Текст книги "Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Я сделал паузу и кивнул Елисею:
– А это Венера Эдуардовна, она у нас медсестра и фельдшер. При этом медсестра широкого спектра… – начал я и заметил, что меня никто не слушает.
Елисей стоял весь бледный, уши его вспыхнули и заалели, а сам он с горящими глазами уставился на Венеру, и казалось, вот-вот упадет в обморок. Венера тоже смотрела на него с каким-то жадным интересом, непроизвольно кусая губы.
Я прокашлялся, и оба вздрогнули. Убедившись, что меня слушают, я сказал:
– Венера Эдуардовна, я очень надеюсь, что вот по этому моему назначению Елисей будет выполнять все предписания. – Я отобрал у Елисея листочек и положил перед ней. – Смотрите. В общем, я рассчитываю, Венера Эдуардовна, что вы проконтролируете.
Девушка кивнула и задумчиво посмотрела на него. А я продолжил разливаться соловьем:
– Давайте отбросим все реверансы, ведь мы должны быть одной командой. И я надеюсь, что вы этой командой скоро станете. И скажу так, Венера Эдуардовна: Елисей у нас только после больницы, у него произошло большое потрясение. Да что говорить, по сути, вся его жизнь до сегодняшнего дня разрушена. И Елисею нужен не только контроль за приемом лекарств, но и, возможно, моральная поддержка, дружеское плечо. Я очень рассчитываю, что при необходимости вы подскажете ему, с кем тут можно поговорить, посоветовать, как местный житель, где какой магазин. Ну вот в таком плане. Очень на вас надеюсь и буду премного благодарен.
– А почему я? – пробормотала Венера и покраснела.
– Ну а кого мне еще просить? Наиль приехал сюда из Казани, тетя Нина такой же пришлый варяг, как и я. А из местных только Александра Ивановна да Самарцев, но они, сами понимаете, не в том возрасте, чтобы бегать и показывать Елисею, где тут что находится. Тем более если получится его устроить, чтобы он ездил работать в Чукшу.
– А, ну да, – закивала Венера, а потом задумчиво посмотрела на меня. – Как вы думаете, я тоже смогу вернуться в Чукшу и работать там хотя бы пару дней в неделю? А то людей жалко. Если там никого не останется, амбулаторию закроют.
– Конечно, Венера Эдуардовна, – кивнул я. – Думаю, этот вопрос мы с вами обязательно решим, причем я очень надеюсь, что сразу же после новогодних праздников.
Венера обрадованно улыбнулась и сказала:
– Ну, мы же еще поедем в Йошкар-Олу.
– Ну конечно. И я, и Наиль – мы обязательно поедем и поможем вам решить вопрос с братом. Я же пообещал.
Мы еще проговорили, и тут я заметил, как Елисей смущенно молчит и не отводит от Венеры взгляда.
Глава 11
Мы вернулись, и я увидел, как тетя Нина заглянула к Алене Петровне, которая до сих пор разговаривала с Сашкой, и позвала ее лепить пирожки.
Оставшись в одиночестве, Сашка заскучал: слонялся по коридору, не зная, куда себя девать, то что-то набирал в телефоне, то пялился в окно на заснеженные елки, то просто посвистывал.
– Лодырничаешь? – спросил я, когда мы с Елисеем вошли в коридор.
Он неопределенно пожал плечами и сказал:
– А что мне делать? Предпраздничная суета, все хлопочут, бегают, при делах. А я, честно говоря, даже не знаю, чем себя занять. На прогулку пока неохота. Пирожки лепить не умею. Бани у тебя тут еще нет – кстати, твой косяк. И вот, хоть убей, не представляю, как убить время до обеда. Может, в Морки смотаться, посмотреть? Там, говорят, интересная буддистская ступа есть. Это правда?
– Конечно есть, – кивнул я. – И съездить, кстати, мысль неплохая, можно хоть сегодня. Элен как раз собирается к Борьке на занятия, я попрошу – забросит вас с Елисеем до ступы, а на обратном пути подберет. Погуляете, посмотрите. Тут везде красиво.
– Отлично, – обрадовался Сашка.
Елисей тоже загорелся.
