Текст книги "Между двумя мирами (СИ)"

Автор книги: shellina

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Остерман Андрей Иванович к государю, – представив посетителя, Митька дождался, когда один из гвардейцев зайдет внутрь, и только после этого закрыл двери. Вот сейчас он точно убежал курьера искать.

– Входи, Андрей Иванович, входи, да присаживайся, не стой столбом, – я указал рукой на кресло для посетителей. Сам же остался стоять. Облокотясь о спинку своего кресла. Выглядел Остерман не очень хорошо. Землистый цвет лица, залысины, потухший взгляд… Одежда была на нем надета старая, и висела мешком, значит похудел он сильно, парика на голове нет. Но старается сидеть прямо, только руки на коленях сложил, чтобы не видно было, как они подрагивают. – Вижу, бедствуешь ты, Андрей Иванович?

– Не жалуюс, государ, – а русский у него заметно улучшился, только мягкие звуки не проговаривает. Остерман оглянулся на подпирающего дверь гвардейца, ну так уголовничек же перед государем сидит, а вдруг кинется, да как покусает? – Разве я хот раз давал повод для того, чтобы меня опасатся?

– Не давал, – я покачал головой. – Но ты ведь и воровать у меня разрешения не просил, и законы как мои и за меня принимать тоже без моего уведомления подписывал. Али скажешь, что не было такого?

– Зачем позвал меня, государ? Чтоб еще раз обвинения кинут? Я и так знаю, что виноват перед тобой. Но толко перед тобой, перед Россией чист я, даже в мыслях не предавал я страну, что приют мне дала, в трудное время.

– А меня, значит, можно было, – я задумчиво смотрел на своего бывшего учителя, и думал, правильно ли я поступаю, вытаскивая его из ямы с дерьмом, где он главным золотарем Москвы сейчас трудится.

– С тобой трудно было благами не восползоватся, кои в руки как переспевшие яблоки падали. Я толко понят не могу, как пропустил момент, когда пропустил его, и ты повзрослел, да того, кто открыл тебе глаза на Долгоруких, проморгал. За них, кстати, спасибо. Если бы все не решилось зимой, разорили бы они страну, в темные века, к Московии скатили бы все начинания деда твоего и прадеда Алексея Михайловича.

– Зато откровенно, – пробормотал я, глядя на Остермана, который вместо того, чтобы упасть духом, внезапно словно снова стал тем безбашенным юнцом, который сбежал в Россию после убийства на дуэли своего обидчика. – Как тебе твоя новая служба, Андрей Иванович?

– Привыкну, – он скривился. – Понимаю, унизит поболнее хотел ты меня, государ, Петр Алексеевич, но я-то уже с жизнъю попрощался, так что, верю, что пожалел ты меня, а служба… ничего, и оттуда можно ползу найти. Да, если ест время выслушат меня, хочу совет дат, по старой памяти, да об одолжении просит.

– Любопытно, – я даже вперед подался. – И что же за совет ты хочешь мне дать, Андрей Иванович?

– Сейчас по всей Москве, да и по приказу твоему, государ, Петр Алексеевич, в других город и не толко в городах Российской империи идут строителства наподобие «Болшой клоаки», что еще из Древнего Рима пришла. Брус внес изменения, чтобы воды с улиц туда же стекали, и дороги в болота не превращалис. Это похвално, очен похвално, и правилно. Так вот, мой совет, как старшего золотара Москвы, – он хмыкнул, но мне понравилась его самоирония, – сделат отстойник в специалном месте, и туда же приказом все скотобойни перенести, и всех мертвых животных. Большую яму вырыт. Не одну, а целую систему. И известъю все пересырат, а потом закрыват накрепко.

– Постой, ты что же селитряницы хочешь сделать? – я быстро перебирал в уме возможности. – Но, для получения селитры из всей этой… – я поморщился, – много времени должно пройти.

