355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » starless sinner. » Цугцванг (СИ) » Текст книги (страница 1)
Цугцванг (СИ)
  • Текст добавлен: 21 июня 2021, 18:02

Текст книги "Цугцванг (СИ)"


Автор книги: starless sinner.



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Часть I

это сотни пожаров, и каждый – с твоим лицом.

это старый рассказ (непременно с плохим концом),

это ртуть вместо крови, полоний взамен души,

это сотни пожаров, и каждый – не потушить.

это – грязью под ноги, а сверху – пушистый снег,

это – имя твоё на изнанке опухших век.

– дарёна хэйл

Над дверью звенит колокольчик.

– Сделай мне, пожалуйста, кофе. Покрепче, – Женя приземляется за стойку огненным вихрем безупречности. Немногим потускневшей от усталости, но безупречности.

Наманикюренные пальцы цокают по экрану смартфона, прежде чем она его отключает и отпихивает почти брезгливо. Устало.

– Насколько крепко? – интересуется Алина, убирая в сторону тщательно натираемый стакан. И потуже затягивает фартук то ли бармена, то ли бариста. От парика ужасно зудит кожа головы, да и всякий взгляд в зеркало на эти мышиного цвета волосы вызывает рвотный рефлекс.

– Чуть менее крепко, чем если бы ты дала мне просто зёрна пожевать, – Женя хмыкает. – И один двойной с собой.

Ну конечно.

Для него.

В груди вытягиваются струной все сосуды. Аорта же, кажется, вот-вот обовьёт сердце и выжмет из него всякую жизнь. Алина невольно вытягивает шею, чтобы глянуть на дверь, такую далёкую в коридорах столиков. Едва ли кто зайдёт в такую рань в бар. Кроме его владельца.

У него здесь кабинет, прямиком за баром: широкий проход в мир тёмного дерева, с большим дубовым столом, лежащим ровно посередине ноутбуком и аккуратным чайным сервизом на соседнем столике. Алина знает. Она мыла эти чашки, думая о болиголове, мышьяке или убойной дозе снотворного, после которой едва ли проснёшься наутро с больной головой. Были ещё транквилизаторы, запрещённые вещества, которые так просто не добудешь в первой попавшейся аптеке – и те, от названия которых ломался язык.

– Он не зайдёт, – Женя отмахивается, явно истолковав её реакцию по-своему.

Конечно же, как может ещё смотреть девушка, тем более, такая блеклая, тусклая и невзрачная, как Алина, старающаяся слиться с ближайшей стеной, при упоминании Александра Морозова?

И не то чтобы Женя была не права. Отчасти, будь проклята, права. Кофе едва не просыпается из черпака, когда Алина вспоминает пронизывающий взгляд кварцевых глаз. Насмешливый. Нанизывающий мир, как бабочку на острие иглы.

– Ты выглядишь так, будто ночью разгружала вагоны, – Алина переводит тему, заправляя таблетку.

– То есть, просто шикарно, а не сверхшикарно, – добавляет она.

Женя за спиной посмеивается. Её хоть в мешок наряди – всё равно будет выглядеть, как с обложки; как какая-нибудь инстазнаменитость, на чью фотографию градом падают злосчастные сердечки. Ещё вероятнее – к её ногам.

– Я бы выглядела лучше, если бы Александр не выдернул нас всех посреди ночи. Не знаю, что у него в голове повернулось, но иногда я думаю, что лучше бы на неё как-нибудь упал кирпич. Мне бы не помешал отпуск, – Женя вдруг кривится. – В отличие от Зои. Она-то круглыми сутками готова работать, лишь бы он рядом был.

Алина закусывает губу, кивая чужой болтовне, но абсолютно не вслушиваясь. Руки дрожат.

– А ещё я думала, что потеряла ключи от его квартиры,– Женя вздыхает, на мгновение теряя образ лучшей девушки всего мира. И выглядит напряжённой, расстроенной. Пальцы обнимают поставленный перед ней стакан, хотя в помещении скорее жарко, чем холодно. – Нашла их тут, когда вернулась, конечно. Спасибо, что предупредила сменщика, а то я мысленно попрощалась с работой.

«И с жизнью», – думает Алина мрачно.