– А пока давайте-ка познакомлю вас еще кое с кем из наших специалистов, – сказал я и повел Сашку с Елисеем в кабинет Александры Ивановны. Елисей после разговора с Венерой все еще пребывал в каком-то задумчивом очаровании.
А вот кабинет Сашуля себе отгрохала – мое почтение. Как она пояснила, руководителем Моркинской райбольницы она вечно ютилась в каморке, где и шкаф-то было некуда впихнуть; я тот кабинетик прекрасно помнил. Здесь же свободных помещений у нас было завались, вот она и оторвалась по полной: выбрала самое просторное, где ремонт уже почти закончили, и теперь удовлетворенно восседала за массивным дубовым столом, что-то вбивая в компьютер.
Когда мы вошли, она задумчиво смотрела на экран.
– Здравствуйте, Александра Ивановна, – оживленно сказал я. – Вот привел вам новых бойцов нашего невидимого фронта.
– Отлично, – улыбнулась она и встала с кресла.
– Знакомьтесь, – и я коротко представил их друг другу.
Александра Ивановна внимательно присмотрелась к Елисею и, очевидно, осталась не слишком впечатлена. Вид у него и вправду был жалковатый, затюканный – скорее вчерашний школьник, чем врач и аспирант.
– Вы надолго планируете у нас остаться? – спросила она Елисея.
Я повторил ей то же, что рассказывал Венере, но, судя по задумчивому взгляду, не убедил. А вот Александр произвел впечатление вполне благоприятное. Особенно ее позабавило, что мы с ним однофамильцы, да он еще и Сергеевич, и вдобавок сын моего научного руководителя, – так что к нему она отнеслась заметно теплее.
Затем на шум голосов заглянул Самарцев, у которого кабинет оказался через стенку, и церемония знакомства повторилась точь-в-точь.
– Ну что? – спросил я, когда с официальной частью было покончено. – Как там наши вазорелаксиновые орлы?
Сашуля сделала квадратные глаза, посигналив мне на парней, мол, чужие, а я усмехнулся и сказал:
– Парни в курсе и тоже будут помогать нам с наблюдениями.
– Вот и хорошо, – обрадовался Самарцев и тут же заявил: – Слушайте, я тут подумал: а что, если ввести им внутривенно поддерживающий раствор глюкозы?
– А вот этого я бы не стала делать, – моментально возмутилась Сашуля (они с Самарцевым были уже сто лет оппонентами и спорили по малейшему поводу). – Мы ведь не знаем, как поведет себя эта смесь: алкоголь, вазорелаксин, да еще и глюкоза разом. Я бы не ставила такие эксперименты на людях.
Они заспорили, и Елисей тут же втянулся; все трое до хрипоты доказывали друг другу каждый свое. А у меня на сердце разлилось тепло – любо-дорого посмотреть. Эти трое явно нашли друг друга, и за судьбу своих задумок я теперь был спокоен: доведут до ума, никуда не денутся. Пока, правда, они больше напоминали крыловских Лебедя, Щуку и Рака, но это до первой притирки.
Мы еще немного пообщались и, чтобы не мешать Александре Ивановне работать, вышли из кабинета. Самарцев извинился и тоже убежал по своим делам – там вроде подвезли реактивы, которые ему надо было принять по акту.
– Ребята, теперь познакомлю вас с рабочими из местной марийской общины – вам с ними еще много работать, – сказал я. – Люди, между прочим, интереснейшие. Кого-то вы, может, уже видели, но там есть и другие. А еще покажу священную рощу.
Парни заинтересовались. Мы оделись и вышли из главного корпуса. И как-то так вышло, что почти в дверях столкнулись с Евой, которая только забежала с улицы – видимо, выскочила из машины. Ее короткий серебристый норковый полушубок был расстегнут, на волосах искрился иней, а взгляд сиял так, что впору голову потерять. К груди она прижимала пухлые папки – от толчка они посыпались на пол.
– Ой, извините! – воскликнула она.
– Я помогу! – вызвался Сашка.
Мы с Елисеем и рта не успели раскрыть, как он уже склонился и принялся торопливо, неуклюже собирать папки. Подхватив последнюю, протянул Еве, заглядывая ей в глаза.
– С-спасибо, – пробормотала она, вспыхнула, выхватила папки и побежала дальше, крикнув на ходу: – Сорян, опаздываю! У нас с Наилем онлайн-конференция с казанскими юристами!
