Текст книги "Мастер Рун. Книга 8 (СИ)"

Автор книги: Poul ezh

Соавторы: Артем Сластин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Улица Трёх Роз оказалась совсем не там, где я ожидал.

Сяо нарисовал мне маршрут на обрывке бумаги, и маршрут этот выглядел простым и понятным, а на деле привёл меня в тупик между прачечной и лавкой, торгующей сушёными грибами. Причём грибы воняли так, что Бабай, сидевший за пазухой, начал чихать и царапаться. Пришлось возвращаться, спрашивать дорогу у старухи, которая торговала мётлами. Старуха, вместо того чтобы просто показать направление, рассказала мне историю о том, как её покойный муж когда-то покупал зелье от бородавок у чужеземца с ящерицей. Что зелье не помогло, а бородавка стала ещё больше, и что она с тех пор не доверяет иностранцам, хотя, надо признать, ящерица у него красивая. При этом бабуля, судя по всплескам этера была как минимум на последней стадии закалки мышц. Да и мётлы у нее были очень странные.

Я поблагодарил, свернул налево, как она указала, и через два переулка вышел на узкую улочку, которая, судя по покосившейся табличке на углу, и была Улицей Трёх Роз. Дом Аль Тарака я узнал сразу, потому что на крыльце сидела ящерица.

Но не та маленькая ящерица, что бегает по камням и ловит мух, как я ожидал, а настоящая тварь размером с хорошую собаку, с чешуёй цвета старой меди и глазами, в которых было столько осмысленного презрения, что я невольно остановился. Ящерица смотрела на меня так, как Мастер Валериус смотрел на мои первые руны, с профессиональным разочарованием. Потом она повернула голову к двери и издала звук, похожий на сухой кашель.

– Рийя говорит, что ты пахнешь металлом и краской, – раздался голос изнутри дома. – Заходи, если пришёл по делу. Если пришёл продавать что-нибудь, уходи, Рийя кусается.

Я переступил через ящерицу, которая даже не подвинулась, только проводила меня взглядом, от которого зачесалась шея, и вошёл.

Внутри было темно, а дом изнутри был похож на пещеру, он был полностью отделан камнями, до потолка

– Дверь закрой, сквозняк, – велел голос. – А ты стой, – скомандовал он ящерице.

Рийя, действительно зашла внутрь следом за мной и поднявшись на задние лапы, аккуратно прикрыла дверь, а потом так же не опускаясь на все лапы прошла в сторону хозяина.

Глаза привыкли к полумраку, и я увидел его.

Аль Тарак сидел за широким столом, заваленным свитками, склянками и инструментами, которые я не мог идентифицировать, хотя и пытался. Он был… не таким, каким я его себе представлял. Чжан Вэй сказал чужеземец, и я ожидал увидеть что-нибудь экзотическое, в шелках, с перстнями, может быть, с тюрбаном, потому что воображение работает штампами, даже когда ты об этом знаешь.

Вместо этого передо мной был сухой, жилистый мужик лет пятидесяти, может старше. С тёмной кожей, коротко стриженными волосами с сединой и глазами, которые казались слишком светлыми для его лица, почти жёлтыми. В сочетании с тонкими чертами и длинным, чуть крючковатым носом придавало ему сходство с хищной птицей. Одет он был в простую серую рубаху с закатанными рукавами, и такие же штаны, что было не характерно для города. А еще неуловимо похож на любителя артефактов Кироса, он же Дрозд.

– Садись, – он кивнул на табурет у стола, не отрываясь от работы. В его руках был маленький, очень маленький зверёк, похожий на крота, только с перламутровой шерстью и тремя парами лапок. Аль Тарак аккуратно массировал ему живот двумя пальцами, и крот попискивал, не то от удовольствия, не то от боли, разобрать было сложно. – Сейчас закончу с этим обжорой, и поговорим.

Я сел. Бабай за пазухой завозился, почуяв присутствие другого зверя, и я положил руку на грудь, придерживая его. Камень Бурь на шее был тёплым, но не горячим, что означало повышенный фон этера, но без угрозы.