– Есть способ ускорит процесс, – Остерман слабо улыбнулся. – Нужно костры разжигат возле ям, в них сжигат все, что от скотобойни осталос, да от туш дохлых животных. И эту золу туда же лит. Вместе с известъю. – Я внимательно изучал сидящего передо мной человека. Либих нечто подобное только в период Наполеоновских войн придумает, а тут…

– Откуда такие познания, Андрей Иванович? Звучит слишком уж сказочно-былинно.

– Я много читал, государ, – он вздохнул. – Так многие делали. В Китае вообще каждую каплю человеческой мочи и фекалий подбирали, а им секрет изготовления пороха был известен очен давно. Нужно палатки ставит, над теми погребалными кострами, чтобы и дым шел туда куда надо – в ямы, а не в сторону городов.

– И сколько ты мне селитры дашь через год, например? – я прикидывал стоимость всего этого и готового продукта и у меня постоянно сбивался внутренний калькулятор. Мало того, что с горожан будем брать за обслуживание канализации, хоть чисто символически, но будем, потому что халява порождает наплевательское отношение к чужому труду, мало того, что очистим города и веси от дерьма и тем самым снижая риск развития какой-нибудь эпидемии, так еще и это предложение.

– Много, государ, Петр Алексеевич, – он снова усмехнулся. – Люди не перестанут дават дермо и мочу, даже, если им приказат этого не делат.

– Это точно, – я прищурился. – Дозволю я все это организовать, поле специальное под те нужды выделю, наказ всем губернаторам на то же дам, и даже разрешу продавать селитру, кроме той части, что государству пойдет на производство пороха как для нужд армии, так и для любых других нужд, и даже освобожу от налогов – вы налоги мне готовым продуктом отдадите. Мало того, я даже известь буду поставлять за казенный счет, чтобы затраты поделить и не ввязывать вас в это бремя, но есть одно условие.

– Какое условие, государ? – теперь уже прищурился Остерман, а я не прекращался восхищаться этим человеком, сумевшим из дерьма найти лазейку для получения прибыли.

– Вы берете на себя еще и сжигание мусора, коей будет подвозиться к вам на специальных телегах. Знаешь же уже, что в ведомстве полицейского генерала Радищева Афанасия Прокофьевича есть целое подразделение низших чинов – дворники, кои не только за порядком законным на улицах следят, но и просто за порядком? – он кивнул, а я продолжил. – Так вот тот мусор, нужно будет куда-то девать. Да и горожанам скоро новый указ доведут, что тому, кто мусор на улицу выбросит из окна, али гуляя по улицам, штрафу придется платить по полкопейки за раз. А вот тем, кто в специальные короба будет выбрасывать, тому слава и почет будет полагаться. Раз в день телега специальная будет тот мусор собирать, да к вам на ваши ямы отвозить. Ну а там вы сами будете решать, что с ним делать – сжечь, аль в яму свою бросить.

– Я согласен, – кивнул Остерман.

– Прекрасно. А теперь перейдем к вопросу, по которому я тебя сюда и вызвал, Андрей Иванович, – я полюбовался его слегка перекосившимся лицом. – Давно ли ты, Андрей Иванович, с Бестужевым-Рюминым разговаривал о герцогине Курляндской Анне Ионановне?

– Давненко уже, – Остерман потер подбородок. – Болше полугода уже.

– Что он тебе о ней говорил? Она способна на интригу политическую большего масштаба? – я внимательно смотрел на его лицо, пытаясь отследить малейшие изменения.

– Анна Иоановна? – Остерман даже крякнул и закусил губу, чтобы не заржать. – Да она даже платъе себе выбрат не в состоянии, во всем полагается на мужчину, который ее в данный момент ублажает.

– Я так и думал, – я кивнул. – Так вот, решил я вернуть тебя, Андрей Иванович, на службу в наш дипломатический приказ. Более опытного человека чем ты, поди еще поищи.

– И в чем будет заключатся моя миссия в Курландию? Вед я туда буду направлен?