– Ладно, – сказал я. – От меня же там ничего не надо?
– Нет! – бросила она, уносясь по коридору.
Я обрадовался.
– Ну и расчудесненько. Терпеть не могу эти скучные заседания. Пойдемте к парням.
Сашка стоял в коридоре и задумчиво смотрел ей вслед.
– Санек, ты че, уснул там? – спросил я.
– А? Что? – вздрогнул он и поплелся за нами.
Мы шли по дорожке, на которой вкусно поскрипывал снег – он пах не то арбузами, не то огурцами. К этому аромату примешивался терпкий еловый дух и дымок из кочегарки, и все это создавало такую предновогоднюю атмосферу, что на сердце было прямо ух хорошо-хорошо. Я шел и улыбался. Да и парням было уютно.
От такого умиротворения я усмехнулся и не удержался от шалости – дернул за развесистую лапу исполинской ели. Пушистый снег попал точнехонько за шиворот Елисею, а тот в ответ рассмеялся и начал рассказывать, как они в детстве точно так же гуляли по еловому лесу и бросались снежками. Вид у него стал живой, повеселевший.
За каких-то пару часов парень переменился совершенно: в глазах впервые засветилась настоящая радость. Отлегло – из своей депрессии он выбирался на глазах и уже не походил на затюканного суслика. А вот Сашка плелся позади, молчал и на сказочный заснеженный лес не обращал никакого внимания.
– Сашка, ты чего молчишь? – не выдержал я. Только что я рассказал смешной случай, как Борька выпросил у Элен красно-синий карандаш, Елисей хохотал, а Сашка даже не улыбнулся. – Случилось что-то?
– Слушай, а кто эта девушка? – внезапно спросил он.
– Какая? – не понял я. – Ты про Венеру Эдуардовну, которая будет выдавать Елисею таблетки?
– Нет. Вот та, что с папками была.
– А это Ева Александровна Ракицкая, – улыбнулся я. – Она соинвестор санатория и юрист.
– Понятно, – пробормотал Сашка и опять надолго умолк.
Елисей принялся излагать свои соображения насчет дополнительных исследований наших вазорелаксиновых воришек, я отвечал, и мы так увлеклись, что про Сашку совсем забыли. Дошли до общины, познакомились с работягами, вернулись – а сын все так же молчал, погруженный в какие-то свои мысли. А потом и вовсе отстал по дороге.
Я не мешал: надо человеку побыть наедине с собой – пусть побудет.
– И это обязательно нужно сделать! – горячо доказывал мне Елисей. – Ты же сам понимаешь, показатель устойчивости эритроцитов лучше всего характеризует энергетический дефицит клетки!
– Послушай, Елисей, – покачал головой я. – Да, показатели устойчивости эритроцитов могут косвенно отражать повреждение мембраны и нарушения метаболического состояния эритроцита, но не являются специфическим или лучшим маркером энергетического дефицита клетки…
– Сыночек! – вдруг издали услышал я и осекся на полуслове.
Оглянувшись, я увидел, что прибыл первый десант из Казани. Из машины выбрался отец Сереги и, довольно улыбаясь, одобрительно закивал, оглядывая территорию санатория:
– Эвона как! – крякнул он, потирая руки. – Кто бы мог подумать? М-да, дела-а…
Вера Андреевна тоже вышла из машины и аж всплеснула руками:
– Сереженька! Я, конечно, тысячу раз от тебя про этот санаторий слышала. Но чтоб настолько… кто бы мог подумать…
Сзади хлопнула дверь, и из автомобиля выбралась Маруся. Вид у нее был донельзя понурый, так что мое отцовское сердце дрогнуло. Но как бы ни хотелось броситься к дочери, по традиции пришлось сперва обнять мать Сереги, потом отца – и только затем я подошел к Марусе.
– Ну, как ты? – тихо спросил я, вглядываясь в ее лицо.
– Нормально, – вздохнула она, пытаясь бодриться, но по покрасневшему носу и потухшим глазам было видно, что нормально там далеко не все.
– Давайте выгружаться! – велела деловитая Вера Андреевна, чтобы отвлечь всех от грустных мыслей.
Глянув на багажник, я уважительно присвистнул – машина аж прогибалась от барахла.
