Текст книги "Агитбригада 2 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Это одноразовый дух, если можно так выразиться, – соврал я, не обращая внимания на возмущение одноглазого, – он выполнил свою функцию и ушел.

– Вот как? – заинтересовался Фаулер, – вы даже и так можете?

– Это же все медиумы могут… – хотел по обыкновению пожать плечами я, но забыл о побоях и зашипел от боли в потревоженном плече.

От дальнейших расспросов меня спас доктор, который, наконец, пришел, Фаулер вышел встречать его, а я прошипел Моне:

– Чтобы ни звука! Если не хочешь расстаться со мной.

– Но Генка… – начал Моня, но я оборвал его:

– Потом!

И хорошо, что вовремя – в этот момент в комнату вошел доктор – благообразный пожилой мужчина, высокий, подтянутый, с бородкой, как у Дзержинского. Он был в белом халате, который был не просто белым, а кипенно-белым и накрахмален так, что об складки можно было порезаться.

Не обнаружив у меня переломов, доктор сделал укол, выписал какие-то мази и припарки и отбыл.

– Пойду-ка я домой, – кряхтя, сообщил Фаулеру я.

– В таком состоянии? – скептически покачал головой тот, – живете вы, как я понял, далеко. А сил у вас сейчас немного. Кстати, вы хоть ели сегодня?

От этих слов в животе у меня заурчало.

– Вот видите, – рассмеялся Фаулер, – сейчас я гляну, там, на кухне, Груша, это моя домработница, обычно оставляет ужин. Я часто задерживаюсь на собраниях Общества и ужинаю уже за полночь. Сейчас я гляну.

– Нет, не надо. Не утруждайтесь, – попытался остановить его я, – я таки пойду. Дела у меня. Откладывать их нельзя.

– А вдруг на вас опять нападут? – выложил последний аргумент Фаулер, – они же могут и слежку за домом установить.

– Теперь я знаю, что они меня пасут. Почую заранее, – твердо сказал я и поднялся на ноги. – Вам спасибо огромное, товарищ Фаулер. Вы спасли мою жизнь.

– О причинах, по которым они вас похитили и пытали, вы всё равно мне не расскажите, я ведь правильно понял? – вздохнул Фаулер.

– Расскажу, но не сейчас, – пообещал я, поднимаясь.

Попрощавшись, я вышел на улицу. Был очень-очень поздний вечер, почти ночь. На улице было светло от щедрой россыпи крупнозернистых звёзд в небе. Не до конца ещё полная луна светила как сумасшедшая. После обезболивающего укола боль ушла, и я теперь шел вполне даже бодро. Об этом происшествии напоминали только синяки да разбитая губа. Я хотел послать Моню вперёд, в разведку (всё-таки Фаулер был прав и дяди Колины подельники, не найдя меня в подвале, вполне могут следить за флигелем или даже взять его штурмом).

Но его нигде не было.

Обиделся. Зря я на него рыкнул. И спасибо одноглазому не сказал.

Ну ладно, я его уже знаю, он сейчас немного подуется, а потом всё равно вернётся (захочет же Еноха потроллить, дескать во какие приключения были, и я опять хозяина спас). Тогда я извинюсь, и мы помиримся.

С такими миротворческими мыслями, я шел по засыпающему городу, чутко присматриваясь вокруг. Из-за того, что не было Мони, приходилось напрягать все органы чувств. Второй раз в ловушку попадаться глупо. И, кстати, на повестке появляется новая задача – нужно заиметь себе наган. Озадачу завтра Фаулера.

Моня вынырнул из воздуха так неожиданно, что я чуть не заорал.

– Фух. Это ты… – выдохнул я, пытаясь унять бешеное сердцебиение. – Напугал. Ты где был?

– Генка! – возбуждённо замерцал Моня, – я остался там, на квартире, послушать. В общем, слушай, только ты ушел, а из другой комнаты сразу вышла какая-то толстая баба. Точнее дамочка. Они поговорили, и Фаулер ей всё рассказал.

– Может это жена его была?

– Нет, она старая и толстая, – запротестовал Моня. – Таких в жены не берут.

– И что?

– А потом Фаулер такой ей говорит, что это конкуренты из другого Общества тебя избили. А баба эта сказала, что, когда ты вернёшься из соседней губернии, тебя сразу начнут учить боксу. Иначе ты не сможешь выполнить задание.

– Что за задание? – спросил я.

– А я откуда знаю? – возмутился Моня и вдруг воскликнул, – ой, смотри!

Глава 11

– Где? – я аж вздрогнул и обернулся: на улице, у забора какого-то дома присела, высоко задрав юбки, баба.

– Гля, баба что делает! – заржал Моня. – Как конь! Ой, как кобыла, это ж баба.

– Тьху на тебя! Испугал, гад! – рассердился и, но, взглянув на потупившегося одноглазого, сказал, – но в остальном я тебе очень благодарен, Филимон Поликарпович. Ты мне уже второй раз жизнь спасаешь…

– Да ладно, чего уж… – отмахнулся Моня, но было видно, что он доволен.

Тем временем мы дошли до моего двора, и, игнорируя ворчание заспанной Степановны, мол, так поздно, а он ходит и ходит, и зашли во флигель.

– Явились! – ворчливо набросился на нас Енох.

Я оставил Моню отдуваться и всё рассказывать, а сам, наскоро соорудил бутерброд из остатков чуть подсохшего хлеба и твердокаменного сыра, разложил на столе учебники и словари по латыни и принялся составлять перечень вопросов профессору Маркони. Кроме трактовки букв в готическом и неготическом шрифтах, я ещё решил расспросить про употребление всяких там глаголов – eo, fero, volo, nolo, malo и прочих частей речи, без которых внятное понимание латыни в принципе невозможно.

После всего, что сегодня со мной было, я так вымотался, что писал вопросы, периодически проваливаясь в какое-то подобие полусна-полудрёмы. Затем, усилием воли, выныривал оттуда и продолжал записывать вопросы и отмечать непонятные моменты. Самое сложное было найти вменяемый аргумент, зачем воспитаннику трудовой школы, даже если он действительно хочет поступать на агронома, нужны все эти eo, fero, volo?

В очередной раз продираясь сквозь сонное отупение, я вроде как и проснулся, но глаза ещё не открыл. В комнате раздавалось экспрессивное бормотание, явно спорили. Прислушавшись, я понял, что это Енох и Моня:

– Нет, это ты говоришь неправильно! – ворчал Енох, – наш Генка должен окружить себя красотой, роскошью, и всеми доступными благами. А не прозябать в нищете, как сейчас.

– Так я же и не спорю! – спорил с ним Моня, – но сперва нужны деньги! Только деньги дадут ему свободу от нужды, нищеты, а также всю эту красоту, изобилие, утонченность, роскошь и обеспеченную жизнь.

Дальше я уже не помню – уснул окончательно, прямо в кресле.

Зато наутро всё моё тело ныло и буквально разваливалось на молекулы – действие укола давно прошло, порошков я приобрести не успел, да ещё сказывалась полубессонная ночь скрючившись в неудобной позе в кресле. Такое состояние кого хочешь до белого каления доведёт.

Поэтому вполне закономерно, что я был конкретно так не в духе.

Кое-как собрал себя в кучку и рано утром мы с Фаулером отправились в нашу городскую психбольницу.

Ну что сказать, если в моём времени это учреждение скорее всего напоминает нечто среднее между санаторием и стационарной больницей, то в начале двадцатого века это был режимный объект, больше похожий на тюрьму. Во всяком случае у нас в городе N.

У Фаулера даже в таком месте явно были связи. Потому что нас сразу провели в нужном направлении, минуя все приемные отделения для граждан. В женское отделение провожала нас облачённая в белый халат крепкая корпулентная женщина неопределённого возраста, похожая не гренадера, только без усов и меховой шапки.

– Вот сюда проходите, товарищи, – глубоким прокуренным голосом вещала она, ловко придерживая окованную металлом дверь, – здесь они, мои бедные курочки…

Меня аж передёрнуло.

Пропахшая хлоркой палата, где находилась Юлия Павловна, представляла собой двухместный больничный номер. Соседкой у неё была тихая женщина, которая сидела на кровати и занималась тем, что мерно покачивалась туда-сюда.

Юлия Павловна лежала на кровати, уставившись в потолок. Она была бледной, под провалами глаз – синяки.

– Юличка, девочка моя, к тебе тут товарищи пришли, – неожиданно ласковым баском проворковала наша сопровождающая.

У Юлии Павловны не дрогнул ни один мускул.

– Не узнаёт, – вздохнула женщина, – так и лежит целыми днями, бедняга. Даже кормим через трубку.

– Спасибо, – кивнул Фаулер, – дальше мы сами.

– Я здесь подожду, – прогудела женщина и отошла к зарешеченному окну, – не положено оставлять посетителей с пациентами наедине.

– Спасибо, – повторил Фаулер и обратился ко мне, – смотрите, Геннадий. Только учтите, что времени у нас мало.

Я посмотрел на Юлию Павловну и так, и эдак – никаких духов ни возле неё, ни даже внутри неё не было.

– Хм… странно, – пробормотал я, – ничего не вижу.

– А ты вот сюда посмотри, – сказал Енох и указал на что-то у правого уха Юлии Павловны. – Видишь?

Я наклонился и принялся рассматривать. Наконец я увидел – от её виска куда-то вверх, аж за потолок тянулась еле видимая призрачная нить, зелёная. Изредка по ней пробегали сполохи.

– Ты это видишь? – повторил Енох.

– Ага, – сказал я. – Что это?

– Что-то удалось увидеть? – быстро спросил Фауклер и воровато бросил взгляд на санитарку.

– Не здесь, – тихо ответил я и показал глазами на дверь.

– Спасибо, мы закончили на сегодня, – обратился Фаулер к нашей сопровождающей.

– Я провожу вас, – ответила женщина и пояснила, – не положено на режимном объекте в одиночку ходить.

Мы вышли из палаты. Фаулер был удручен. Некоторое время мы шли по пустынному коридору, периодически заворачивали и дальше шли. Внезапно дверь из одной из палат распахнулась и оттуда выскочила босая женщина с одной лишь разорванной на плече рубашке, всклокоченная, с жутким оскалом, глаза её горели диким огнём. Не обращая внимания на нас, она подскочила к зарешеченному окну и начала мерно биться головой о прутья. При этом издавала странные гортанные звуки, похожие на бормотание какого-то зверя.

Сразу за ней выскочила дюжая санитарка.

– Тихо, тихо! – умиротворяющим тоном проворковала она, – иди сюда, Полюша, сейчас будем кашку кушать… с молочком… ну иди же сюда…

Полюша издала гортанный рык и попыталась наброситься на санитарку, но та ловко скрутила её за руки и потащила обратно в комнату. Вся сценка не заняла и более пяти минут.

– Бедняжка, – со вздохом пояснила наша провожатая, – уже несколько месяцев вот так. Только Клава отвернётся – она сразу порешить себя пытается. Никто с нею сидеть не хочет. Это уже пятая санитарка с ней мучается. Вот что с людьми распутная жизнь делает. А ведь когда-то Аполлинария Сергеевна была уважаемой женщиной, между прочим, женой директора N-ской птицефабрики, а как связалась с каким-то лоботрясом, и, говорят, сбежала с ним аж в Кисловодск, так и поехала кукухой. Он же, говорят, сперва там бросил её, а потом вернулся и с горя утопился. Эх, жизнь…

Она вздохнула, с размаху перекрестила лоб, но, испугавшись, метнула взгляд на нас, а мы сделали вид что не заметили. Санитарка успокоилась и дальше мы преодолели остальные коридорные метры в полном молчании.

– Ну что скажете? – нетерпеливо задал мне вопрос Фаулер, как только мы сели в автомобиль.

– Она точно не одержима духами, – ответил я. – Хотя что-то там такое вроде как есть, только я не разберу. Не по моей линии.

– Понятно, – вздохнул Фаулер. Видно было, что он очень надеялся на благополучное разрешение проблемы.

У дома профессора Маркони Фаулер меня высадил, и я пошел на первый урок.

Перед дверью я задержался и сказал Еноху:

– Тебе не показалось, что с этой Аполлинарией что-то не так?

– Ты про глаза её? – спросил Енох.

– Глаза? – озадаченно задумался я, – а что там не так с глазами?

– Когда она на решетку налетела, у неё зрачки так разошлись, что глаза полностью чёрными стали, – объяснил Енох. – А потом, когда санитарка её обратно потащила, у неё уже всё нормально было.

– А может это у всех сумасшедших во время припадка так? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Енох. – Хотя сомневаюсь.

Я тоже засомневался.

После занятий с профессором я пошел в «Центральную гомеопатическую Аптеку Форбрихера». Конечно, надо было пойти завтра, но Форбрихер сам же предложил, что мне можно на занятия с Маркони уходить, когда надо. А завтрашний день терять совершенно не хотелось.

Поздоровавшись с мгновенно расцветшей (как маков цвет!) Лизонькой, я прошествовал на своё рабочее место. Остальные практиканты отнеслись к моему опозданию на полдня по-разному: кто-то пофигистически, кто-то даже одобрительно, было даже пару таких, кто негодующе фыркнул. Одного только Валентина злобно перекорёжило.

Кстати, я так и не понял, почему ему за подмену порошка на яд ничего не было (или было, да я не знаю).

Ну да ладно. Рано или поздно возмездие таких всегда настигает.

– Какие интересные у них реторты! – восхищённо парил Енох над соседним столом, – Генка, а ты тоже так титровать умеешь?

Я промолчал. Отвечать в никуда под пристальными взглядами было невозможно.

– Генка! Смотри, эта девица явно к тебе неравнодушна! Это ведь она приходила к тебе домой! Только в другом платье была, и в шляпке! – хохотнул призрак, тыкая костяшкой в Лизоньку, которая решительным шагом направлялась в мою сторону.

– Геннадий, – слегка волнуясь и кусая тонкие губы, молвила Лизонька, – а давайте прогуляемся в субботу по городу? Говорят, новые карусели запускать будут в городском саду.

От неожиданности банка с французским скипидаром чуть не вылетела у меня из рук.

– О! Да тебя никак на свидание ангажируют, Генка! – весело заверещал Енох, – и кто⁈ Дочка аптекаря! Эх, Генка, была бы она хорошенькой, хотя бы как Изабелла – можно было бы зятем аптекаря стать. Хорошая карьера, всегда кусок хлеба с икрой.

– Эммм…. Елизавета, – замялся я и зло зыркнул на веселящегося Еноха, – понимаете, в чем тут дело, я ни в субботу, ни в воскресенье совершенно не могу, уж извините…

– П-п-п-почему? – пробормотала Лизонька.

– Вы же, наверное, знаете, что где-то через неделю я с агитбригадой «Литмонтаж» выезжаю в соседнюю губернию на гастроли… на месяц, – начал объяснять я, – И Гудков… эммм… Макар Гудков – это руководитель нашей агитбригады, так вот Гудков сказал, что мне надо репетировать.

– Ну так репетируйте, это же ненадолго, – щеки Лизоньки пошли красными пятнами.

– Нет, в связи с тем, что я прохожу обучение в вашей аптеке, он не хочет отрывать меня от программы, поэтому все мои репетиции перенесли на субботу и воскресенье. Там с утра и до ночи будет.

– Ну так перенесите на другой день, я у папеньки попрошу, он вас отпустит! – выпалила Лизонька.

– Не получится, – чуть ли не со слезой в голосе вздохнул я, – я же не один буду репетировать, там целая команда, музыканты, жонглёры. Люди свои графики уже сдвинули. У нас скрипач так вообще один на всех, так что нарушать график никак нельзя.

– Ух, Генка! Как выкрутился! – хохотнул Енох, – интересно, кто это тебя так складно врать научил?

– Понятно, – пробормотала Лизонька, вся красная и вдруг бросилась вон из лаборатории.

Все проводили её удивлёнными взглядами.

– Ну вот, девушку обидел, – вздохнул Енох, – хоть и страшненькая, а всё равно – живая душа, жалко.

– Заткнись, – прошипел я, делая вид, что ничего эдакого только что вовсе не произошло.

Помалу шепотки за спиной стихли, а вот Валентин сверлил меня ненавидящим взглядом.

– Эк он пялится на тебя! – прокомментировал Енох, – даже покойная Анфиса, когда стала Погруженной во тьму, и то гораздо ласковее смотрела.

Я не ответил. Пока мерно взбалтывал в колбе французский скипидар, йодную настойку, рицинное масло, спирт и коллодий, мысли улетели к уроку у Маркони. Профессор меня не разочаровал. Конечно, общаться с ним было трудно. Во-первых, иностранец, во-вторых, снобизм учёного над тёмным неучем, но главное, я замахался увиливать от ответа на вопросы, почему меня, дремучего пятнадцатилетнего пролетария, интересуют отличия антиквы от фрактуры готического письма.

Моя отмазка про поступление на агронома не прокатила – Маркони прекрасно знал программы разных специализаций, где изучают латинский язык, и у меня не получилось убедить его, что всем советским мелиораторам нужно в обязательном порядке разбираться в нюансах готического шрифта.

В этот раз получилось так закидать его своими вопросами, что он аж растерялся и перестал добивать меня своими. Но на следующем уроке он обязательно попытается взять реванш. И что я тогда буду делать – не знаю.

Я механически взбалтывал, отрешившись от всего мира, и, когда Валентин рявкнул почти под ухом – я от неожиданности чуть не выплеснул смесь на него.

– Осторожно! – рыкнул он.

– Сам осторожно! – недовольно фыркнул я, – ещё бы чуть-чуть и эта дрянь плеснула тебе на голову. А это, между прочим, средство для удаления волос «Жидкий депиллаторий 'Слава».

Валентин скривился и ужен хотел что-то эдакое мне ответить, как в лабораторию заглянул лично Форбрихер. Увидев нас с Валентином, он зло цвыркнул на Валентина и заулыбался мне:

– Ну как, Геннадий? Как продвигаются ваши уроки с профессором? – его взгляд переместился на колбу в моих руках, – О! Вижу вы прекрасно справились с заданием. Просто замечательно! Вот все бы практиканты так относились к приготовлению гомеопатических средств.

Валентин что-то буркнул невразумительно.

– А вас, Валентин, это касается в первую очередь! – недовольно попенял ему Форбрихер и, даже демонстративно не став слушать ответ, опять повернулся ко мне, – ах да, Геннадий, мне тут Елизавета сказала, что у вас репетиция все выходные. Понимаю, понимаю, общественная работа – это святое. Сам таким же по молодости был.

Я молча взирал на аптекаря, чувствуя, что сейчас будет что-то недоброе.

Енох тоже почуял, что дело явно пахнет керосином и ехидно заржал.

– Так вот я о чём… – чуть замялся Форбрихер, но затем взял себя в руки, крякнул, и продолжил, – завтра у вас свободный день, свои дела, а вот послезавтра опять занятия здесь. Так вот, после практики приходите к нам домой на ужин. Лизонька… эммм… Елизавета проводит вас.

Один бог знает, чего мне стоило удержать «морду кирпичом».

Зато дома я отвёл душеньку. Досталось и Еноху за ехидство, и Моне за комментарии (после того, как Енох ему в красках живописал все мои сегодняшние «приключения», Моня принялся изводить меня советами, как правильно женихаться с перезрелыми девами и довёл меня до полного бешенства).

В общем, теория про «два кота» оказалась в случае призраков абсолютно несостоятельной (*теория о том, что если кот шумит, балуется, вредничает, то нужно завести ещё одного кота, и тогда они будут постоянно заняты друг другом и хозяевам меньше проблем будет, в общем, как-то так, я точно уже не помню…). Так вот, в моём случае два призрака – Енох и Моня, в результате объединились и принялись изводить меня. Единственное, что они не учли (т. к. не знают), что в теле пятнадцатилетнего пацана находится взрослый мужик. У которого всяких баб бывало.

Я потянулся, аж хрустнуло, и тут мой взгляд упал на пол. Там валялась кукла! Обычная детская кукла с круглыми стеклянными глазами и нарисованным ртом.

– Что это? – донельзя удивился я, подозревая уже чуть ли не культ Вуду. – Откуда это здесь?

Моня начал рассказывать. Оказалось, всё донельзя банально. В общем, к Степановне один-два раза в неделю ходит помогать убираться и стирать Праня. Это рябая крестьянская девушка, которая в город Nприехала из какого-то очень дальнего и забитого села (название Моня не помнил). Целью Прани было заработать столько денег, чтобы купить корову. Праня была девушкой крайне рациональной и знала, что она некрасивая. А замуж-то пора. Но парни заглядываются только на красивых. Поэтому Праня проанализировала ситуацию и пришла к выводу, что если у неё будет корова, то с коровой замуж её уж точно возьмут. Поэтому Праня приехала в город N, поселилась у каких-то дальних родственников чуть ли не на чердаке и взялась за любую тяжелую работу. Подрабатывала Праня не только уборкой и стиркой по людям, но в том числе и тем, что присматривала по полдня за ребенком другой соседки, пока та училась на поварских курсах.

Это была девочка, лет четырёх, пухленькая и тихая. Рачительная Праня, чтобы не терять времени даром, решила совместить присмотр за ребёнком и уборку. Поэтому пока Праня убиралась, девочка в это время игралась в тех комнатах, где была уборка. Сегодня уборка была в моём флигеле, и малышка наигралась, уснула и забыла у меня куклу. Которая так до сих пор и валялась на полу.

– Ясно, надо будет с утра не забыть отдать Степановне. Пусть ребенку вернёт. А то плакать же будет, – сказал я, а сам углубился в латынь. Начал разбирать те кусочки, которые были на антикве, как научил Маркони. Понемногу этот фрагмент текста начал более-менее становиться понятнее.

Я аккуратно записывал те фрагменты, которые смог разобрать. При этом я тщательно выписал их в столбик, прочитал, чтобы понять – будет звучать, как у Маркони, или нет.

– Генка! – воскликнул вдруг Енох. – Смотри! Кукла!

Я глянул на куклу и волосы зашевелились у меня на голове – кукла мало того, что ползла по полу, так вдобавок безобразно двигала ручками-ножками и вращала стеклянными глазами.

Не помню, как меня подкинуло с кресла, я ухватил рядом стоящую табуретку и замахнулся на куклу. Которая вдруг истерически заверещала знакомым голосом Мони:

– Генка! Тихо! Это я! Я это! Моня! И я не знаю, как я сюда внутрь попал!