Ей бы устыдиться, ведь помощница Морозова ни в чём не виновата.

Но стыда и в помине нет. Давно нет.

С изнанки рёбер царапает когтями. Злостью? Страхом? Злостью, полной страха?

Алина не знает. И не уверена, что хочет знать.

Переливаемый кофе едва не выплёскивается ей на руку, когда снова звенит колокольчик – аккомпанементом раздавшемуся голосу:

– Женя, мне долго ждать?

Алина замирает и перестаёт дышать: кислород застревает в гортани вдохом, лопается, сгорает. Руки почти не слушаются, словно поражённые парезом.

– Иду, – Женя изящно, пускай и поспешно соскальзывает со стула, хватая оба стакана, смартфон и сумку. В иной раз Алина бы восхитилась этой ловкости чужих пальцев, но сейчас едва заставляет себя поднять голову.

Александр Морозов стоит в дверях.

И смотрит прямо на неё.

У Алины под ногами разверзается земля.

***

Бумага глянцевая, гладкая. Журнал пахнет свежей краской. Вдохнуть бы поглубже и насладиться, но слишком сложно перестать водить пальцами по обложке. Они к ней прирастают, примерзают, что отрывать только с кусками бумаги.

Алина не запоминает, как расплачивается в маркете и что вообще купила, кроме журнала, но крафтовый пакет оттягивает ей предплечье, пока она доходит до дома, не разбирая дороги. Рефлексы ведут её, а инстинкты давно молчат.

Иначе бы сожгла этот журнал в ближайшей мусорке. Или использовала для растопки камина, ведь купить дрова она так и не удосужилась.

Пальцы выводят имя в самом низу страницы. Крупный шрифт, белые буквы. Александр Морозов.

Кандидат в мэры. Герой всея Ос-Альты, а то и самой Равки.

Кварцевые глаза, излишне светлые на фото, впиваются в Алину цепко. Ей кажется, что с неё вот-вот кожа слезет.

Руки дрожат, пока она захлопывает входную дверь: звук безжизненный, отражающийся эхом от стен. Пакет так и остаётся в холле, брошенный на пол, пока она, прямиком в пальто, идёт на кухню, к заброшенной в раковине посуде, засохшей в коробке пицце. Она расчищает стол, садясь за него и прихватывая ножницы.

Край получается идеально ровный. Её бы дотошность да в другое русло – и можно было бы сворачивать горы, осушать океаны и завоёвывать миры.

Алина усмехается себе под нос.

Пальцы прикипают к чужому лицу на обложке, обводя скулы и скривлённые в этой самоуверенной, хлёсткой усмешке губы; соскальзывают к широким плечам и выглядывающей из выреза рубашки ключице. Нарочная небрежность.

«Смотри на меня»

Он красив так, что в горле спирает комом. Неестественно.

Его же внутренняя чудовищность куда вернее вспарывает Алине гортань.

Отрезанная обложка отправляется в папку – к десяткам таких же, сложенных среди исцарапанных её рваным почерком листов. Вырезки тщательно отобраны, как и те, что хранятся в телефоне.

Алина бы могла назвать себя самой преданной фанаткой. Самым жадным последователем. Или преследователем?

Она аккуратно закрывает папку, прячет в ящик. Интервью прочитает позже, когда перед глазами перестанут плясать тёмные круги: ненависти, бешенства, желания это лицо вспороть кухонным ножом.

О том, что её колотить начинает от этой картины, от этой взрощенной в ней жестокости – лучше никогда-никогда не думать.

Она приваливается к столешнице. Вслушивается в тишину дома. В его пустоту. В заброшенность второго этажа, на который так и не смогла подняться, рискуя больше никогда оттуда не выйти: жёлтые предупредительные ленты, запылившиеся и потускневшие, так и перегораживают туда путь.

Алина не была там восемь лет. С того самого дня.

«Смотри на меня»

Руки снова начинают дрожать.

Она зажмуривается.

***

Алине было одиннадцать, когда она впервые увидела Александра Морозова по телевизору.

И под смех матери громогласно заявила, что хочет себе такого мужа: красивого, умного, того, кто спасает мир. Или их город. Красивого! Она уже говорила?

У Алины была семья и фамилия, ей принадлежащая.