Аль Тарак закончил с кротом, сунул его в клетку, где тот немедленно закопался в опилки, и повернулся ко мне.

– Ну? – спросил он.

– Меня зовут Тун Мин, – начал я. – Мне вас порекомендовал…

– Знаю кто, – перебил Аль Тарак. – Толстый торговец с Шёлковой улицы, у которого язык длиннее каравана. Он мне вчера уже прислал записку, что придёт молодой мастер с интересным щенком. Записку принёс мальчишка, мальчишка попытался заглянуть в клетки, Рийя его цапнула, мальчишка убежал. Хороший день был.

Он замолчал и посмотрел на меня, видимо оценивая, тратить своё время или нет. А мне было не приятно, что торговец сообщил обо мне сразу, после того как увидел щенка. А если бы я не пришел? Духовных зверей не запрещалось держать дома, если смогли приручить, это я знал точно. И Бабай тут ничем особо не выделялся, кроме того, что был не просто духовным зверем, а щенком Байшоу. Зверя невероятной силы.

– Покажи зверя, – сказал он.

Я расстегнул верхнюю пуговицу и вытащил Бабая. Щенок, оказавшись на свету, прижал уши и прижался ко мне, но не заскулил, а тихо заворчал, разглядывая нового человека. Аль Тарак не двинулся с места, только вытянул шею, прищурился, и я увидел, как его ноздри раздулись, будто он принюхивался.

– На стол положи, – сказал он, и голос у него стал другим, тише, собраннее.

Я положил Бабая на стол, придерживая рукой. Щенок перебирал лапами по дереву, скользя, и попытался уползти обратно ко мне, но Аль Тарак, не спрашивая разрешения, протянул руку и положил ладонь ему на спину. Бабай замер.

– Тихо, – сказал Аль Тарак, и это было сказано не мне, а зверю, и в его голосе было что-то, от чего Бабай действительно замолчал и лёг на живот, вытянув передние лапы.

Я наблюдал. Ладонь укротителя лежала на спине щенка, и я заметил, что пальцы едва заметно двигаются, перебирая шерсть, нажимая в определённых точках, словно по карте, которую видит только он.

– Сколько ему? – спросил Аль Тарак, не поднимая глаз.

– Два месяца, может чуть больше. Точно не знаю.

– Чем кормил?

– Мясо, молоко, крупа. Иногда… ядра мелких духовных зверей.

Пальцы остановились. Аль Тарак поднял на меня глаза, и в его взгляде было нечто среднее между раздражением и усталостью, и я подумал, что, наверное, он слышит подобное не в первый раз.

– Ядра, – повторил он. – Мелких. Скольки?

– Около дюжины. Может, чуть больше.

Он убрал руку с Бабая и выпрямился.

– Почему перестал давать?

– Он начал вести себя странно. Агрессивнее. Грыз вещи, портил. Я решил, что лучше остановиться.

Аль Тарак молча встал, подошёл к полке, на которой стояли десятки склянок разного размера и цвета, и вернулся с небольшой лупой в медной оправе. Снова положил руку на Бабая, на этот раз ближе к загривку, и через лупу начал рассматривать кожу под шерстью, раздвигая волоски пальцами.

– Хм, – сказал он.

– Что?

– Подожди.

Он передвинул руку к основанию хвоста, снова раздвинул шерсть, посмотрел. Потом к животу. Бабай лежал смирно, что меня удивило, потому что дома он позволял себя трогать только мне и Сяо, а чужих людей не подпускал.

– Хм, – повторил Аль Тарак. Потом положил лупу на стол, сел обратно и сцепил руки перед собой. – Где ты его взял?

Я колебался секунду. Не больше.

– В предгорьях. Нашел место драки зверей, но там никого уже не было, только он.

Аль Тарак посмотрел на меня так, будто я сказал что-то забавное, и одновременно грустное.

