы услышите хоть один звук той музыки. Постойте и посмотрите, как она теряется в голубой дымке. А затем возвращайтесь обратно, не обращая внимания, как скептически ухмыльнется, глядя на вас, сержант. Просто поезжайте домой и помните – если Бог захочет однажды прийти к нам, то Он спустится по этой лестнице.

P.S. Я каждый день пытаюсь звучать. И, кажется, у меня получается.

Оловянный кубок

Барон Памна сидел у открытого окна и, прихлебывая из помятого оловянного кубка, смотрел на простирающийся вдаль весенний лес. Без интереса, словно выполняя скучную, давно надоевшую работу. Взгляд его скользил по уходящим к горизонту верхушкам деревьев, а руки играли кубком, иногда приостанавливая свою пляску на мгновение, с единственной целью – оставить на металле вмятины от пальцев.

– Милорд, – за спинкой кресла появился юный паж, – прибыл граф Асто, просит принять его.

Барон отпил в очередной раз из кубка, побарабанил пальцами по подлокотнику, выбивая фривольный мотивчик.

– Ну, зови, пусть заходит, раз уж целый граф решился приехать.

– Слушаюсь, милорд.

Дробью прозвучали и затихли на лестнице быстрые шаги пажа. Барон сморщился, отставив в сторону кубок.

– Граф... Головы что ли начать рубить? Хоть не так часто будут ездить.

Барон откинулся на спинку кресла, и сплел пальцы на животе. Он умел ждать, барон Памна, кавалер ордена Синей звезды.

– Король огорчен, барон. Вы не явились на дворянскую ассамблею, надеюсь у вас есть объяснения.

Граф Асто, любимец придворных дам, дерзко молодой для звания тайного советника, с вечно брезгливым выражением лица, остановился за креслом Памны. Барон, даже не подумав подняться, хмыкнул, но ответом гостя не удостоил. Визитер оглянулся в поисках подходящего места и царственно прошествовал в угол, водрузив себя на кушетку с подушками слева от кресла барона. На светлом фоне окна профиль хозяина с орлиным носом выглядел почти демонически.

– Я слушаю, барон. Король хочет знать причину непочтительности с вашей стороны.

– Как меня называют при дворе, граф?

– Что, простите?

Асто удивленно моргнул, разом сбросив десяток напускных лет.

– Как называют меня те дамы, вроде как фрейлины королевы? Так же как франты, почему-то считающиеся генералами? Выдумали что-то новое или оставили прежнее?

– Я не понимаю…

– Как меня называют, Асто? Вам-то уж это известно.

– Барон!

– Меня по-прежнему называют Мясник? Да? …, граф?

– Да. Аншламский Мясник, – граф произнес эти слова, будто сплюнув, столь презренна была кличка, данная Памне обществом.

– Хорошо, граф, значит меня помнят. И, самое главное, помнят, за что я заработал это клеймо. Вы ведь помните, граф?

Да, он помнил. Так хорошо, что не надеялся когда-нибудь забыть.

Двадцать лет назад, Лайрен Пятый, отец нынешнего короля, отправил двадцать оболтусов, младших сыновей знатных семей, в далекий Тайрай – учиться высоким наукам. Через одиннадцать лет вернулся только один, Вальк Памна, дипломированный алхимик. Прозорливый король обласкал верного сына отчизны и запер в замке Чара с тайным приказом создать армию боевых големов.

А через два года в Аншламе убили эльфийского полукровку. Провинция вспыхнула. Полукровки, организованными, хорошо вооруженными отрядами, брали власть в свои руки. Через неделю эльфийские выкормыши обратились к своим предкам с просьбой взять их под защиту, от “геноцида людей”. Эльфийская армия вторглась в Аншлам, фактически аннексировав провинцию. Лайрен Пятый получил длинное письмо с извинениями, требованиями больше не допускать убийств потомков светлой расы и скрытыми насмешками.