У Алины были мечты: розовые и воздушные, полные детской непосредственности и наивности, похожей на сахарную вату.

У Алины был отец, и он работал капитаном полиции. Он был знаком с её детской мечтой. Он тоже был героем.

В одиннадцать лет у Алины было всё и даже больше.

И лучше бы ей никогда не исполнялось двенадцать.

Лучше бы время замерло, иссыпалось песчинками и развеялось по ветру. Лучше бы она умерла в этом мыльном пузыре детского счастья и никогда не узнала, что произошло дальше.

И ей бы спустя годы пожаловаться на потускневшую память. Но, увы, Алина помнит многое слишком хорошо: глубокую осень, воскресный день. И себя, возвращающуюся домой от тётки. Возможно, стоило бы остаться, но в обществе старой женщины ей стало слишком скучно, а до дома – рукой подать. Она ведь уже взрослая и сама может добраться.

Влажные листья смешивались с грязью под ногами, совсем не шурша как раньше, словно хрустящие чипсы, – недавно прошёл дождь, окрасив тротуары и мостовые в тёмные цвета. На их фоне деревья казались ещё чернее.

Алина крепче сжимала плюшевого зайца, боясь, что вот-вот его уронит прямиком в лужу. Дом был совсем близко: один из многих на их улице, не огороженный забором. Его легко можно было пропустить и не заметить, ведь он не сильно отличался от остальных.

Мама звала его кукольным домиком. Почти таким же, какой был у Алины, полный фигурок в виде зверьков в красивых одеждах.

Только перед её кукольным домиком не стояли, припарковавшись, два чёрных автомобиля. Похожих на две большие кляксы. Гораздо позже, спустя годы Алина вспомнит и марки, и модели, и увидит словно воочию, как пара листьев забилась под дворники чёрного «Мерседеса». Гораздо позже. Но тогда она не придала тому значения, смело вышагивая к своему дому. Мама наверняка удивится, что она пришла так рано!

Шаг замедлился, и Алина удивлённо распахнула рот, когда увидела на ступенях у подъездной дорожки того, за кем затаенно наблюдала на экране в новостях или видела в магазинах на обложках. Александр Морозов был юным гением, старше маленькой Алины всего на десять? двенадцать? лет, но уже добившимся столь многого.

О нём говорил весь город: гениальный выходец из благородной семьи, закончивший лучший юридический вуз страны с отличием, борец за права, активист и уже юный политик. И просто загляденье!

«Какой одарённый юноша! Как много он делает для нас! Нам бы побольше таких и Равка вновь станет великой», – слышала Алина от маминых подруг и от неё самой. Папа же не разделял их восторга, предпочитая отмалчиваться и хмуриться при бурных обсуждениях, но Алине думалось, что он чуточку злится. Взрослые иначе называли это чувство, но она совсем не помнила, как.

Но сейчас Александр стоял на пороге дома Алины и курил. Облачённый в чёрное с ног до головы он казался каким-то эльфийским принцем из сказок, которые Алина так любила.

Она замерла на подъездной дорожке, на куске пожухлой травы и невольно вздрогнула, когда он перевёл на неё взгляд. И почему-то нахмурился.

Мама учила её быть вежливой, но почему-то все слова разом забылись.

– Здравствуй, – произнёс он первым. И Алина робко ответила, крепче сжимая плюшевого зайца. За которого ей тут же стало почему-то стыдно. Как и за свои две косички под шапкой – белые-белые, словно седые. Ведь девочкам двенадцати лет не пристало ходить с мягкими игрушками, разве нет?

– Ты, должно быть, Алина? – добавил Александр и спустился к ней.

Позднее Алина не вспомнит, как ответила ему; как он присел рядом с ней на корточки и заговорил о какой-то ерунде.

Не вспомнит, как его взгляд периодически съезжал в сторону, словно он хотел обернуться, но не мог.

– Твои родители сейчас немного заняты, – сказал он. – Давай ты пока посидишь в машине, чтобы не замёрзнуть?

И в этот момент из её дома вышел незнакомец. Тяжело дышащий, отряхивающийся непонятно от чего, он казался крайне рассерженным.

– Иван, – вдруг произнёс Александр и обернулся. Его пальцы мягко сжимали маленькую ладошку Алины.