– Ого, – сказал я. – Эк вы нагрузились, товарищи.
– Да это не мы, – хмыкнул Серегин отец. – Это Маруся с вещами приехала.
Маруся отстраненно пожала плечами:
– Не вышло оставить вещи в гостинице. Подумала – может, перееду к тебе, поживу немного, если ты, конечно, не против.
– Конечно, не против, – сказал я и, увидев рядом мужиков из бригады, кивнул: – Ребята, помогите, пожалуйста, перетащить вещи. А вы все идите в центральный корпус – там Александра Ивановна или тетя Нина покажут вам комнаты. Маруся, я страшно рад, что ты приехала. И хватит уже киснуть – все наладится, гарантирую. Вот увидишь.
Маруся кивнула мне из вежливости, но мысли ее сейчас были далеко-далеко.
Когда мы с парнями перенесли последние баулы и я вернулся в главный корпус, то обнаружил, что все уже отлично устроились.
– Устала с дороги? – спросил я Марусю.
Ответить она не успела – к ней бросился Сашка, как раз входивший в дверь:
– Маруся! – в радостном изумлении закричал он. – Ты тут!
– Сашка! – обрадовалась она, и они принялись обниматься.
– И не сказал! – попенял мне сын.
– Сюрприз хотел сделать, – пожал я плечами.
Судя по Сашкиному довольному лицу, сюрприз удался. И надо же такому случиться, что в этот момент из комнаты вышла Алена Петровна с банкой компота. При виде Маруси она охнула:
– Марусенька! – И всплеснула руками, забыв, что держит полную трехлитровую банку.
Банка со всей дури плюхнулась об пол и оросила щедрыми вишневыми брызгами свежепобеленную стену.
– Компот! – ахнула тетя Нина, увидевшая концовку представления.
– Ремонт! – схватилась за голову Тайра Терентьевна, тоже подтянувшаяся на шум – полюбопытствовать, к чему вся суета.
А Алена Петровна, Маруся и Сашка тем временем обнимались и рыдали. Сцена была до того умилительная, что все даже о компоте и стенах забыли. Я же стоял, смотрел на них и лихорадочно соображал: как объяснить, каким образом все они разом оказались в одном месте в одно время? Ничего путного в голову не шло. А когда Алена Петровна посмотрела на меня вопросительно, мол, что за дела, я сделал невиноватое лицо и строго показал на разлитую лужу компота.
– Алена Петровна! – сказал я укоризненно.
Мой коварный расчет сработал: она охнула и спохватилась. А я еще и злорадно добавил:
– И Валера сейчас лапы порежет.
– Ой, точно! Стекло! – сказала она и убежала на кухню за веником, совком и тряпкой.
Маруся, поглощенная своими переживаниями, с расспросами ко мне пока не лезла – и я с облегчением отложил тяжелый разговор на потом. Хотя что говорить дальше, по-прежнему не представлял: ни одной вменяемой версии у меня не было.
И в этот момент позвонила Полина Фролова:
– Сергей Николаевич! – выпалила она, и по одному тону стало ясно: стряслось что-то нешуточное.
– Что случилось? – озабоченно спросил я.
– Ох, тут такое началось… – Она всхлипнула. – Представляете, комиссию из Йошкар-Олы все-таки назначили на первые рабочие дни января. А приказ о лишении меня премии уже на доске…
– Полина Илларионовна, – твердо сказал я, – обещаю: ничего этого не будет. Успокойтесь, пожалуйста, и займитесь своими делами. А с Ачиковым я разберусь. Прямо завтра с утра.
– С-спасибо, – пробормотала она и отключилась.
Я посмотрел на часы. Поздно, но это уже неважно: утро Ачикову покажется адом. Он перешел черту, когда решил наказать Полину за то, что помогла нам спасти жизнь Сотникова, – и пора наконец поставить его на место. Так что завтра и чертову Ротозееву из дома престарелых не отвертеться.
После этого решения, признаюсь, я самым бессовестным образом подслушивал женские разговоры, прижавшись ухом к щели в стене: мне позарез нужно было понять, что натворил Терновский. В комнате у тети Нины наши бабоньки наперебой утешали Марусю. Собралось все женское общество: тетя Нина, Алена Петровна, Вера Андреевна, Сашуля, Элен – и даже Тайра Терентьевна заглянула на огонек. Марусю успокаивали хором, а она, вместо того чтобы толком рассказать, что стряслось, только плакала. Все охали, ахали, поили ее чаем и потчевали вареньями.