– Туда, – я кивнул. – Ты поедешь Анну Иоановну арестовывать, – я радостно улыбнулся, глядя на его ошарашенное лицо. – Твое дело, Андрей Иванович, будет состоять в том, чтобы навести во дворце герцогини побольше шороха и вернуться оттуда живым. Да, еще надобно будет точно узнать, кто на сей раз греет ее простыни.

– И всо? – Остерман нахмурился, шевеля губами, словно что-то просчитывая про себя.

– И все, – я перестал улыбаться, глядя на этот раз жестко. Про Волконского я тебе говорить не буду, не нужно тебе про князя пока знать. Хотя, может так случиться, что вам на пару придется к границе с Россией пробиваться. – Заметь, Андрей Иванович, возвращая тебя на службу, я не отнимаю то небольшое дельце, что ты хочешь организовать, и даже буду в нем всячески способствовать.

На этот раз он смотрел на меня гораздо дольше, и наконец произнес.

– Я еше раз ошибся, думая, что тобой кто-то руководит, государ, Петр Алексеевич. Я согласен вернутся на службу и начат ее с самых низов.

– Ну вот и отлично, все детали тебе, Андрей Иванович, твой тезка расскажет. Тебе сейчас с ним работать придется. Надеюсь, зла на него ты за свое заточение не держишь, Ушаков всего лишь свою работу выполнял. – Он понял, что аудиенция закончена. Встал и пошел к двери, а я никак не мог обнаружить у него признаков того самого ревматизма, который мучил Остермана еще совсем недавно по каждому удобному случаю. – Да и еще, Андрей Иванович, – он обернулся, когда уже стоял возле гвардейца, который на всей протяженности нашей беседы притворялся слепо-глухо-немым. – Вы не знаете хорошего мастера по различным шифрам?

– Знаю, – Остерман пожал плечами. – И ты, государ, Петр Алексеевич, тоже знал бы, если бы проявлял хот малэйшее усердие в учении.

– Не увлекайся, Андрей Иванович, – помимо моей воли в голосе прозвучала неприкрытая угроза.

– Христиан Голдбах, твой учитель математических наук, государ, – Остерман не был бы Остерманом, если бы угрозу не почувствовал, и не принял во внимание. – Он сейчас в Москве, насколко я знаю. Наверное, думает, что государ одумается, и продолжит обучение. Хотя, я уже вижу, что учит, тебя, государ, уже нечему. – Дверь на этот раз за ним закрылась, а я все еще смотрел в ту сторону, не понимая, как я сам про Христиана Гольдбаха не додумался?

Глава 4

Задрав голову, я смотрел вверх, где в корзине воздушного шара подпоручик вновь созданного воздушного полка Головкин отрабатывал передачу сообщения при помощи горящих светильников, стекла которых были выкрашены в разные цвета, в основном красный и зеленый. Нужно было понять, какой именно цвет лучше будет виден на расстояние. Сегодня был юбилейный десятый раз, когда на шаре в небо поднимался человек, потому что до того момента, как я жестко наехал на Эйлера, он гонял свое изобретение порожняком, корзина была в большинстве случаев пустой, максимум с какой-нибудь бедной собачкой, которая изгаживала ее во время своего полета так, словно у нее был месячный запор и тут его прорвало.

За спиной раздался стук копыт, и буквально через минуту ко мне подбежал запыхавшийся Репнин, успевший спешиться и передать поводья кому-то из гвардейцев.

– Сколько? – я покосился на него, и снова посмотрел на шар и человека в корзине, машущего фонарями в определенной последовательности. Здесь внизу было жарко, настолько, что я стянул камзол и стоял в одной шелковой рубашке, позволяя легкому ветерку охлаждать разгоряченное тело. Там же наверху было не в пример холодно, и Головкин, застегнутый на все пуговицы, стоял поближе к горелке, ловя исходящее от нее тепло.

– Почитай две с половиной тыщи саженей, – Репнин тоже задрал голову. – Но это с сосны да с помощью трубы. Просто глазом – меньше.

– А цвета?

– Да одинаково оба моргают.