Незнакомец вдруг примёрз к ступеням. Алина заметила, что его глаза округлились при взгляде на неё. Как будто он увидел привидение, как в мультиках. Смешно так.

– Я не знал, – сказал он. Показалось, что испуганно, но чего было бояться?

– Её здесь не должно было… – продолжил Иван, но Александр оборвал его взмахом руки. Резким. Второй рукой он всё ещё сжимал детскую ладошку.

– Мы здесь не для того, чтобы детскую психику травмировать, я, вроде, ясно дал это понять. Или нет? – сказал он, а затем снова посмотрел на Алину: – Пойдём в машину.

В этот момент раздался грохот в доме. И что-то, похожее на крик? ругательства?

Алина вздрогнула и испуганно пискнула.

– Что там такое? Мама? – она потянулась вперёд, но чужие руки удержали её.

– Всё хорошо, малышка, – Александр мягко сжал её плечи. – Пойдём в машину. Твои родители ещё заняты. Скоро всё закончится.

– Но…

Алина переводила взгляд с него на дом. Снова раздался шум.

Она вдруг задрожала, хотя ведь ей совсем не было холодно.

– Алина, – произнёс Александр тихо. Почему-то вдруг очень страшно и ласково одновременно.

Алина так и не смогла выдавить вопроса.

Он погладил её по щеке. Красивый, словно неземной. Алина тогда не знала таких слов и не понимала их значения.

Александр вдруг ей улыбнулся:

– Смотри на меня.

***

Правда оказалась горькой пилюлей. Смертельной, разрывающей на части.

Преподнёс её на блюдце друг отца, которому позднее Александр передал её, словно игрушку, с рук на руки. Сказав, что пока ей домой нельзя. Наверное, полная растерянность тогда не дала ей запротестовать, устроить детскую истерику и вырваться из чужих рук.

– А скоро я вернусь? – спросила она, оказавшись наедине с Керамзовым в автомобиле. В нём пахло сигаретами и каким-то одеколоном. Имени она не знала – папа всегда называл его только по фамилии. Он был странно бледен. Словно ему нездоровилось. Она так и не поняла, почему он приехал.

Её дом скрылся за поворотом, как и чёрные автомобили. И Александр Морозов, и тот странный Иван. И кто-то ещё, чьих лиц Алина не запомнила. Только увидела, что из соседнего дома выглянула Ана Куя.

– Я хочу к маме! – взвизгнула она. – Верните меня домой!

Керамзов глянул на неё через зеркало, и Алина, маленькая Алина вдруг примёрзла к заднему сидению. Ремень безопасности начал её душить, как и тёплая куртка.

– Ты туда не вернёшься, девочка. Некуда будет возвращаться.

Как это могло быть?

Каким глупым был друг её папы!

– Я хочу домой! – упрямо повторила она. – Верните меня к Александру! К папе и маме!

Автомобиль не замедлил ход. Керамзов даже не удосужился повернуться.

Позднее Алина вспомнит этот момент и его агонию, сравнимую с тупым лезвием, проворачивающимся в груди.

– Чтобы он и тебя убил? О, он нас всех в могилы уложит, если мы будем ему мешать, этому ублюдку! – сказал он и рассмеялся. Очень страшно.

Алина сжалась ещё больше. Сердце в груди трепетало, как безумное.

– Твои родители уже точно мертвы, – сказал Керамзов. – Он убил их. Ваш бравый герой, спаситель обездоленных. Александр Морозов.

***

Понадобилось время, чтобы узнать правду. О том, что за ширмой красивой жизни скрывались нечистоты; о том, что Александру, называемому в иных, более тёмных кругах, Дарклингом, принадлежала вся преступная сеть страны.

О том, что в тот роковой для Алины день происходили последние перевороты в синдикате, она выведала ещё позже. Керамзов, оставивший её под своей крышей с чем-то, отдалённо похожим на добродетель, не был милостив на подробности. Он вообще милостив не был, превратив её чуть ли не в прислугу. За кров и то, что не отправил в приют до совершеннолетия, где до неё бы «точно добрались морозовские головорезы».