Наконец, насколько я понял, Маруся уже объелась вареньем – но все равно продолжала рыдать.
– Да, все мужчины такие, – обличительно вздохнула Тайра Терентьевна. – Смешно искать в них тонкую душу и понимание.
– Дубоголовые они, – поддакнула Александра Ивановна и тяжко вздохнула, видать, вспомнив что-то эдакое из собственной биографии.
И все поддержали их коллективным вздохом.
– А вот когда я была молодая… – начала тетя Нина. – Был у меня один подполковник…
Затем она поняла, что сболтнула лишнего, и перевела разговор на дубоголовость мужчин. Все повздыхали и подтвердили:
– Да, мужики нынче не те пошли.
Маруся от этого заплакала еще горше.
– А вот когда я… – снова начала Сашуля, но вдруг сконфузилась и умолкла.
– Так что твой этот профЭссор сделал? – не выдержала все-таки тетя Нина, обнаружив, что Маруся уже достаточно накормлена вареньем и напоена чаем. – Расскажи, что случилось?
– Да он гад такой, как он мог… – всхлипнула Маруся.
– Стоп, давай по существу, начни с самого начала, прям с самого-самого, – велела тетя Нина.
– Конечно.
В общем, из сбивчивого Марусиного рассказа стало понятно, что она пришла с работы и приготовила невероятно вкусный, наваристый борщ. Потом прибежал Терновский – время было к десяти вечера – и долго рассказывал, что на ученом совете опять что-то намутил Михайленко и какой он гад. А потом Маруся снова разрыдалась.
– А что потом было? Он ударил тебя? – нахмурилась Тайра Терентьевна.
– Нет, хуже!
– Что может быть хуже? – ахнули все бабоньки.
– Он мой борщ ел без аппетита!
В комнате воцарилось потрясенное молчание, а я еле сдержался, чтобы не хрюкнуть.
– А ты что? – дипломатично спросила Вера Андреевна.
– А я его спросила, как он так может?
– А он что сказал?
– А он сказал, мол, ты свеклу положить забыла…
Дальше я слушать это уже не мог – выскочил из комнаты, зажимая рот, чтобы не заржать в голос. Вот за что я люблю наших женщин: сама придумала, сама обиделась. Бедный Терновский, но Маруся, конечно, та еще штучка. Тем более Борька прав – что за борщ без свеклы? В ней же вся польза для сосудов! Впрочем, ладно, ничего: скоро он приедет – и пусть мирятся, потому что тянуть дальше уже нельзя.
Примерно через час мы с Марусей, Сашкой, Елисеем и Серегиными родителями вышли на улицу, и в этот момент прямо к самому крыльцу подкатил автомобиль Терновского.
Я хмыкнул. Из машины вышел Борька, взволнованный и красный, в руках он держал огромный букет примерно из ста роз.
– Маруся! – закричал он. – Я тебя люблю, хочешь новую шубу, кольцо с бриллиантом и замуж за меня?
– Лучше помоги мне сделать статистику к третьей главе диссертации, – согласилась Маруся, потому что правда была на ее стороне.
Ведь всем известно, что если жена сварила борщ, то есть его без аппетита никак нельзя, даже если она и забыла положить туда эту чертову свеклу.
Глава 12
Тридцать первого декабря Прохор Евграфович подал машину к крыльцу в начале десятого. Честно говоря, я думал, что московского профессора Терновского придется пинками вытаскивать из-под теплого одеяла, но ничего подобного.
Напротив, это уже Борька красовался на переднем сиденье, застегнутый до подбородка, с портфелем на коленях, когда я только подошел к машине.
Впрочем, причину его боевой готовности я понимал. Вчера вечером Маруся прошла мимо, глядя на него как на пустое место, а после такого мужчине жизненно необходимо срочно стать где-нибудь очень важным и очень нужным. Ну вот Борька и решил направить свою ярость в мирное русло. Хотя как сказать… мирное.
– Долго спишь, Епиходов, – свирепо проворчал он вместо приветствия.
– Доброе утро, Борис Альбертович. Между прочим, я с шести на ногах.