– Пойдет, – я отвел руку от глаз и посмотрел на часы, по которым засекал время, что Головкин уже находился в воздухе. Это была полностью моя стихия – эксперимент, и я ожидал от него хороших результатов, потому что все расчеты указывали на то, что результаты должны быть хорошими.

– Думаешь, эти штуки сработают, государь, Петр Алексеевич? – Репнин продолжал смотреть на Головкина, который с земли выглядел карликом, а фонари в его руках светлячками, потешно кружащимися в воздухе, исполняя свой особый, ритуальный танец.

– Должны сработать, Юра, просто обязаны сработать, иначе, зачем мы все это затеваем?

Эйлер сидел рядом с тем местом, откуда я наблюдал за полетом, за столом, который притащил на это поле, и что-то яростно писал, да так, что брызги чернил разлетались во все стороны. Я подошел к нему и едва успел уклониться от очередной летящей в меня капли, которая испортила бы белоснежную рубашку так, что пришлось бы выбрасывать. Поднеся кулак ко рту, я негромко кашлянул, чтобы привлечь внимание отца-основателя воздухоплаванья, и, когда он встрепенулся, глядя на меня шальным взглядом, произнес.

– Ну, Леонард Паулевич, это, конечно, не то, что я просил, но для начала сойдет. Продолжайте, а я вынужден удалиться, дела, знаете ли, – я усмехнулся про себя, увидев, как на его щеке дернулся желвак. Но постоянно натягивать поводья нельзя, поэтому я решил поощрить сегодня этого гения. – Однако, вынужден признать, что впечатлен, да, впечатлен, так что награждаю тебя тысячью рублей, дабы не оскудело желание совершенствоваться в дальнейшем.

– О, государь, Петр Алексеевич, – Эйлер расплылся в улыбке и даже говорил почти без акцента. – Это такая честь, слышать твою столь редкую похвалу. Не за награды я стараюсь, а, чтобы нести научную мысль в светлое будущее.

– Я знаю, и тем не менее, получи свою законно заработанную тысячу у Черкасского Алексея Михайловича, распоряжение тому будет передано не позднее сегодняшнего вечера, – улыбнувшись, я быстрым шагом направился к нетерпеливо бьющему копытом Цезарю, которому уже надоело стоять и ждать, пока я наговорюсь со всеми, и насмотрюсь в небо, чтобы уделить уже, наконец-то ему внимание. Потрепав жеребца по шее, я легко вскочил в седло и повернулся к Репнину, подъезжающему ко мне на каурой кобылке. По негласному указанию Михайлова никто не мог ехать со мной рядом на жеребце, потому что Цезарь в последнее время видел в каждом соперника и начинал вести себя не адекватно, отстаивая свое право на верховенство. Пока мне удавалось с ним справиться, но пару раз он меня чуть не сбросил, и с этих пор командир моей охраны четко следил за тем, чтобы не провоцировать этого альфа-самца. А все дело в том, что, дав Волынскому карт-бланш и отдав на растерзание царские конюшни в обмен на табун, на котором мои спутники путешествовали по Европе, я и не думал, что тот так развернется. То-то они с Бироном сошлись в нереализованной истории – оба лошадниками были знатными, вот и произошло у них полное взаимопонимание на фоне лошадей. Денег на конюшни выделялись, но умеренно, так он личные средства туда вбухал, все своих лошадок обихаживал, да отдельно кавалерийских коней выращивал, согласно нашему договору. В общем, Цезарь – первый парень на конюшнях внезапно перестал себя им чувствовать и взбесился, скотина такая. Хоть отселяй его, личный штат лошадей создавай. И, похоже, придется в итоге именно так и поступить. Будет малая конюшня для членов императорской фамилии с ограниченным числом лошадей в ней.

Некоторое время мы ехали молча, я же совершенно бессознательно повернул коня в сторону Елизаветинских мыловарен, чтобы посмотреть, как там налаживается работа. Ведь я собирался на этих мыловарнях провести некий социальный эксперимент, но с возможностью вернуть все на свои места, если увижу нарастание напряжения.