Только кому она была нужна, сиротка. С фамилией с чужого плеча, одинокая одиночка. С тетрадями, на листах которых выцарапано истинное имя. Ей родное, колющее, нарывающее. Алина Старкова. Алина Старкова. Алина Старкова.

Алина Керамзова звучало отвратительно. Но её прежнюю стёрли, даже не спросив.

В тот день её герой, обернувшийся чудовищем, поставил точку.

Её отец пытался этому помешать.

Её отец знал обо всём и не разделял взглядов.

Долгие месяцы и годы Алина засыпала в страхе и просыпалась с мокрыми щеками от слёз. Она должна была вырваться! Должна была пойти в дом!

Долгие месяцы ей снились кошмары, сопровождаемые одной лишь фразой.

«Смотри на меня»

Прошло много времени, прежде чем страх сменился ненавистью, а ненависть – одержимостью. Нездоровой, сказали бы врачи.

Но они с волшебными пилюлями и двухчасовыми сеансами светили ей только в тюрьме гораздо, гораздо позже.

Когда она будет готова.

«Смотри на меня», – сказал ей тогда Александр. За эти годы он едва ли изменился, разве что добился ещё большей власти. Алина плохо понимала весь аппарат и что происходит за кулисами, но одно ей было ясно точно: за красивым лицом скрывался беспощадный монстр. Пускай он спасал детей и застраивал города, пускай уровень преступности в Равке упал до поражающе низких значений – ради своих целей он шёл по головам, не чураясь проламывать черепа.

«Смотри на меня»

Красивый, неземной, проклятый. Смотрящий на неё с журнальных обложек, с экранов, с первых появившихся вырезок.

И Алина смотрела на него в ответ.

***

Ей восемнадцать, когда она возвращается домой.

Взаправду возвращается.

Дом пуст и заброшен. Полон пыли, грязи и призраков.

Первые дни она даже не может пересечь порог. Не может смотреть на картины на стенах, на перевёрнутые тумбочки и осколки разбитых ваз, зеркал и ещё чего-то, чего она не может вспомнить. Никто не позаботился об уборке. Никто.

Как никто не стал искать убийцу, свалив всё на ограбление. Даже друзья отца и его коллеги, и подчинённые – никто не стал рыть носом землю, никто не вступился. Словно её родителей стёрли с края тетрадного листа ластиком, как какую-то помарку.

Убийца был под носом, но недосягаем, словно запертый за тысячей замков.

Алина знает, что Александр не марал рук. Но они у него по локти в крови.

Первые дни ей чудятся эти самые руки на плечах и ласковый голос, нашептывающий на ухо, что вот она и вернулась. Вот она и дома.

Алина сама не знает, каким чудом не умирает спустя неделю от обезвоживания, потому что слёзы не перестают течь, пока она отдраивает первый этаж.

Сил подняться на второй (по заключению экспертов именно там всё и произошло) у неё нет.

И никогда не будет.

***

При всём обилии информации, суть приходится собирать по крупицам. Находить зацепки, какие-то мелочи – Алина словно перебирает крупу, как в сказках про «долго и счастливо сквозь тернии».

Только вот нет никакого «долго и счастливо».

Но трудиться ей приходится.

На дом почти не остаётся времени. На какую-то попытку разобрать руины своей жизни – тоже. Алина чувствует себя квартирантом, который приходит, ест, спит и уходит снова. Как ищейка, что никак не может остановиться и идёт по следу, отметая всякие лишние факторы, вроде попыток с ней познакомиться на улице, пригласить на чай. Попыток каких-то друзей их семьи найти её и поговорить. Помочь бедной сиротке.

Чтоб вы сдохли.

Алина притворяется мёртвой. Такой она всё это время и была для этих людей.

Пусть так и остаётся.

Александр баллотируется в мэры. Об этом кричат все таблоиды, все новости. Его портретами залеплены билборды. Разве есть шанс у оппонентов? Имя говорит за себя, шагает впереди с безупречной репутацией. Никто не замечает кровавого шлейфа. Или не хочет (не может?) замечать.

Ему чертовски пойдёт эта должность. Мэр Морозов.

Алина думает, что куда больше ему пойдёт перерезанное горло. Куда сильнее – пуля между этих проклятых кварцевых глаз.