– Вот и я говорю – долго… собираешься! – хмыкнул Борька, перехватив портфель поудобнее, и уставился на дорогу с осуждением.
Прохор Евграфович тронулся, деликатно промолчав. Похоже, Элен выучила его возить любых пассажиров с одинаково непроницаемым лицом.
Ехали мы молча. Снегу за ночь навалило щедро, и по обочинам лежали отвалы в пояс высотой. День обещал быть плотным: до обеда – пансионат, фокус-группа и еще один разговор, отдельный, про который Борьке знать пока не нужно. Ну а после обеда… наступал Новый год. Вернее, старый выходил на финишную прямую последних часов, тут было бесполезно что-то планировать – с таким-то числом гостей в санатории.
– Кстати, Борис Альбертович, а письмо-то у них? – спросил я, когда впереди показались моркинские крыши. – Про наш допуск?
– Со вчерашнего вечера, – важно ответил Борька. – И на бланке, и с печатью, и с подписью. Все как эти деятели любят. Я, Епиходов, в отличие от некоторых, вопросы решаю заранее.
– Кто бы сомневался, – улыбнулся я.
– Вот и не сомневайся.
Ворота пансионата были расчищены и гостеприимно распахнуты. У будки топтался тот самый мужик в форменной куртке, который уже не пускал меня.
Увидев нас, он вытянулся, потом ссутулился, попытался сделать и то и другое одновременно и в результате стал ниже ростом на полголовы. Смотрел он при этом строго мимо меня, как будто начальство ему запретило замечать всех с фамилией Епиходов.
Я его понимал – человеку с ипотекой и двумя внучками на шее лишние проблемы на работе ни к чему.
На крыльце нас уже ждали. Ротозеев Валентин Захарович, заведующий, собственной персоной – в белом халате поверх костюма и с лицом именинника. Он скатился по ступенькам навстречу, раскинув руки, готовый обнять и нас, и машину.
Я аж глазам своим не поверил, когда Ротозеев заголосил:
– Борис Альбертович! Дорогой вы наш! А мы ждем, с самого утра ждем! – Он потянулся было к Борькиному портфелю и к самому Борьке, но тот увернулся. – И Сергей Николаевич с вами, вот радость-то какая!
Он радушно пожал мне руку своей влажной ладошкой, а я мысленно хмыкнул. Радость, ну-ну. На днях этот Ротозеев запретил пропускать меня за порог, а когда я позвонил, бросил трубку. И что же изменилось?
Я мысленно потянулся к Системе и запустил эмоциональное сканирование.
Сканирование завершено.
Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.
Доминирующие состояния:
– Страх ситуативный (84%).
– Враждебность скрытая (79%).
– Подозрительность обоснованная (66%).
Дополнительные маркеры:
– ЧСС 108, гипергидроз ладоней и лба.
– Улыбка без вовлечения круговых мышц глаз.
– Суетливость рук, поисковые движения.
Вот, значит, как. Понятно, грозная бумажка из Москвы и профессор оттуда же – непонятно, чего ожидать. А вдруг проверка? Рыльце-то у этого голубого воришки точно в пушку… Ладно, посмотрим, во что все это выльется.
– Проходите, проходите! – лопотал Ротозеев, который семенил впереди, распахивая двери. – У нас и чай готов, и к чаю все как положено! Борис Альбертович, вы не представляете, какая честь для нашего скромного учреждения…
– Отчего же, представляю, – с важным видом сказал Борька. – Сейчас посмотрим, что у вас там к чаю положено.
К чаю у заведующего действительно было все как положено, и даже сверх того: дорогие конфеты, нарезанный сервелат и сыр, лимон тонкими дольками, обсыпанный сахаром, мед в вазочке, виноград и печенье трех сортов… и, само собой, бутылочка французского коньяка «Курвуазье». Приличненько так.
Борька одобрительно хмыкнул, уселся, отхлебнул чаю и заговорил. Слушать его в такие минуты было одно удовольствие.
– Что же вы, Валентин Захарович, чините препятствия федеральной программе исследований активного долголетия? – неторопливо и весомо спросил он.
Ротозеев при слова «федеральная» чуть в обморок не упал. Пока Терновский говорил, у него на лице отражалась вся гамма эмоций: от «сейчас проверят и посадят» до «а вдруг и мне что-нибудь перепадет».