– Черкасский вчера сказал, что спрос на ассигнации пошел в гору, не знаешь, случайно, с чем связана подобная активность? – нарушил я наконец молчание.

– Знаю, – кивнул Репнин и, недолго колеблясь, вытащил сложенные листы, в которых я узнал газету. – После того, как этот выпуск прочитали, побежали прямиком в банк государев, чтобы золото и серебро на ассигнации поменять.

– Та-а-а-к, и что Юдин опять учудил? – глядя на газету я почувствовал, что у меня начинает дергаться глаз.

Сама тема ассигнаций до вчерашнего дня шла ни шатко, ни валко. По обоюдной договоренности с Черкесским, мы не стали насильно их навязывать кому-бы то ни было, приучая людей к мысли о том, что так удобно и они ничего не теряют, расплачиваясь бумажными деньгами, которые можно было в любой момент обменять в Первом государственном банке, созданном на территории объединенного Монетного двора, на привычную монету. Люди привыкали к нововведению с недоверием, но вчера произошел некий бум, во время которого больше половины выпущенных ассигнаций была скуплена. И Репнин сейчас держит в руках причину этого бума. Протянув руку, я отнял у него газету, придержал Цезаря, чтобы можно было на ходу читать, и начал искать искомую заметку.

«Удивительная история произошла с князем В. Намедни во время его вояжа на нетрезвую голову по улицам Москвы в тот час, когда честные мужи стучат в двери супружеских опочивален, дабы исполнить свой супружеский долг перед женами и Господом Богом, и произошла сия история. Выйдя из одного веселого дома, где он предавался игре в кости, насчет другого греха сказать не можем, так как свечку над ним не держали, князь, не дождавшись своего экипажу, решил пройтись пешком, дабы немного остудить гудящую голову. Удача весь вечер улыбалась ему, и он шел при выигрыше, коей получил новым изобретением Монетного двора и лично государем Петром Алексеевичем – бумажными ассигнациями, помещенными во внутреннем кармане камзола, дабы утром обменять их на увесистое золотишко. Свернув в сторону Москворецкого моста, князь столкнулся с татями, кои стукнув два раза его по голове, увели все золото, звенящее в кошеле на поясе, в то время, пока дворники, заприметившие злодеев, бежали к князю на помощь. Золото пропало, и, ежели бы не помощь служителей полицейской коллегии, то, вероятно, пропала бы и жизнь князя, а вот бумажные ассигнации тати не тронули, потому как: во-первых, не знали, что такое князь носит за пазухой, а, во-вторых, даже, если бы знали, то поменять их на золото в Монетном дворе им не далось бы, из-за того, что рожей и достоинством не вышли…»

– Ты читал это, перед тем как в набор отдавать? – я протянул Репнину газету и задумчиво посмотрел на дорогу, по которой мы ехали. Дорога была – просто на загляденье: ровная, без ям и рытвин. За такой дорогой нужно следить круглый год, чтобы дольше прослужила, а для этого нужна специальная служба, которой пока у меня не было и в помине. Проект полного упразднения коллегий и Сената был уже готов, осталось дать ему ход и сразу же ввести альтернативу. Но я еще не со всеми министрами определился, так что пока идет подготовка к этой стремительной реформе. Учесть нужно многое, и я планирую сделать себе подарок на совершеннолетие, созвав первое заседание кабинета министров – этакий Верховный совет в миниатюре, как раз в этот знаменательный день.

– Читал, – кивнул Репнин. – Вот только Юдин, скотина, про веселый дом потом ввернул, либо изначально мне урезанную версию подсунул.