Он снится ей каждую ночь. Снится, обнимая со спины. Снится накрывшей тенью – и ускользающей из её рук. Снится наваждением, проклятием, болезнью, от которой не найти лекарства, только отрезать с половиной тела.

Впервые Алина видит его воочию спустя столько лет совершенно случайно: они едва не сталкиваются у здания администрации, где она сторожит и выглядывает его, чтобы убедиться в реальности собственных кошмаров. Александр даже не смотрит на неё, спрятавшуюся за оверсайзным пальто и шапкой, и дежурно извиняется на ходу. За ним спешит высокая брюнетка, а вместе с ней – и рыженькая помощница. Обе стучат каблучками, завёрнутые в дорогие пальто, под которыми то и дело выглядывают кремовые рубашки и юбки-карандаши. Идеальные, полные лоска. Алина никогда таких красивых девушек не видела. Под стать ему самому.

План соблазнить его отпадает сразу же.

***

Он пьёт кофе без сахара, крепкий, но не излишне. До работы всегда заезжает завтракать в собственный бар в сопровождении своих помощниц, и того самого парня – Ивана. Который должен был убедиться, что Алина раньше времени не вернётся.

Рыженькую зовут Женей.

Темненькую – Зоей. Обе стервы, но Женя хотя бы вежливая. Между собой они грызутся, впрочем, не стесняясь и при посторонних друг друга укалывать. Но ни слова не говорят при Александре.

Он чаще всего завтракает за столом у окна, не отвлекаясь от ежедневника, нахмурив тёмные брови. Ручка в его невозможно красивых руках увесистая, тяжёлая, но порхает, когда он что-то записывает размашисто. У него косой почерк, продавливающие бумагу буквы. Алина видела мельком.

И имеет возможность наблюдать за ним каждый день. А всё потому что устраивается работать в его бар. Тот самый, что так и называется: «Дарклинг». Словно в насмешку над всем миром.

Администратор, Сергей, однажды мимолётно представляет её ему.

– Отличный кофе, – говорит Александр, мимолётно улыбнувшись, и коротко прижимается губами к её руке. Кажется, в это мгновение останавливается её сердце.

Алина помнит, как он сжимал её детскую ладошку. Бережно, осторожно. Это сочетание нежности и жестокости все годы разрывало её на части.

Но в ту секунду, ощущая его дыхание на своих костяшках, она почувствовала, как чужой взгляд исподлобья сдирает с неё кожу, словно в попытке добраться до самой сердцевины. После этой короткой встречи её рвало в туалете до тех пор, пока не осталось ничего, кроме повторяющихся спазмов.

Позже Александр её не замечает, погружённый в дела, раздающий указания, бесконечно говорящий по телефону. Всегда спокойно, вежливо, тяжестью слов продрабливая чужую волю. Его равнодушие к окружающей обстановке играет Алине на руку, но парик она носить не перестаёт, скрывая белизну волос. Вдруг что-то шевельнётся в чужой голове раньше времени?

Вдобавок, собственная паранойя щекочет ей точку между лопаток чувством, будто он за ней наблюдает.

Алина старательно сливается с обстановкой, варит кофе, наливает выпивку завсегдатаям и отмывает кофемашину. Натирает бокалы, собирает чаевые, выслушивает пьяный трёп и отбивает приставания. Рутинная работа. С Александром она говорит редко, ведь за выпивкой он не подходит, а кофе ему чаще всего относят помощницы.

Не будь в её жизни дыры размером с какой-нибудь каньон, она бы этой работе радовалась, всё ещё будучи невозможно влюблённой в своего тёмного принца. И ждала каждой мимолётной встречи.

– Говорят, он женится на Зое, – делится Алина однажды куском сплетни с Женей, устроившейся за стойкой с чашкой кофе, с изрядной долей амаретто. Чтобы как-то разговорить и вытянуть что-нибудь, кроме дежурных фраз. Иногда Женя интересуется, как у неё дела. Иногда засиживается с планшетом, пьёт несколько чашек кофе, а затем ей звонит Александр – и её сдувает, как какую-то пылинку порывом ветра.

Она хмыкает, не отвлекаясь от экрана смартфона:

– Хотелось бы этого самой Зое, – и улыбается, а на щеках у неё появляются ямочки. По Алине мельком полосует взглядом ярких глаз: – В её влажных мечтах. И в мечтах многих других.