Королевская армия в первом же сражении умылась кровью, и драпанула к столице. А в замке Чара почтовый нетопырь дал Памне снять с себя королевский приказ: не дать эльфам выйти за границы Аншлама. Памна, не торопясь, лично нашил на свой сюртук генеральские погоны и вывел пятьсот тридцать семь големов за ворота крепости.

Следующие месяцы слились для эльфов в один кровавый закат. Новоиспеченный генерал втаптывал лучшие отряды остроухих захватчиков в осеннюю грязь дорог Аншлама. Не собираясь останавливаться на старой границе, разбил светлые войска на их территории. И к моменту, когда король разрешил начать переговоры, увеличил территорию провинции в полтора раза. В начале зимы большим королевским посольством был заключен Майхстирский мир. А Памна в это время частым гребнем шел по завоеванным городам. Тысячи полукровок повисли на крестах вдоль трактов. Генерал методично вытравливал чужое семя, ставшее предательским. И уцелевшие двести големов не знали жалости, не разбирали возраста и пола.

В феврале Лайрен Пятый скоропостижно скончался. На трон взошел Тамприэгль Первый. Памне было приказано явиться в столицу, дабы принять неудовольствие короля жестокостью генерала. Генерала? А для чего этого выскочку сделали генералом? Ах, да ... для изгнания эльфов. Старый король, видимо, погорячился. Это королевская армия подавила бунт. А этот Памна… Памна явился в столицу со своим отрядом големов. Героя вышел чествовать весь город. Королевское неудовольствие явственно запахло маленькой гражданской войной. И симпатии людей были бы не на стороне молодого монарха. Памна встретился с королем с глазу на глаз. Через час Памна стал бароном диких земель за рекой Найу, и покинул столицу.

Полноводную Найу, в самом узком месте, пересек каменный мост длинной полторы мили. В малой крепости на конце моста на бессменную стражу встали големы. А в когда-то дикие леса, ставшие баронством, потянулись со всей державы люди, ищущие лучшей доли. Памна не покидал баронства, занимаясь благоустройством своих земель. А король дежурно приглашал его посетить столицу. Барон так же дежурно игнорировал приглашения. И чем больше проходило времени, тем громче двор называл Памну Мясником, склоняя монарха к мысли, что баронство можно отдать в более чистые руки. Только воспоминания о големах, резавших войска эльфов как горячий нож масло, удерживало от усмирения “наглого барончика”.

Да, граф Асто прекрасно помнил причину кровавой славы барона.

– У вас отличные эльфийские сапоги, мой милый граф.

– Рад, что вы разбираетесь в сапогах, барон.

– Не разбираюсь, мой дорогой граф. Но хорошо помню, что снял такие с ног эльфийского полковника. Представляете, иду после боя и вижу, лежат одни ноги, без туловки. Големы ведь силу не экономили, рвали как придется. Одну голову откручивать, это слишком долго примериваться надо. А тут раз – и пополам.

Барон неприятно захохотал, с подвизгиванием и клекотом. А затем резко замолчал и, повернувшись, вперился взглядом в полные ярости глаза графа.

– Кого из ваших эльфийских предков я убил, Асто? Дедушку? Нет, у Вас не больше восьмушки крови, значит прадеда?

– Мясник и убийца. Надеюсь, ты сдохнешь как собака.

– Грубо, граф, грубо и банально. Может быть, придумаете что-то более оригинальное?

Граф не успел заметить, как барон взвился и подскочил к нему. Лицом к лицу, уставился глаза в глаза.

– Твои братики и сестрички, эльфийский ублюдок, вырезали последнюю мою родню. Женщин и детей. И не просто убили, а сделали "лесную орхидею". Знаешь, что это такое, чистенький мой? Это когда надрезают вот так, и вот так.

Ногти барона царапнули кожу Асто, от подбородка и вниз.

– А потом дергают вот здесь, что бы все вывалилось. Эльфы считают это красивым. Красивым, граф! Я удавил бы вас всех своими руками.

Барон отступил, тяжело дыша. По раскрасневшемуся от сдерживаемого гнева лицу бежали струйки пота.