– Я его когда-нибудь точно выпорю, – тоскливо произнес я, понимая, что такую ценную, но трудно удержимую творческую личность нужно беречь как зеницу ока, потому что личность эта, кроме ненамеренного, я надеюсь, тонкого унижения высшего дворянского сословия, начиная с меня, приносит одну только пользу. Так, например, он не преминул проехаться по мне в очередной раз, намекнув, что я сумел каким-то невероятным образом познакомиться поближе с невестой, нашей будущей царицей, тайно, разумеется, наверное, на воздушном шаре к Филиппе слетал, по-быстренькому. Гудвин, мать его, великий и ужасный! И так мы друг другу понравились, что она мне в волосы вплела цветок картофеля в знак дальнейшей… хм… в общем, в знак супружеского счастья и рождения множества ребятишек. Вот так с цветком на макушке я обратно и прилетел, на этот раз на крыльях любви, не иначе. И, когда я прочитал этот его романтичный опус, ну, он-то его точно романтичным считает, то лишь отдаленность негодяя от меня, сохранила ему жизнь, потому что я на полном серьезе решил его на голову укоротить. Но, когда немного остыл, то узнал, что народец украдкой начал скупать семенной картофель. Понемногу, но начал. И так же украдкой высаживал его в огородах, предварительно не забыв поинтересоваться, а что с получившегося растения жрать, ну, чтобы, как государь..? Юдин момент уловил, и в следующем выпуске предоставил рецепт царской картошки – которой я его однажды накормил.

А еще я узнал, что газету начали распространять по России. Иной раз всей деревней скидываясь, покупали и собирались все вместе на культминутке, где кто-нибудь грамотный читал все наши новости и сплетни. Случилось то, на что я и рассчитывал, когда заставлял Юдина этим заняться в первый раз – газета начала потихоньку формировать общественное мнение, а так как Юдин был моим карманным журналистом, с небольшими перегибами, но куда уж без них, то и мнение формировалось то, что было выгодно именно мне. И произошло это как-то само собой без моего особого вмешательства, потому что мне иной раз не хватало времени эту самую газету просто прочитать, не то чтобы редактировать.

Мои мысли прервал стук копыт. Ехавшие по обе стороны от меня и Репнина гвардейцы напряглись, но, узнав всадника, расслабились и убрали руки со своих новеньких казнозарядных винтовках с капсюльными замками. Они мало чем отличались от фузей, основное отличие было в том, что можно было стрелять не опалив себе половину лица. Ни на дальность, ни на точность нововведения не влияли, но я своих оружейников не торопил, я и так чувствовал себя катализатором, который немного ускорил рождение идей, уже витавших в воздухе, но родившихся все же чуть-чуть позднее. Эти же новые ружья готовили только пока для дворцовой гвардии и моряков, для которых лишние искры на кораблях – совершенно лишними могут стать.

Митька, а это был именно он, натянул поводья и прокричал издалека:

– Государь, Перт Алексеевич, князь, Алексей Михайлович, послал за тобой. Говорит, что все получилось у него и он отдать тебе бумаги хочет лично в руки!

Я на мгновение прикрыл глаза. Да! Молодец Черкасский, я в нем все-таки не ошибся, поручая еще перед моим отъездом в Европу заняться этим весьма непростым делом.

– Возвращаемся, – скомандовал я, и повернул Цезаря в сторону Москвы.

В небе все еще парил воздушный шар, сегодня время его нахождения в воздухе заметно увеличилось по сравнению даже со вчерашним. Невольно взглянув в ту сторону, я вспомнил, как вообще получилось его в небо с офицером воздухоплавателем запустить.

Эйлер выпросил для себя аудиенцию через неделю после памятного разноса в лаборатории. Войдя в мой кабинет, он несколько мгновений стоял возле стола, не решаясь присесть, а затем, вздохнул и, сев, обратился ко мне по-немецки.

– Я знаю, ваше императорское величество, что вы не любите, когда в вашем присутствие объясняются на языке, отличном от того, который является для вас родным, но, я прошу меня простить, так мне будет легче донести свою мысль.

– Говорите, господин Эйлер, если у вас есть, что мне сказать, то я, так уж и быть, потерплю некоторые неудобства.