– А тебе бы не хотелось? – Алина бездумно поправляет бутылки на полке. Она вспоминает, как Зоя крутится вокруг Александра; как они оба склоняются над чем-то в кабинете и она невзначай поправляет волосы, а пуговица на её рубашке всё так же невзначай расстёгнута; как выполняет поручения прежде, чем он успевает озвучить их до конца. Наверное, Зоя Назяленская была бы той, кто стирал следы крови с щеки Александра дорогим платком. Может, это она и делает.

Алину вдруг раздирает неясным самой себе чувством. Застарелым и иррационально отвратительным.

– Только развлечься. Что-нибудь из разряда горячего секса на столе, когда я заезжаю к нему домой за какими-то документами, а он оказывается там. И на следующий день мы ведём себя как обычно. Да и кто бы от такого отказался? – отвечает Женя, вытягивая её из опасной зыбкой почвы подобных размышлений своей откровенностью. Алина старается не думать ни о каком столе – лишь о том, что Женя бывает у него дома. У Жени есть ключи от его квартиры.

Подумав, она добавляет:

– Но в отношениях я такой багаж не вытяну, упаси святые. Да никто не вытянет, если честно. Не родилась ещё та, которая сможет потягаться с его благоверной Равкой. Или по закону жанра она ему встретится, а затем выйдет замуж за какого-нибудь скучного растяпу, который будет приносить домой зарплату, пить с друзьями по выходным и иногда выходить с ней и детьми в парк. Никаких штормов, истерик и давления. Ведь умные девочки остаются с хорошими мальчиками, не так ли?

Алина закатывает глаза под её фырканье. То ли соглашаясь, то ли оспаривая – в любом случае Женя остаётся довольна.

Но при ещё беглом взгляде на смартфон она вдруг как-то сникает. Щёлкает кнопкой блокировки и поворачивает экраном вниз.

– Лучше бы кто-то другой глаза раскрыл, – ворчливо замечает Женя, в меру обиженно и в меру зло. И виновато смотрит на Алину: – Но тебе и без меня тут хватает пьяных страстей, верно? И так всю голову тебе заморочила, как эти пьянчуги в костюмах.

– Зачастую они ищут у меня утешения.

Женя качает головой:

– Оно нам всем не помешает.

Уходя, она оставляет чаевые и благодарит за кофе.

***

Это почти похоже на нормальную жизнь. Приправленную долей одержимости, ненависти и необходимости видеть объект всех этих огромных, растущих в ней чувств каждый день.

Алина ощущает, как её начинает ломать, если Александр не появляется в поле зрения слишком долго. Если не выходит проследить за ним от офиса до парковки в другом квартале, где он оставляет свою машину. Ей кажутся странными эти прогулки, полные сигаретного дыма, развевающегося за ним шлейфом, словно серый плащ. Люди неосознанно расходятся перед ним, обходят.

Пару раз он останавливается и оглядывается, как если бы взгляд Алины упорно прижигал ему затылок. Она оказывается достаточно предусмотрительной, чтобы ходить по другой стороне улицы и не светить лицом, зарывшись носом в нелепо огромный шарф.

Карман пальто оттягивает тяжестью каждый такой вечер, а пальцы то и дело лезут в него, проверяют: на месте ли годы заключения в одном простом предмете. Отлитом металлом, заряженным свинцом. Нелегально купленный в не самом благополучном районе Ос-Альты пистолет ощущается преступлением; постыдной и необходимой тайной.

У Алины разрешения нет.

А стрелять она и подавно не умеет, но хватило роликов в интернете, чтобы более или менее разобраться. Пару выходных она проводит в тире, каким-то чудом выиграв плюшевого зайца, которого выкидывает в первую попавшуюся мусорку. Этого вполне достаточно, чтобы выхватить оружие в один из таких вечеров и выстрелить.

Но этого для самой Алины мало.

«Смотри на меня»

Проклятые, проклятые слова.

***

Всё меняется в один день, когда по новостям крутят лишь один сюжет, каждый час обрастающий всё новыми подробностями. На каждом федеральном канале одни только репортажи о смерти Багры Морозовой.