– … поэтому ваше учреждение, Валентин Захарович, попадает в число опорных площадок, – с мудрым и чуть утомленным видом вещал Борька, не забывая помешивать чай ложечкой. – Наблюдательная фокус-группа, двадцать человек, регулярный мониторинг. Никаких вмешательств, никаких препаратов – наблюдение, замеры, рекомендации. Кстати, и вашим сотрудникам методическая польза. Ну и, сами понимаете, отчетность пойдет наверх, в том числе по линии министерства.
– Наверх, – эхом повторил Ротозеев и дрожащими руками промокнул лоб салфеткой. – Министерство… Конечно, конечно. Мы всегда, мы же всей душой…
Хмыкнув, я поднялся и сказал:
– Вы тут пока говорите о высоких материях, Борис Альбертович, я начну обход, с вашего позволения.
– Может, вас проводить? – раболепно дернулся Ротозеев.
– Не стоит, я помню дорогу, – улыбнулся я ему как можно доброжелательнее. – Вы лучше Бориса Альбертовича не оставляйте без внимания, он про федеральную программу может долго говорить.
– Иди уже, Епиходов, – хмуро велел Борька, не оборачиваясь. – К двенадцати чтоб первые данные были у меня. Мухой!
«Мухой», ну надо же. Словечко, которым я сам гонял ординаторов и аспирантов, того же молодого Борьку Терновского, вернулось ко мне. Карма, она такая, итить ее!
Я оставил этих двоих ворковать, а в коридоре меня перехватил медбрат – тот самый плечистый, что в прошлый раз таскал носилки с Марьей Ивановной. Та упала, чуть не сломала шейку бедра.
– Сергей Николаевич, здравствуйте! – воскликнул он. – Вы к нашим? Я сопровожу, у меня все равно процедуры по второму этажу.
– Здорово. – Я пожал ему руку. – Сопроводи, пожалуйста. Как там Марья Ивановна, кстати?
– Ходит! – Он расплылся в улыбке. – С палочкой, но сама, до столовой и обратно. Как вы тогда велели: холод, покой, потом расхаживаться. Она вас, между прочим, часто вспоминает добрым словом.
Приятно, черт возьми. Хоть кто-то в этом заведении вспоминает меня без страха пополам с ненавистью.
Второй этаж заведения вовсю готовился к Новому году: кто-то старательно, хоть и криво, навырезал бумажных снежинок и налепил их на евроокна, на стены повесили выцветшую мишуру, а радиоприемник на тумбочке обещал к вечеру снег по всей республике.
Народ сидел по привычным местам. Двое дедков стучали в домино, вполголоса переругиваясь, за угловым столиком шелестели газетами, и только старушка в теплом платке все так же отчужденно смотрела в окно – за две недели она, похоже, не поменяла даже позы.
Дальше я пошел по заранее намеченному списку: присаживаясь рядом, спрашивал про сон, про аппетит и про то, что болит по утрам, кивал и записывал – обычный, со стороны, врачебный обход. А Система тем временем отрабатывала за целую поликлинику, выдавая мне все данные по каждому: паспортный возраст, а под ним биологический.
Закономерность вырисовывалась быстро и безрадостно. У пансионатских биологический возраст обгонял паспортный на пять-восемь лет почти у всех. Казенная еда с огромным дефицитом белка и полезных жиров, не говоря уж о витаминах, минералах и клетчатке, казенный распорядок, лекарства горстями, а главное…
…ненужность, которая сушит человека надежнее любого диагноза. Аделаида Петровна, бывшая ударница, бодрилась и держала спину, но цифры у нее были стариковские; у плотника с золотыми руками, Михаила Потаповича, – такие же, потому что руки его тут никому не требовались.
Между делом я опрашивал персонал, и, убедившись, что Ротозеева рядом нет, со мной активно делились информацией о пациентах, ничего не скрывая. Очевидно, моя репутация в их глазах была значительно выше, чем у заведующего.
Я записывал данные столбиком: паспортный возраст, оценочный, разница. Для Борьки это будет называться «предварительная фенотипическая оценка по внешним маркерам и анамнезу». Для меня это были двадцать две причины достроить санаторий поскорее.