– Ваше императорское величество, то, что вы требуете от меня – это невозможно по определению, – он снова вздохнул. Ошибаешься, возможно, но, конечно же не сейчас. Не до того, как запустится полноценный паровой двигатель. Я не перебивал его, и Леонард продолжил. – Я работаю вместе с Брюсом над творением вашего уникального деда, передача сообщений на расстоянии и уже имеем некоторые сдвиги, но до полноценного успеха еще, конечно, далеко. Я долго думал и пришел к выводу, что с моими шарами вполне могу на время заменить то устройство, которое чудесным образом улучшит нашу жизнь, как только мы придумаем, как довести ее до ума.

– И как же вы предлагаете решить эту проблему? – я смотрел на него с любопытством.

– Я выяснил опытным путем, что подъем в воздух не вредит жизни живых существ, правда человек еще не поднимался на моем шаре в воздух, но свинья, которая была последним пассажиром, спустилась на землю в полном здравии, лишь слегка испуганная. Полагаю, что мы сможем прекрасно поднимать в корзине человека, который к тому же, будет способен поддерживать огонь в горелке, чтобы теплый воздух в шаре не остывал.

– Это все замечательно, но никак не помогает мне понять, каким именно образом человек в воздухе способен заменить изобретение деда?

– Я сейчас все объясню, ваше императорское величество, – Эйлер всплеснул руками. – Тот шифр, который предложил использовать ваш дед, Петр Великий, я смогу перевести в световые сигналы. Представьте, если поднять шары в воздух на определенном расстояние друг от друга, и поместить в них человека, то они смогут передать очень быстро любое сообщение по цепочке. Я понимаю, что так не охватишь большое расстояние, но начинать нужно с меньшего. – Я задумчиво смотрел на него. Неплохо придумано. Мне просто жизненно необходима информация, и я готов вкладывать в ее получение очень большие деньги.

– Ну, хорошо, господин Эйлер, я выделю определенное финансирование и создам специальный полк, состоящий из младших офицером, потому что человек в корзине должен читать и писать элементарно быть обучен. Посмотрим, что у вас получится. Но мою первую задачу все же не теряйте и пытайтесь ее решить, дабы время вам будет позволять.

– Поберегись! – вопль откуда-то сбоку заставил меня пришпорить Цезаря, чтобы проскочить опасный участок, где вовсю шло строительство. Москва была перекопана, но кое-где уже можно было оценить тот результат, который я пытался получить.

– Фонари нужны, – пробормотал я. – Как только основные строительные работы закончатся, начнем ставить освещение сначала на центральные улицы.

– И что будем в фонарях жечь? – деловито поинтересовался Репнин.

– Не знаю пока, надо думать. Не масло – это точно.

Лефортово уже было оснащено почти нормальной канализацией, и даже сливным бочком в моем личном царском унитазе. Вообще конструкция его была примитивной, главное – это подача воды. И для этой цели в стратегических точках города строились водонапорные башни. Вода пока подводилась из Москва-реки, и текла по деревянным трубам, но теперь предусматривалось быстрое добавление очередного элемента, при появлении в нем нужды. Вот здесь я приложил руки на все двести процентов. Почти все чертежи были сделаны мною, с учетом местных реалий. Все чаще и чаще я слышал про «дедову кровь» которая так внезапно во мне проявилась. Петр первый тоже постоянно что-то чертил и строгал, так что я никого не удивил проснувшимися талантами. Собственно, кое-какой водопровод в Москве уже лет сто как был, но я очень сильно его расширил и слегка усложнил. Опять же связав с канализацией, которую делали пока что на манер Римской «Большой клоаки». Не то, к чему я стремился, но на первое время сойдет. Эйлер прав нужно начинать с малого.

Князь Черкасский ждал меня в моем кабинете. Он был на редкость возбужден и ходил из угла в угол размахивая руками с зажатыми в них бумагами. Когда я стремительно вошел в кабинет, он подбежал ко мне и практически силой вложил бумаги в мои руки.