О матери Александра известно совсем мало, но внезапная гибель взрывается информационным конфетти: и все эти предположения то достоверны, то бредовы, а порой отвратительны.

– Поговаривают, что это самоубийство, – делится Женя тихо-тихо, забирая кофе. И то и дело встревоженно оглядывается в сторону стола у окна. Александр курит прямо в помещении, не отвлекаясь от своих многочисленных бумаг. Его телефон вибрирует неустанно до тех пор, пока он его не отключает. Иван сидит напротив, натянутый, как струна, словно в ожидании взрыва. И последний был бы вполне закономерен, ведь снаружи сторожат папарацци, словно стервятники на ветках. Внутрь зайти никто из них не решается. На их же благо.

– Я думала, ты была на вскрытии, – Алина хмурится, то и дело царапаясь взглядом о набедренную кобуру Ивана. И заставляет себя не смотреть. Носит ли оружие сам Александр? Его крайне трудно представить с пистолетом. Какой-нибудь нож подошёл бы ему больше.

Чтоб тебя.

Женя качает головой. Сокрушённо, непонимающе.

– Он никого не пустил.

И за этот день больше не говорит ни слова. Телевизор в баре тоже не включают. Впрочем, всеобщей истерии хватает и в социальных сетях, чтобы к концу дня в глазах рябило, а в горле плескалась тошнота.

Убил ли он её? Или это сделал кто-то другой? Или она действительно покончила с собой, но каков был мотив?

Голова разбухает от вопросов, от галдежа и вспышек фотокамер снаружи каждый раз, когда кто-то покидает бар.

Тошно.

***

Вечером Алина идёт привычным маршрутом, считая чужие шаги в такт собственным. Александр каким-то образом отрывается от назойливых журналистов, маячащих у здания правительства. Они теряют его, как только Александр скрывается в одной из подворотен. Темнота поглощает его, чтобы выплюнуть на оживлённый проспект через три дома. Алина умудряется его нагнать. У неё, в общем-то, неплохо всё получается.

Мысль почему-то зло веселит.

Счёт сбивается, когда Александр резко сворачивает в сторону парка: пустого, накрытого колпаком вечерних сумерек. Среди тропинок и леса насаженных деревьев город кажется далёким: различимо лишь эхо воя сирен, чужих клаксонов, визжащих шин. Где-то там остаются яркие вывески, налепленные всюду билборды, объявления о распродажах, повторяемые порочным кругом записи под заунывную музыку торговых центров.

Всё остаётся там, снаружи.

У Алины нелепо грохочет сердце осознанием: как было бы легко сделать всё в этом парке!

Один выстрел.

И, наконец, исчезнет камень в груди, рассыпется крошкой. Возможно, этой ночью она бы возвращалась в свой пустой дом такой же полой и, наконец, свободной.

Алина выбирает соседнюю аллею, стараясь не потерять из виду фигуру в чёрном и всё же в какой-то момент упускает. Внутри зарождается паника, давит грудной жабой. Почему-то кажется, что Александр вот-вот окажется у неё за спиной – и пиши-пропало. Пальцы крепче сжимают рукоять пистолета в кармане.

Аллеи петляют, сливаются в одну и выводят её к озеру, когда Алина верит, что окончательно его упустила.

Но удача, смешно, благоволит ей. Маленькой мстительнице, маленькой преследовательнице.

Почему-то внутренний голос не похож на её собственный. Он звучит иначе и слишком схоже с другим. Властным, полным ясности и силы; тех интонаций, которые она успела выучить за эти месяцы.

К чёрту.

Алина облегчённо выдыхает: Александр стоит на опоясывающим небольшой пруд мостике, устроив руки на деревянных перилах. Она задерживает дыхание и боится пошевелится. Стоит ему повернуть голову, как он заметит её, замершую среди деревьев. Лишний шаг наверняка выдаст какой-нибудь хрустнувшей веткой.

Издалека различим лишь огонёк сигареты, а свет горящего фонаря делает его силуэт чернее чёрного, но легко догадаться, что Александр смотрит на стылую воду. Воображение рисует Алине аспидные глаза и сжатые губы, попеременно размыкающиеся, чтобы обхватить ими фильтр.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю