Текст книги "Зак и Мия"

Автор книги: А. Дж. Беттс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Зак

– Доброе утречко!

Бекки вручает мне ведро и длинные перчатки. Я понимаю, что без перчаток на ферме не обойтись, но почему именно розовые?

– Могу дать тебе папины синие, – предлагает Бекки, как будто прочитав мои мысли.

– Боже упаси.

Куда папа только не лазил в этих перчатках. У него пугающе прагматичный подход к животноводству. Я хватаю розовые, натягиваю резиновые сапоги поверх спортивных штанов и иду за сестрой.

Мы проходим мимо козлятников и овчарен. В наших ведрах позвякивают бутылки с теплым молоком. Почти все животные проснулись и задумчиво жуют траву.

В хлеву нас встречают с большим энтузиазмом. В одной из клеток блеют и толкаются недельные ягнята, в другой пляшут на задних ножках козлята трех дней от роду. Они такие смешные, нелепые, с глазами-пуговками и сопливыми носами. Трясутся всем тельцем, предвкушая кормежку. Это, пожалуй, стоит того, чтобы пораньше выползти из постели.

Бекки протягивает бутылочки ягнятам, а я протягиваю оставшиеся козлятам. Они присасываются с такой силой, что удерживать баланс стоит заметного труда. Несколько минут слышно только мокрое чавканье. И да, это точно стоит того, чтобы вставать пораньше. Но как только молоко заканчивается, хлев наполняется оглушительным возмущенным блеяньем.

Птицы шумят еще громче. Когда я отодвигаю щеколду, петухи сердито вываливаются наружу, кукарекая ругательства на белый свет. Бекки называет это «синдромом коротышек». В курятнике кудахчут и хлопают крыльями наседки, словно наш визит – оскорбительное вторжение, а не привычный ежедневный ритуал. Они выскакивают из клеток и порхают по курятнику, или выбираются на траву, где клюют оставшееся зерно и гадят как заведенные.

Я перехожу от клетки к клетке, доливая всем свежей воды и разбрасывая пригоршни сена. Даже хорьки, эти пронырливые опасные злюки, добреют при виде еды.

Ночью случилось прибавление – две крошечные морские свинки и четыре цыпленка. Есть и потеря – недельный кролик. Он протянул даже дольше, чем все рассчитывали. Я убираю тельце, и его живые собратья тут же занимают пустое место.

За общим гамом слышен звук мотора. Это папа едет на своем юте с кузовом, груженым граблями, лоханями, лестницами и подстилками. К хлеву на квадроцикле подъезжает Эван, поднимая облако пыли и распугивая птиц.

– Зачетные перчатки, – кричит он, подмигивая мне, потом давит на газ и уезжает в сторону, прежде чем дать по газам и рвануть в сторону оливковой рощи. Я провожаю его средним пальцем, но, наверное, эффект теряется за ярко-розовой резиной. Вот засранец.

– Не обращай внимания, – говорит Бекки.

– Мог бы не сыпать соль на рану.

Сколько помню, из всех занятий на ферме сбор урожая – самое лучшее. Это долгие неторопливые дни в компании папы и приезжих студентов, у которых обычно оказываются непривычные имена и прозвища в честь героев «Звездных войн» или детских передач. Это разложенные на земле сети, над которыми нужно трясти ветки, пока сеть не исчезнет из вида под черным покровом оливок. Это Эван и его чертовы пневматические грабли, из которых он будет стрелять оливками в головы ничего не подозревающих сборщиков. Потом все сядут на землю и начнут выбирать из сетей веточки, листья и гнилые плоды, и за этим занятием обычно рассказывают самые интересные истории из жизни в разных частях света. Я бы все на свете сейчас отдал, чтобы быть там. Слышать визг девушки, которая первой спутает кенгуриную какашку с оливкой, и вскрик парня, которого первым испугает плащеносная ящерка. Видеть, как снова и снова переполняется сушилка, оглядываться на пройденный ряд и любоваться проделанной работой, заканчивать рабочий день с чувством усталости и благодарности за новых друзей. Смотреть, как мама и папа включают на ночь процессор и открывают бутылку вина за первое масло сезона.