– Получилось, государь, Петр Алексеевич, у нас все получилось! – и он снова забегал по кабинету. – Я даже не думал, что удастся немцев уговорить, о, сколько же крови мне немчура попортила! – и он погрозил кулаком невидимому мне собеседнику. – Теперь нужно все станции укрупнить, разъезды организовать опять же. – Я не мешал ему выражать эмоции. Развернув бумаги углубился в чтение. Когда дошел до итоговой суммы за сделку, то поморщился. Ничего не могу с собой поделать, но не люблю много тратить на любые проекты. Вот понимаю же их ценность, но пока не посчитаю приобретаемую выгоду, хрен кто у меня хоть копейку получит. Даже Миних притих, потому что, когда мне в последний раз намекнули на его заявку о своих гонорарах, я уже без намеков спросил, а не пора ли ревизию финансовых затрат на строительство Ладожских каналов провести? Так что все, что касалось денег, вызывало у меня предынфарктное состояние и ощущение, что казна пуста, и я голодранец.

Дочитав бумаги до конца, я аккуратно их свернул и протянул Митьке, чтобы тот их оформил и поместил в рабочий архив. После этого сел за стол и еще пару минут наблюдал за бегающим Черкасским.

– Алексей Михайлович, да присядь ты уже, не мечись, а то уже голова от твоей беготни кружится начала. – Дождавшись, когда он сядет в кресло напротив, я потер подбородок, и произнес. – Нужно изначально создать Первое государственное почтовое управление. И уж не обессудь, а на тебе оно пока повиснет, так как ты с ним мне помог знатно, но тебе его и тащить покуда.

– Ну что же, видимо, это крест мой, – он вздохнул, но расстроенным не выглядел. И правильно, канцлеров во всей истории до хрена было и будет еще, а вот создатель Российской почты – это уже историческая величина. И отдельная марка ему точно будет обеспечена. Князь Черкасский очень богат. Но некоторым слухам – он даже богаче меня. И теперь все, о чем он думает – это какую память оставит после себя. Понимаю, называется такой порок тщеславием, но я буду его тщательно поощрять, лелеять и беречь, потому что Черкасский единственный из всего дворянства, кто точно не замарает себя взяткой. Просто потому, что ему это не нужно. Так что почту он организует в лучшем виде.

– Вот и славно, а теперь можешь бежать дальше, Алексей Михайлович, да думать на бегу, что именно необходимо сделать, да и смету составить честную, – он словно ждал от меня этого разрешения удалиться. Вскочив и лишь кивнув на прощанье, князь выскочил из кабинета. Работы ему предстоит много, так что пущай бежит.

Неслышной тенью в кабинет проскользнул Митька.

– Ушакова зови, – я откинулся на спинку кресла. – Скажи, что Черкасскому удалось полностью выкупить поту из лап немцев. Пущай сюда выдвигается и Гольбаха с собой захватит. Будем думать, как «черные кабинеты» при почте лучше организовать. И, Митя, кофе мне принеси, а то, что-то уже башка не соображает ничего.

– Загонишь ты себя, государь, Петр Алексеевич, – нахмурившись, сообщил мне Митька. Я же только покачал головой.

– На том свете отоспимся. Ты пойми, не могу я пока остановиться, чувство у меня, вот здесь, – я положил руку на грудь как раз напротив того места, где билось сердце, – что времени у нас осталось очень мало. Что-то должно произойти, и мы должны быть готовы. Мы, именно мы, Митя, должны вершить историю, а не то… – я замолчал, уставясь в одну точку.

– А не то… – Митька подтолкнул меня к продолжению.

– А не то, история нас похоронит, – мы оба замолчали, и лишь спустя минуту я проворчал. – Ну и долго мне ждать, пока ты начнешь мои повеления выполнять? – Митька моргнул, словно выйдя из транса, и быстро направился к двери. Когда он уже взялся за ручку, я его остановил. – И, Митя, вели отряд готовить. Надобно мне уже Петербург навестить, в частности Адмиралтейство.