И чуть ли не впервые я подумал, что вопрос питания в санатории выходит чуть ли не на первое место.
В последние годы наука все выше и выше ставила для любого возраста, а особенно для стариков, ценность белка. Без него мышцы уходят быстрее – и это не фигура речи. С возрастом организм все хуже откликается даже на обычную порцию белка: чтобы запустить строительство мышечной ткани, аминокислот требуется больше, чем в молодости. Если их не хватает, тело начинает экономить и понемногу разбирать собственные мышцы. Человек вроде бы ест досыта, вес может даже не меняться, а сил становится меньше: тяжелее вставать со стула, подниматься по лестнице, удерживать равновесие.
Страдают не только мышцы. Белок нужен для ферментов, гормонов, иммунных клеток, восстановления кожи и внутренних тканей. При его дефиците раны заживают медленнее, после болезни человек дольше приходит в себя, а любая неделя в постели оборачивается заметной потерей силы. Для стариков это особенно опасно: потерял немного мышц – стал меньше двигаться, стал меньше двигаться – потерял еще больше.
Так что тетю Нину с ее оладушками придется приструнить. Блины могут остаться, но уже не вместо еды, а рядом с ней. Творог, кефир, яйца, рыба, мясо, птица, орехи, бобовые – вот что теперь должно было стать основой санаторного меню.
Сбился с мысли, когда у окна в конце коридора меня окликнули.
– Доктор! Молоденький! Подойди-ка.
На кровати в маленькой комнате на двоих сидела сухая, легонькая, в чем только душа держится, старушка с абсолютно белой головой одуванчиком и неожиданно яркими, молодыми глазами. Я ее сразу вспомнил по прошлому визиту, хотя тогда пообщаться не удалось, а Система подсказала имя: Евдокия Карповна, восемьдесят девять лет.
– Евдокия Карповна?
– Она самая. – Хозяйка засуетилась, пошарила под подушкой и вытащила сверток из вафельного полотенца. Внутри обнаружились сухари – ровные, подсушенные, сложенные один к одному. – На-ка вот. Бери.
Санитарки мне на нее уже пожаловались: прячет хлеб, сушит на батарее, под подушкой склад, того и гляди мыши заведутся. Просили повлиять.
Но я смотрел на сухари и на плашку над белой головой – восемьдесят девять паспортных, восемьдесят два биологических, легкая, крепкая, из тех, кто всех тут переживет, – и влиять не собирался. Девочку, которую в сорок втором вывезли по Ладоге и отправили в Марий Эл, отучать от хлеба под подушкой поздно и незачем. Пусть лежит.
Я взял сухарь и надкусил. Сухарь был отличный, с солью.
– Спасибо, Евдокия Карповна. Вкусно.
– Вот! – Она подняла палец с видом человека, выигравшего спор. – А то ходят тут некоторые: «Спасибо, не хочу, я сытый». Сытый он. Запомни, милок: когда тебя угощают – бери. Всегда бери, хоть кусочек, хоть корочку. Тебе не еду дают, дурачок. Тебе человек душу протягивает, а ты ему – «сытый».
Она с ворчанием аккуратно, стараясь не уронить ни крошки, завернула остальные сухари обратно в полотенце и упрятала под подушку.
– Кто ж вас такому научил, Евдокия Карповна? – спросил я.
– Жизнь научила. И один умный человек, здешний, марийский, – ответила она уже спокойнее. – Мы в эвакуацию приехали – кожа да кости, а он нам молока принес. Мамка моя гордая была, отказывалась. Тогда он ей сказал: «Не отнимай у меня возможность сделать доброе дело. Сегодня я могу помочь тебе, а завтра ты поможешь кому-нибудь другому». Только лет через двадцать я поняла, что, когда отказываешься от добровольной помощи, делаешь хуже не только себе, но и тому, кто ее предлагает.
Дожевав сухарь, я поблагодарил и пошел дальше, раздумывая над словами Евдокии Карповны.
Выходит, мы слишком легко записываем в добродетели умение отдавать и почти никогда – умение принимать. Отдать приятно, понятно, потому что тогда именно ты сильный и щедрый. Зато вот принять – значит на минуту признать, что не со всем справляешься сам. Наверное, потому это и труднее. Но человек ведь не камень, в одиночку не выстоит. Как там говорят? Один в поле не воин.