Но увы. На этот раз я вынужден довольствоваться компанией зверья и носить розовые перчатки.

Я заглядываю в овчарню на предмет новорожденных и мертвых тел, но ни тех, ни других не вижу. В обоих случаях их следовало бы убрать: новорожденных – подальше от вездесущих лис, мертвых – подальше от глаз туристов. В прошлом году какие-то дети бились в истерике, и родители на нас жаловались.

Туристы приходят посмотреть, как овечки блеют, а не разлагаются.

Первая машина приезжает раньше, чем мы ждали. Слышно, как хлопают двери, следом слышен детский визг.

– Ну что, удачи, – говорю я Бекки. Школьные каникулы – испытание для всех, особенно для животных, которых будут щупать и тискать, словно они игрушечные.

Я иду в противоположном направлении, к северной границе фермы, где забор. «ВХОД ЗАПРЕЩЕН», – предупреждает табличка на калитке, соединяющей наш участок с запущенным соседским. Его владельцы живут где-то в Сиднее, купили эту землю лет двадцать назад, и с тех пор к ней не прикасались: там ничего, кроме непроходимых зарослей каллистемона, аллоказуарина, ксанторреи и прочей местной флоры.

Я забираюсь на калитку, сажусь на нее верхом и жду. Некоторое время назад я решил, что если отдавать лисице трупики, она не будет охотиться на живых. Почти уверен, что она наблюдает за мной. Она не могла не учуять запах крольчонка, но ее нигде не видно. Осторожничает: у нее дети, которых нужно кормить.

Интересно, чует ли она мою уязвимость, как девчонки в школе. Звери ведь знают, когда живое существо умирает или ослаблено. Может лисица видеть, что я болтаюсь в хрупком лимбе между здоровьем и болезнью?

Наконец, хищница появляется в поле моего зрения. Она движется медленно, прижавшись к земле, почти струясь по ней, и держится настороженно, хотя по мне видно, что я ее не трону. По-видимому узнав меня, она подходит ближе, останавливается и упирается в меня взглядом. Мне кажется, что она видит меня насквозь. Я швыряю ей трупик.

– На, это тебе. Только не лезь в наш хлев, ладно?

Она хватает крольчонка зубами и растворяется с ним в зарослях. Вот так, ни сантиментов, ни чувства вины. Пищевая цепочка в действии.

Мне советовали не думать о смерти, но это не так-то просто. Брошюра рекомендует «Повторять позитивные утверждения. Быть здесь и сейчас. Строить планы на будущее. Найти себе занятие». Я задумчиво трясу забор, чтобы послушать, как дребезжат расшатанные доски.

У меня все хорошо, говорю я себе. Я в порядке. Она тоже.

Я прихожу в себя, когда слышу голос Бекки.

– А это – совсем еще ребенок. По нему, конечно, не скажешь, но вообще он очень добрый и дружелюбный мальчик. Его можно спокойно покормить с руки.

Туристы переговариваются, дети весело хихикают. Бекки улыбается и продолжает:

– На всякий случай я бы советовала держаться на расстоянии: у него с утра, бывает, неприятно пахнет изо рта.

Я театральным жестом чешу в затылке, спрыгиваю с калитки и бреду мимо туристов в загон к эму, чтобы подобрать три зеленых яйца, подкатившихся к самой ограде. Затем я передаю их Бекки и оставляю ее присматривать за туристами, кормящими страусов.

– Держите ладонь раскрытой, – советует кому-то Бекки. Я снимаю перчатки, бросаю их в ведро и иду обратно к дому мимо лавки и загона с альпаками. Навстречу мне выходит мама с подносом сдобных булочек.

– Не хочешь заварить чаю на двадцать чашек?

– Как соблазнительно, – отвечаю я. – Но меня ждет «Гордость и предубеждение», – должна же быть какая-то польза от списка чтения по литературе.

– Ты что, до сих пор не прочитал?

– Ну, это сложное чтиво. Не то что твои «Пятьдесят оттенков серого», – говорю я, но мама уже ушла дальше и меня не слышит, оставив за собой шлейф ароматной сдобы.

Иногда случайный запах – все, что нужно, чтобы вернуть обратно в палату № 1. Вот и сейчас. Я чувствую Мию всем телом, я чувствую ее руку на своем плече, я чувствую ванильный запах ее выдохов…

Стоп. Глубокий вдох. Будь здесь и сейчас.

Здесь и сейчас ко мне ластится детеныш кенгуру. Он жадно обнюхивает мои пальцы, и я показываю ему пустые ладони, а потом чешу его за ухом, хотя это запрещено. Когда я ему надоедаю, он перебирается к старому сараю и заглядывает внутрь.

В этом сарае пятнадцать лет копился разный хлам: старое оборудование, ненужные инструменты, какое-то барахло предыдущего владельца. Человеку с нестабильным иммунитетом вообще-то неполезно там находиться, поскольку отовсюду торчат ржавые гвозди, шныряют крысы и мало ли что еще. Но я захожу.

Дождавшись, когда глаза привыкнут к темноте, я оглядываюсь и взбираюсь на небольшую шаткую стремянку у стеллажей. Сверху сложены доски. Я вспоминаю как смастерил в десятом классе кофейный столик для мамы из точно таких же. На проект ушло полтора семестра времени, но мне понравилось, и я потом сделал еще один, для Бекки, в подарок на Рождество. И вот, хорошая древесина лежит и пропадает. Но куда девать еще один кофейный столик?

И тут меня осеняет: колыбелька! Бекки еще ничего не покупала, и, конечно же, ей понравится вещь, сделанная своими руками. А главное, колыбелька – проект смелый и долгосрочный. То что нужно, чтобы держать меня в «здесь и сейчас».

И не думать про Мию.

Мия

Блин, я не за булочками сюда приехала.

Звери милые, конечно, но я здесь не за этим. Я все-таки не ребенок.

В лавке туристы макают нарезанный кубиками хлеб в пиалы, пока женщина рассказывает про пять сортов масла. Вроде, я ее узнаю, хотя выглядит она постройнее, и волосы другого оттенка. Еще она сама приветливость, не то что в больнице, но ведь перед ней сейчас клиенты. Конечно, будешь соловьем заливаться про всякие там нотки вкуса и цвета. Черт, все слишком сложно.

И да, это все-таки его мама. А сам Зак… мне показалось, что это он прошел мимо, когда мы стояли у вольера с эму. Они мне не очень-то понравились. Глаза-бусинки и такой угрожающий клюв… а он не боится. Зашел прямо в вольер в этих своих яркорозовых перчатках и вынес оттуда три яйца.

Там дальше дорожка ведет к калитке с надписью «Входа нет». И рядом старый сарай. Прямо сейчас рядом с ним тот самый парень, общается с кенгуренком. Не пойму, все-таки это Зак или нет? Волосы короткие и темные. Я его таким не помню. Он выглядит лучше, чем я могла вообразить.

Надо бы подойти. Но табличка меня останавливает. Может, окликнуть? А если это не он? Получится неудобно… А если он?

Такой высокий. Впрочем, я же никогда не видела его в полный рост.

Окей, допустим, я его окликну, и он обернется. Что дальше? Кричать: «Ты пооомнишь меняааа?» Меня, которой ты соврал? Сказал, что полегчает. Прикинь, чувак, не полегчало.

Ну вот, он заходит в сарай и скрывается из вида.

Водитель за моей спиной зовет туристов возвращаться из лавки к автобусу, и я иду с ними. Он предлагает мне руку, чтоб помочь подняться, но я отмахиваюсь. Костыли размазывают грязь по мягкой обшивке пола. Водитель дожидается, когда я вернусь на сидение для инвалидов, и автобус трогается с места.

Какая разница, Зак это или нет. В конце концов, это же не план D, который мне нужен. Это так, отклонение от маршрута. Чтобы отвлечься от долгой поездки.

– Ваш билет недействителен, – говорит мне водитель в городе.

– Но я купила его только сегодня утром!

– Он для другого маршрута, без пересадок, – отвечает водитель, выдыхая в сторону облако дыма. Почему он вообще курит так близко к автобусу? – Захотела – спрыгнула, захотела – запрыгнула… Кто ж так делает.

Я делаю так всю жизнь. Что тут поделаешь?

– Если приспичило посмотреть достопримечательности, так нужно брать билет с пересадками, вот и все, – продолжает водитель.

– Мне ничего не приспичило, – отвечаю я. – И я не смотрела достопримечательности. Смотрите, мне надо в Аделаиду, а на билете написано: через Олбани. И дата сегодняшняя. Видите?

Он бросает окурок и на землю и втаптывает его в бетон. Ненавижу, когда люди так делают, не задумываясь, куда потом деваются их бычки. Уроды.

– Садитесь в салон, если так хочется, но я-то сейчас еду в Пембертон. Это в ту сторону, – он машет рукой. – А следующий автобус до Олбани будет завтра.

– Только завтра?..

– Может, вам разрешат проехать по этому билету, но лучше заранее позвонить, вдруг мест не будет. Каникулы, сами понимаете… – он разводит руками. – Повезет так повезет, а нет – никто не виноват.

Поди поспорь.

– Вам повезло! – заявляет парень в хостеле.

Это он так шутит, да?

– Как раз осталось одно место, – продолжает он с резким акцентом непонятного мне происхождения. – Такое время года, агротуристы едут на сбор урожая… – он вдруг замечает мои костыли и смотрит на меня вопросительно. Надо было хоть накраситься. – Вы тоже на сбор, или как?..

Я протягиваю ему 25 баксов и говорю, что вернусь попозже. Не хочется торчать в общем лаунже с другими гостями.

В лавке на главной улице я покупаю сэндвич и кофе со льдом, и усаживаюсь на скамейку возле мясного магазина. Какие-то женщины торчат у прилавка целую вечность, потом выходят с отбивными и сосисками в запотевших пакетах, и о чем-то сплетничают. Дебильные персонажи дебильного городка.

Окно полицейского участка через дорогу обклеено портретами людей в розыске. Я подхожу и рассматриваю эти лица. Кто-то из них уже мертв; кто-то притворяется мертвым. Судя по датам, некоторых в последний раз видели еще до моего рождения.

Моей фотографии тут нет. Мама грозилась обратиться в полицию, но не факт, что обратилась. Слишком жирно – заморачиваться с розыском. А если бы мне и оказали честь и сделали такой портрет, что бы на нем написали?

Разыскивается: Мия Филлипс, 17 лет, пол: женский. Последняя стрижка – светлое каре. Рост: 1 метр 64 сантиметра. На костылях. Нуждается в двух дополнительных циклах химиотерапии и срочной медицинской помощи. Подозревается в краже и мошенничестве. Потенциально опасна.

Если такое объявление и попадет в эти края, меня уже след простынет. Я усвоила урок: больше никаких отклонений от маршрута. Жизнь не благоволит любопытным. К черту незапланированные остановки, к черту уламывать надменных водителей, к черту подруг, к черту бойфрендов, к черту матерей и докторов, а также к черту соседей по больнице, которые вешают тебе лапшу на уши.

Все врут. Хватай рюкзак, дорогая, и вперед. Никуда больше не сворачивай.

Ну их всех в задницу.

Зак

Процессор наконец заканчивает работу, и ночной воздух как будто набухает от тишины. Я слышу, как родители крадутся мимо дома. «Тсс», – шепчет папа, а мама в ответ хихикает. Затем они чокаются бокалами. Наконец, они закрывают за собой входную дверь.

Свежее масло холодного отжима уже разлито в маслобойном амбаре по бутылям объемом 6000 литров. Эван говорил, что урожай выдался очень приличный, а на завтра остается обобрать и отжать еще двенадцать рядов. Через месяц все повторится с сортом Мансанилья. Надеюсь, к тому времени мне снова разрешат участвовать в сборе.

Я сплю головой к окну, и занавески широко раздвинуты. После четырнадцати недель вне больницы это все еще кажется важным.

Непостижимо, как хаотичная вселенная живет по четким правилам. Будто тринадцать миллиардов лет назад был согласован план, которому с тех пор без отклонений следуют галактики. Живут себе там, наверху, в полной гармонии, без всяких сбоев логики, а мы, люди, только и успеваем за отпущенный нам срок, что все испортить и запутаться.

Я слышу, как кто-то идет по траве. Но мама с папой уже дома, а альпаки давно спят. Наверное, кто-то из зверей перевозбудился после туристов и теперь слоняется. Или Шеба, которой скоро рожать, не может заснуть.

Прислушиваюсь. Еще шаги, чуть поодаль, потом кряхтенье и плевок. Приподнявшись, я по пояс высовываюсь из окна. Мышцы рук ноют после таскания тяжестей.

Это престарелая альпака Дейзи.

– Иди спать, дуреха.

Но следующий звук издает явно не животное, а человек. Щелчок, затем вспышка голубоватого света где-то в районе хлева. Погасло. И снова вспышка.

Завернувшись в одеяло, я перелезаю через подоконник. Под ногами уже вертится Джей, мой джек-рассел. Он отчаянно размахивает хвостом и семенит за мной следом, пока я босиком поднимаюсь по тропинке, открываю и закрываю калитку, но остается на улице, когда я захожу в хлев. Трусишка.

В клетках под рыжеватым светом ламп мирно спят звери-малыши. Лисица им сегодня не страшна. Они сопят и видят сны.

Я прохожу мимо них в поисках источника синих вспышек. На сеновале лежит диск, похожий на мини-НЛО, и испускает во все стороны лучи. Вспыхивает, гаснет, вспыхивает, гаснет. Я и забыл об этом устройстве – папа вытаскивает его на свет каждый сезон, когда лисы выходят на охоту. Эта штука предназначена для отпугивания хищников – имитирует присутствие людей.

Надо сказать, имитирует убедительно: заставила меня выбраться из теплой постели. Укутавшись плотнее в одеяло и приподнимая его, чтоб не испачкать, я пробираюсь назад между вольерами и бреду к дому. Колючие точечки звезд насмешливо подмигивают. Босые ноги начинают мерзнуть.

Я карабкаюсь назад через окно. Снаружи все еще топчется Дейзи. Это же надо – впасть в бессонницу из-за дурацкого фонаря. Я закрываю окно, чтобы не слушать, как она пыхтит.

Проблема в том, что мне теперь тоже не спится. Я стою посреди комнаты. Слишком тихо; слишком тесно. В ушах начинает звенеть. Я бы обрадовался сейчас даже журчанию капельницы. Даже стуку в стенку.

И тут – тук-тук.

В окне появляется чье-то лицо.

Я вижу его, от неожиданности спотыкаюсь на ровном месте и падаю, и воспоминания яростно обрушиваются на меня, и невозможный образ из прошлого как будто рвется ко мне.

Она с некоторым трудом поднимает окно и протягивает ко мне руку, растопырив пальцы. Мол, тихо, не шуми.

Я замираю, вцепившись в одеяло, и стараюсь выровнять дыхание. Она не исчезает. Ее силуэт очерчен контуром из звезд. Может, она призрак?

Густые, короткие волосы. Огромные глаза.

– Мия?!..

Она подносит палец к губам. Затем окидывает взглядом комнату, разворачивает руку и манит меня жестом.

У нее холодная кожа. Я беру ее под локоть, чтобы помочь перелезть через подоконник, но приземление получается неуклюжим: в результате мы оба барахтаемся в одеяле.

Она тут, рядом со мной, пахнет ванилью, испуганная, замерзшая.

– Мия? – зачем-то повторяю я, хотя в этом нет никакой необходимости. Я высвобождаюсь из одеяла, она натягивает его на себя, заваливается на бок и молча поворачивается носом к стенке.

Я смотрю на нее, вцепившись в спинку кровати, совершенно обескураженный, и теперь мне окончательно не до сна.

Мне приходилось участвовать в спасении самых разных существ. Мы с Бекки обували сапоги, надевали куртки, садились с папой в машину и ехали – вызволять коз, запутавшихся в заборах, ловить блудных попугаев старыми полотенцами, везти домой картонные коробки с какими-то раненными зверушками.

Я много раз помогал кого-то спасать, но откачивать и лечить их умеет только папа. Мама только всплескивает руками, когда он притаскивает очередного дохленького ягненека и укладывает его в духовку на самый низкий жар с открытой дверцей. Бывало, что папа раздевался до трусов и забирался в теплую ванну в обнимку с ослабевшим детенышем альпаки, брошенным мамашей. Помню, как поначалу его головка безжизненно болталась, свесившись с папиной руки, а потом бедолага вдруг начинал втягивать носом воздух. Папа верил, что тепло способно вернуть кого угодно к жизни.

Интересно, что бы он сказал про девушку в моей постели. Она вроде бы согрелась, или мне так только кажется? Что бы сделал папа на моем месте?

Утренний свет мягко ложится на кровать. Я смотрю, как Мия дышит во сне, и пытаюсь дышать с нею в ритм. Мия. Ну надо же. Перекрасилась в блондинку. Челка неестественно ровная…

Теперь каждый звук меня пугает. Скрипнула половица – мама пошла стирать? Шорох травы – папа с Эваном идут к оливам. Оголтелое кудахтанье:

Бекки кормит цеплят. Наверное, все уже думают, что я заспался.

Я на цыпочках подхожу к окну и отодвигаю занавеску Куры и петухи клюют свой корм. Бекки не видно. Тогда я опускаю занавеску и разворачиваюсь. Мия уже открыла глаза и смотрит на меня. Волосы рассыпались по ее лицу, но она их не убирает.

– Привет.

Она моргает, продолжая смотреть на меня, но ничего не отвечает. Мне почему-то тяжело выдерживать этот взгляд, и я начинаю разглядывать свои руки, которые не знаю, куда деть. Я вообще не понимаю, что теперь делать!

Открываю рот, чтобы спросить, как она оказалась в моей комнате, но решаю, что вопрос «как» потребует слишком длинного ответа, так что выбираю другой:

– Ты заблудилась?

Вот я дебил. Как можно случайно попасть из Перта на южное побережье? Разумеется, она не заблудилась.

Кто-то идет. Я вижу, как зрачки Мии расширяются, и она быстро садится в кровати. Кто-то берется за дверную ручку.

– Зак, ты там?

– Да, – хрипло отзываюсь я.

– А чего заперся? Давай, вставай уже. И белье сними, я в стирку положу.

Но я не могу снять белье, потому что на нем сидит девушка, которая к тому же недвусмысленно поглядывает в сторону окна.

– Я хочу еще поваляться, – говорю я. – Даже Господь на седьмой день отдыхал от дел.

– Господь? Зак, с тобой все в порядке?

– Мам, я просто дочитываю седьмую главу «Гордости».

– Ну белье-то можешь мне отдать?

– Я уже несколько месяцев не хожу под себя, ты забыла?

– Мальчишки, – вздыхает мама. – Короче, не валяйся весь день напролет, Бекки одна не справится.

Затаив дыхание, мы слушаем, как мамины шаги удаляются. Мия прижалась к стене.

– Извини, – говорю я, хотя неясно, за что мне извиняться.

Ее лицо в обрамленьи коротких светлых волос совсем не похоже на то, которое я видел в больнице. Она стала другой. И дело не только в стрижке.

Мия тоже меня разглядывает. Я внезапно спохватываюсь, что стою с голым торсом, и чувствую непривычную уязвимость. Она жадно рассматривает мои шрамы: справа на груди, еще один на шее, точечные – от катетеров – на внтуренней стороне рук. Она точно знает, куда смотреть. И, по-видимому заметив то, чего ожидала, немного расслабляется.

– Фух, это действительно ты, – выдыхает она. – Ты здорово изменился, Хельга.

– Зак, – напоминаю я. – Ты тоже изменилась.

– У тебя глаза, оказывается, серые.

– Вообще-то голубые.

– В этом свете – серые.

Она смахивает с лица челку, а я складываю руки на затылке, сцепив пальцы. Папа так делает, когда ему нужно оценить ситуацию.

Что мы имеем? Девушка материализовалась из палаты с белыми стенами, которая четырнадцать недель как осталась в прошлом, и которая находилась в 500 километрах отсюда. Пожалуй, теперь можно и спросить.

– Как ты сюда попала?

Но она опускает взгляд и молчит.

– С тобой все хорошо?

На это она собирается ответить, но слова как будто застревают у нее в горле, и она морщится, словно нужно глотать колючки.

– Что случилось? – спрашиваю я, уже понимая, что у нее не хватит сил рассказать.

В свой последний день в больнице я хотел распрощаться с Ниной, но она, завидев меня из другого конца коридора, резко развернулась и ушла в другую сторону. Я заподозрил тогда, что она не хочет отвечать на вопросы про Мию, а значит, операция прошла неудачно. Но уточнить не было возможности. Всю дорогу домой мама тараторила, словно нарочно пытаясь меня отвлечь от этих мыслей, и ее даже не пришлось уговаривать остановиться у «Макдональдса», как обычно, хотя меня к тому моменту и перестало наркомански тянуть на бургеры. Я ехал домой, а Мия в это время приходила в себя после наркоза и обезболивающих, и чувствовала себя тяжелой и мутной, возвращаясь в мир. Чем этот мир встречал ее по пробуждении, кроме шрама? Я думал о ней, но ничего не знал, и спросить было не у кого.

– Прости, – говорю я.

Она напрягается.

Хлопает дверца клетки – мама кормит цыплят. Скоро пойдет готовить лавку к посетителям, а Бекки начнет обход на предмет родившихся и умерших. Я должен ей помогать.

Звуки жизни снаружи болезненно вторгаются в молчание, царящее в комнате. Мия натягивает одеяло на голову.

– Мия, зачем ты пришла?

Она молчит, спрятавшись, как в домике.

Что бы сделал папа? Оставил бы ее в покое? Взял бы на руки и понес спасать? Но в духовку она не влезет.

Я надеваю футболку и выхожу из комнаты. На кухне я делаю тосты с сыром, помидором и соусом. Пока они остывают, грею в микроволновке растворимый какао с молоком и затем отношу все в комнату. Мия продолжает прятаться под одеялом, так что я ставлю еду на пол.

Потом я ухожу в гостиную и сажусь на диван с книгой, где делаю вид, что читаю седьмую главу. И так проходит несколько часов.

Когда Бекки заглядывает проверить, все ли в порядке, я извиняюсь и говорю, что мне обязательно нужно дочитать еще три главы. Она с легкостью верит, и мне стыдно, что пришлось ей врать.

Я не знаю, что за жизнь у Мии. Вообще-то я ничего о ней не знаю. Что заставило ее ехать не куда-нибудь, а именно сюда, если в Перте у нее огромная группа поддержки. Помучавшись еще минут десять, я возвращаюсь в комнату. Тарелка и чашка пусты, одеяло скомкано, а Мия стоит у моего шкафа и роется там. Заглядывает в коробки с «Лего», сбрасывает с полки подписанный мяч, находит два «Плейбоя», спрятанные под коллекцией марок. Я даже неловкости не испытываю: ну да, когда-то женские тела казались дивным инопланетным миром.

– Помощь не нужна?

Она вздрагивает и поворачивается.

– Ой. Хельга.

– Зак. Ты что делаешь?

Она вздыхает, задумывается на секунду и признается:

– Мне нужны деньги.