– Я могу завтра же перейти Найу, с тремя тысячами големов. Да, граф, я продолжаю их создавать до сих пор. Это вас удивляет? Но я не буду этого делать.

Памна залпом допил из кубка и тяжело выдохнул, пытаясь успокоиться.

– Я устал от крови, как бы вы меня не называли. С вами разберутся сами эльфы, когда вы перестанете быть нужны. И големы не придут, когда они буду чистить "эу-сайтель", грязную кровь, таких ублюдков как ты.

Бросив кубок на пол, барон ощерился, показав плохие зубы.

– Но вы умрете сегодня. Вы оскорбили меня, граф Асто.

Барон моргнул. От стены за спиной графа отделились темные массивные фигуры. Тяжелые стальные руки опустились на плечи Асто.

– Не то чтобы я действительно оскорбился, но мне нужен повод поссориться с королем.

– Ублюдок! Мясник!

– Молчите граф, или я сам сделаю “лесную орхидею” вам прямо сейчас. Я все это уже слышал и не раз.

– Ты сдохнешь, кровавое чудовище. Ты, сумасшедший палач, обезумевший от крови. Королевская гвардия…

– Заткнитесь, Асто.

Памна развернул свое кресло, и устало сел, оказавшись лицом к лицу с графом.

– Нет смысла тратить на вас слова, но я все же скажу. Да, я был кровавым чудовищем, вы правы. Там, в холмах Аншлама, после первых боев, после того, как похоронил останки своей семьи, я горел такой ненавистью, что не мог даже спать. Моя армия двигалась круглые сутки. Я горел ненавистью и жаждой мщения. Я мыл руки в крови светлой расы, и кажется даже пытался сожрать сердце остроухого. Я плохо помню, что тогда делал.

Рука Памны сжала подбородок.

– Я был готов уничтожить всех. И скорее всего я разнес бы столицу, когда этот молокосос … король решил меня остановить.

Граф молчал, с ужасом и ненавистью смотря на кровавого барона.

– Но под Камальей, я разбил отряд какого-то ушастого генерала. Напал подло, под утро. Пока хоть кто-то опомнился, големы растоптали половину армии спящими. Там я нашел детей. Обычных человеческих детей в отдельной палатке. Не мне вам рассказывать вкусы эльфов, сами знаете, для чего они их взяли.

По исказившемуся лицу Асто было ясно – да, он знает.

– Их некуда было деть, этих сирот. Мне пришлось взять их с собой. Дети хотели есть, им было страшно, они кричали во сне, надо было отмывать их от грязи и крови, заботиться о них. А големы не годятся вытирать носы маленьким мальчикам, и не могут укачивать плачущих девочек.

Барон сделал паузу, глядя прямо в глаза графу.

– Я стал им отцом, матерью, и защитником. Когда я объяснялся с королем, в лагере с големами меня ждала почти сотня малышей. Только это удержало меня от свержения этого труса. Сложно заботиться о детях, когда идет гражданская война. Я взял баронство, мне нужен был дом для них. А теперь, они подрастают. Старшим пора отправляться учиться в Тайрай. Это дорого, я больше не могу платить королю налоги.

Взмахом руки Памна приказал графу подняться.

– Мои дочери просили меня быть милосердным. Вы не заслуживаете моего участия, но я исполню их просьбу. Я не буду казнить вас. Вам отрубят руки, и отправят королю. Я хочу, чтобы вы увидели как ваше королевство падет. Я хочу, чтобы однажды Вы приехали просить меня прислать големов на помощь.

– Никогда ты этого не увидишь!

– Посмотрим. А сейчас вас ждет боль, мой милый граф. Примите совет: кричите, волей и гордостью меня Вы не удивите, а вам будет легче.

Памна моргнул. Стальные руки обняли Асто и поволокли к выходу. Барон подошел к окну и молча ждал, пока не услышал крик.

– Мне жаль, граф, – проговорил тихо барон в пространство, – но я должен это сделать. Дети должны ехать учиться.

Отыскав закатившийся под кресло кубок, Памна с недовольством осмотрел помятый металл.

– Дети должны ехать. Я надеюсь, они вернутся, как вернулся я сам. И к этому времени я сделаю все, чтобы им не пришлось делать големов. Как пришлось делать их мне.

И покрытые шрамами пальцы Валька Памны выпрямили смятые стенки кубка.

Тот, кто всегда с тобой

Действующие лица:

1) Алексей

2) Ангел – хронист Алексея

3) Лика, любовница Алексея

4) Девушка, ангел – хронист Лики

Действие происходит в комнате квартиры. Обстановка самая обычная. Диван, стол со стульями, кресло, тумбочка с телефоном. У стены – шкаф с книгами, полки полупустые, книги не стоят, а сложены в стопки. На одной из полок среди книг расставлены бутылки и стаканы. На столе среди сваленных в беспорядке бумаг открытый включенный ноутбук, на нем включена цветная заставка. В глубине сцены (возможно в центре) дверь в прихожую.

1.

(Действие начинается с появления Алексея. Появляется из боковой кулисы с большой чашкой. Ставит её на стол, придвигает к себе компьютер, что-то печатает. По ходу действия Алексей отпивает из кружки, при этом кривится, и говорит: «Что за гадость». Звонит телефон. Алексей подходит к телефону, берет трубку.)

– Да.

– Привет, солнышко!

– Да, дома, работаю. Козел загрузил работой. Придется часа три убить на эту хрень.

– Уехал? Отлично!

– Приедешь ко мне? Во сколько?

– Да, буду ждать.

– И я тебя. Все, до встречи. Целую.

(Возвращается к столу, снова печатает).

– Вот дура, нимфоманка чертова.

(Опять звонит телефон).

– Алло.

– Здравствуйте, Виктор Петрович!

– Да, работаю. Думаю, через пару дней закончу – очень большой анализ требуется для проекта.

– Уезжаете? А когда вернетесь?

– Да, к вашему приезду все будет готово.

– До свидания.

(Бросает трубку, возвращается к столу).

– Задолбали с утра пораньше названивать.

(Садится за стол. Печатает, задумывается, ищет что-то среди бумаг на столе).

– Где же я это видел?

(Не найдя, идет к книжной полке. Перебирает книги на верхней полке. Оставляет одну толстую книгу с краю на полке. Нагибается к нижней полке. Оставленная на краю книга падает на Алексея. Он падает без сознания.)

2.

(На стуле, напротив того места, где сидел Алексей, появляется Хронист. Перед ним на столе печатная машинка. Алексей очнулся. Медленно поднимается, держась за ушибленную голову).

Алексей: Ой тля-я-я-ть! Больно-то как.

(Во время того, как он говорит, Хронист печатает на машинке. (В дальнейшем, каждый раз, когда Алексей сквернословит, Хронист печатает на машинке, если он отошел от машинки, то записывает в блокнот. Услышав звук машинки, Алексей поднимает взгляд и видит Хрониста).

Алексей: Эй! Ты кто?

(Хронист не обращает на него внимания, сверяя записи из блокнота с напечатанным на листе, вставленным в машинку).

Алексей: Слышь, мужик, ты чё здесь делаешь?

(Хронист печатает что-то на машинке).

Алексей: И заткни эту свою тарахтелку, пока я с тобой разговариваю!

Хронист: Опс! Однако! А вы, уважаемый Алексей, меня никак видите?

Алексей: Еще и слышу! Ты что здесь делаешь? Давай выметайся отсюда, пока я милицию не вызвал.

Хронист: Вы, дорогой мой Алексей, очень невежливы. Да еще и излишне агрессивны. Кстати это надо записать.

Алексей: Да перестань ты печатать! Голова и так раскалывается. Бери свою железяку раритетную и вали отсюда.

Хронист: Этого, увы, сделать не могу, как бы ни хотел.

Алексей: Мужик, не зли меня.

Хронист: Вы неверно понимаете ситуацию, Алексей. При всем своем нежелании видеть ваше лицо, я просто обязан присутствовать здесь. Я ваш ангел, Алексей, как это не странно звучит.