– Если бы там кто-то был, ты бы тут не сидел., – сказал он. – Байшоу. Ледяная порода. Средняя стадия, может, на подходе к высшей, судя по плотности остаточного этера в шерсти щенка. Ты подобрал детёныша, мать которого убила тварь еще сильнее. И который оставил его специально.

– Он бы умер.

– Конечно, умер бы. Они всегда умирают, если мать гибнет до того, как каналы сформированы. Потому что каналы формирует мать, через кормление и присутствие. Её этер задаёт структуру, по которой каналы щенка растут. Без матери каналы формируются хаотично. Или не формируются вовсе.

Он помолчал, задумавшись.

– Ты, – сказал Аль Тарак, – каким-то чудом не убил этого щенка. Ядра, которые ты ему скормил, дали энергию, но энергия пошла не туда. Каналы начали формироваться, но криво, неровно, с узлами. Представь себе реку, которую перегородили камнями в десяти местах, вода-то течёт, но по промоинам, затапливая берега и подмывая дно. Вот это сейчас происходит внутри твоего щенка.

– Это опасно?

– Пока нет. Пока он маленький, этера в нём мало, и узлы не мешают. Через месяц-полтора начнётся кристаллизация каналов, это когда временные каналы превращаются в постоянные, и вот тогда, если узлы останутся, каналы затвердеют криво, и зверь всю жизнь будет ущербным. Сильным, может быть, но ущербным. С болью, с приступами агрессии, с неконтролируемыми выбросами этера. То, что ты описал, грызёт вещи, агрессия, это уже первые признаки.

Он говорил спокойно, без эмоций, как врач, который описывает болезнь, которую видел сотню раз. И от этого спокойствия мне стало хуже, чем если бы он кричал.

– Что можно сделать?

Аль Тарак откинулся на спинку стула и посмотрел на потолок, где, к моему немалому удивлению, на перекладине висела вниз головой мелкая тварюшка, которую я поначалу принял за летучую мышь, но которая при ближайшем рассмотрении оказалась чем-то средним между мышью и совой, с круглыми немигающими глазами, уставленными прямо на меня.

– Три варианта и еще один отдельный, – сказал он, по-прежнему глядя в потолок, может, собираясь с мыслями, а может, просто привычка, – и ни один тебе не понравится. Но я расскажу про все, я всегда рассказываю про все.

Я молча ждал.

– Первый. Отдаёшь его мне. Я выправлю каналы за два-три месяца, у меня есть методы, я работал с похожими зверьми раньше, правда, не с детёнышем, а со взрослой особью, и она мне оставила вот это, – он поднял левую руку, показав большой ожог, – но я её вылечил, и она потом жила ещё лет пять. Проблема в том, что за эти два-три месяца щенок привяжется ко мне, а не к тебе. Перевязать потом будет тяжело.

– Нет, – сказал я.

– Предсказуемо. Второй вариант. Контрактная печать. Классика. Я наношу печать на зверя и на тебя, печать создаёт канал контроля, через который ты можешь направлять свой этер в его каналы, выравнивая их постепенно. Работает надёжно, используется тысячи лет, проверено поколениями укротителей.

– Но?

– Но это Байшоу. – Он посмотрел на меня, и я впервые увидел в его глазах что-то, похожее на уважение, не ко мне, а к зверю. – Ледяная порода отторгает чужой этер. Печать, любая стандартная печать, это канал контроля, а контроль подразумевает, что твой этер входит в его суть и становится доминирующим. У большинства пород это работает без проблем. У Байшоу это вызывает шок. Ледяной этер встаёт стеной и начинает выталкивать твой, и если ты давишь, каналы лопаются. Если не давишь, печать просто рассасывается. Замкнутый круг.

Бабай, будто почувствовав, что разговор о нём, поднял голову и посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Аль Тарака. Потом снова на меня и зевнул, показав мелкие, но острые зубы.

– Есть один мастер в Тяньчжэне, – продолжил Аль Тарак, – его зовут Юнь. Он специализируется на ледяных породах. У него модифицированная печать, которая работает не через подавление, а через, как бы это сказать, обволакивание. Его этер не входит в каналы зверя напрямую, а создаёт внешнюю оболочку, которая мягко направляет внутренние потоки. Тонкая работа, дорогая, и привязка останется к нему, не к тебе, ты будешь хозяином только формально.

– Сколько? – спросил я, хотя уже понимал, что и этот вариант не подойдёт.

– Пятьсот серебряных. Может больше, зависит от настроения Юня, а настроение у него обычно плохое.

– И он привяжет Бабая к себе?

– Не к себе лично, но к своей технике. Работает через амулет. Зверь будет слушаться тебя, но контрольный канал пройдёт через систему Юня. Если Юнь умрёт или откажет в поддержке, печать деградирует, и ты окажешься с тем же, что имеешь сейчас, только к тому моменту каналы уже кристаллизуются, и исправить будет нельзя.

– Нет.

– Тоже предсказуемо.

Аль Тарак усмехнулся, и усмешка эта была не злая, скорее одобрительная, как будто я прошёл какой-то тест, о котором не знал.

– Третий вариант, – сказал он, и голос стал тише, словно он говорил не столько мне, сколько себе, вспоминая что-то давнее. – Третий вариант я знаю только по старым записям и одному разговору, который состоялся очень давно с человеком, которого уже нет. Кочевники за западными пустынями, те, кто жили на Краю Мира, до того, как Край сожрал их всех, не использовали печатей. Вообще. Они считали, что печать – это рабство, а зверь не раб, зверь это, по их словам, другая рука. Они создавали парную метку. Одну на человеке, одну на звере. Не контроль, а канал. Двусторонний.

Он замолчал и посмотрел на Рийю, которая к этому моменту заползла в дом и лежала у порога, положив голову на передние лапы.

– Проблема в том, – продолжил он, – что никто не знает, как это работало. Свитки сгнили, мастера вымерли, а те немногие, кто пытался повторить по обрывкам, мёрли от обратного удара этера. Метка на живой коже, это нестабильная конструкция. Кожа дышит, растягивается и метка, нанесённая на неё, деградирует. Обычная разрушается за дни, хорошая за недели. Потом обратный удар, и всё. Как те умудрялись годами поддерживать, неизвестно. Татуировки не самый надёжный способ, но дело в составе и только в нем.

Я слушал. И молчал. А чего говорить-то, три варианта я услышал и все три ничего хорошего не сулят. Правда нужно было назвать Бабая Проблемой. С которой нужно что-то делать. Всё же, и я, и Сяо привязались к мелкому катышку и с ним было веселее.

– Красивая теория, – сказал я ровным голосом.

– Мёртвая теория, – поправил Аль Тарак. – Но красивая, да. Я потратил на неё семь лет и эту руку, – он снова показал ожог. – Пытался адаптировать обрывки для Рийи. Не вышло. Сделал обычную модифицированную печать в итоге.

Он наклонился вперёд.

– Ты спрашивал, что можно сделать. Отвечаю: реально, прямо сейчас, с тем что у тебя есть, ничего. Каналы щенка сформируются сами в ближайшие два месяца. Криво, но сформируются. После этого Юнь из Тяньчжэня, или кто-нибудь вроде него, может наложить внешнюю печать. Это не идеально, но зверь будет жить, функционировать и слушаться. Единственное, что ты можешь сделать прямо сейчас, это не навредить ещё больше.

– Как?

– Не кормить ядрами, вообще никакими, пока каналы не стабилизируются. Не заставлять его использовать силу. Не пугать, не злить. Кормить нормальной едой, жирной, калорийной, много, столько, сколько будет жрать. Держать в тепле, что для ледяной породы, кстати, звучит странно, но тепло для них не температура, а этерический фон, так что рядом с тобой ему должно быть комфортно, твой этер для него знакомый и безопасный. Понял?

– Понял.

– Хорошо. Теперь, – он встал и подошёл к стеллажу, порылся среди свитков, вернулся с листом плотной жёлтой бумаги и угольным стержнем. – Я нарисую тебе карту его каналов. То, что я прощупал. Это полезно для любого владельца духовного зверя, хотя большинство идиотов даже не знают, что каналы существуют.

Он рисовал быстро, уверенно. Контур тела щенка, вид сверху и сбоку. Потом линии каналов, тонкие, извилистые, с утолщениями в некоторых местах и крестиками в других.

– Вот, – он ткнул стержнем в крестик на загривке. – Это главный узел. Здесь три канала сходятся, и здесь затор, этер закручивается, не может пройти дальше, начинает давить изнутри. Отсюда агрессия, отсюда приступы. Если когда-нибудь, я говорю гипотетически, кто-нибудь захочет воздействовать на каналы зверя извне, то вот эта точка, – он постучал по загривку на рисунке, – ближайшая к поверхности кожи. Здесь канал проходит на глубине в четверть пальца, что для духовного зверя ничтожно мало. Мать обычно лижет щенков именно в это место, и не просто так.

Я запоминал.

– Ещё одно, – он закончил рисунок и подвинул его ко мне. – Если решишь-таки ехать к Юню или к кому-то ещё для нанесения печати, им понадобится основа. Мазь для нанесения долговременных меток на кожу зверя. Покупать у них втридорога. Я тебе дам рецепт, сделаешь сам или закажешь у алхимика.

Он достал другой лист, поменьше, и написал список ингредиентов. Почерк у него был на удивление аккуратный, мелкий, разборчивый, что не вязалось с его общей манерой, но, видимо, годы работы с тонкими вещами оставляют следы.

– Белая сухая глина, эфирное масло горного кедра, порошок из лунного корня, три капли крови владельца. Смешать в каменной ступке, не в металлической, металл убивает связующие свойства глины. Настоять сутки в тёмном месте. Наносить тонким слоем. На воздухе твердеет за минуту, в кожу впитывается за три.

– Крови владельца? – переспросил я.

– Привязка. Без крови мазь не узнает, чей зверь. Стандартная практика, любой укротитель тебе скажет.

Я кивнул и аккуратно сложил оба листа.

– Сколько я должен? – спросил я.

Аль Тарак посмотрел на Бабая, который к этому моменту уснул на столе, свернувшись клубком и сопя. Посмотрел на меня. Потом на Рийю у порога.

– Десять серебряных за консультацию, – сказал он. – Пять за карту. Рецепт бесплатно, потому что я его и так раздаю всем, кто не совсем безнадёжен. Итого пятнадцать.

Я отсчитал монеты. Он взял их, не пересчитывая, и ссыпал в ящик стола.

– Принеси его через месяц, – сказал Аль Тарак, когда я уже стоял у двери с Бабаем за пазухой. – Посмотрю, как каналы меняются. Бесплатно. Мне самому интересно. Байшоу в городе штука редкая, мягко говоря, а детёныш и подавно.

– Спасибо. А почему на него так странно смотрят? Мне стоит бояться, что его украдут? Или что-то еще сделают?

Аль Тарак посмотрел на меня, потом расхохотался.

– А ты сам подумай. На Байшоу охотятся практики уровня закалки органов, а то и крови. Тут скорее они задают себе вопрос. Если у этого парня есть такая зверушка, то насколько силён он и его покровители. Кто у тебя в покровителях, парень, что мог подарить тебе такую милашку?

– Нет никого. Я правду рассказал. Что нашел. – вспыхнул я и встал собираясь уходить. – Еще раз спасибо, господин Аль Тарак.

– Не за что. – тот сразу стал серьёзнее. – И не корми ядрами, я серьёзно. Ещё одно ядро, и узел на загривке станет необратимым, и тогда ни Юнь, ни кто-либо другой не поможет.

Рийя на пороге подняла голову, когда я проходил мимо, и снова издала тот сухой кашляющий звук.

– Она говорит до свидания, – сказал Аль Тарак из глубины дома. – Или не приходи больше. Я никогда не мог точно разобрать.

Я шёл обратно не тем путём, что пришёл, а через верхнюю террасу третьего яруса, потому что хотел пройтись, подумать, а думать лучше всего на ходу, когда ноги заняты и не мешают голове. Бабай спал у меня за пазухой. Тёплый, тяжёлый, живой. Его дыхание чуть отдавало теплом, и это было привычно, как привыкаешь к тиканью часов, если они есть в комнате. Шёл и прокручивал в голове всё, что сказал Аль Тарак, и параллельно, как это часто бывает, когда я получаю новую информацию, мозг уже начинал перекладывать услышанное на то, что я знал сам, а знал я, положим скромно, кое-что о рунах.

Если мы знаем, что татуировки не помогут, нужен состав, то что мы знаем о рунах, нанесенных на живую?

Ни-че-го.

Мне о таком даже слышать не доводилось.

Обычная руна работает с этером. Этер проходит через неё, активирует, питает. Кожа постепенно искажает линии, и руна теряет форму, а потеря формы означает потерю функции, а потеря функции при наличии циркулирующего этера означает обратный удар. Логично. Понятно. Классическая проблема материала-носителя.

Но. С кожей мне уже доводилось работать, когда я делал свой браслет, так удачно взорвавшийся почти в моих руках.

Я остановился у перил, глядя на город внизу, на крыши второго яруса, на дымки из труб, на муравьиную суету людей, и думал.

И, кажется, придумал.

Глава 10

Пространственная руна не работает с материалом напрямую. Она работает с геометрией.

Это я понял ещё когда делал трафареты для сундука, и подтвердил теорию, когда собирал доспех для заказа мастера Цао. Пространственная руна не накапливает энергию, не проводит её через контур, и уж тем более не хранит и не трансформирует в нечто иное.

Она задаёт координату. Создаёт своеобразную точку привязки, адрес, если угодно, и когда два таких адреса существуют одновременно и нанесены в рамках одного замысла, между ними возникает мост, нулевой зазор, через который этер перескакивает мгновенно, без потерь и без сопротивления материала. Через саму руну при этом силовой поток не идёт. Нечему замыкаться и соответственно нечему деградировать.

Но это на металле. Да и на любых материалах. А что, если на коже?

Мысль зацепилась за одну фразу Аль Тарака, ту, где он говорил про кочевников с Края Мира. Какое пафосное название. Если учесть, что я знаю о Сфере, то края у этого мира просто нет.

Парная метка. Двусторонний канал между живыми. Насколько это возможно в теории и на практике.

Любая руна из первых трёх групп, кинетика, стихии, барьеры, работает по одному и тому же принципу. Этер входит в контур, проходит по линиям, трансформируется внутри рунной структуры и выходит в виде эффекта. Жар, холод, свет, прочность, барьер, что угодно. Линии руны – это русло, этер это поток.

Русло должно быть неизменным, иначе поток начинает размывать берега. На металле или камне русло стабильно, кристаллическая решётка материала не двигается. А живая кожа делает всё это одновременно и постоянно, клетки обновляются, ткань растягивается при каждом движении, при каждом вздохе. Русло, нарисованное на коже, начинает деформироваться в первые же минуты.

Линия смещается на долю волоса, этер встречает изменённую геометрию и турбулирует, рассеивается в ткань, нагревает, повреждает, и заодно усиливает деформацию, потому что повреждённая ткань растягивается ещё сильнее. Замкнутый круг с положительной обратной связью. Через несколько дней контур искажён настолько, что остаточный этер в нём замыкается сам на себя, и весь накопленный потенциал вылетает одним импульсом. Обратный удар.

Если кожа деформирует линии «якоря», что произойдёт? Адрес сместится. Но пространственная связь определяется не физическим положением линий на поверхности, а этерическим резонансом между двумя парными метками, который фиксируется в момент нанесения. Пока резонанс жив, пока «якорь» и «зеркало» узнают друг друга, мост функционирует.

Значит, деформация кожи, в пределах разумного, не убьёт пространственную руну. И главное, не вызовет обратного удара, потому что удар возникает при замыкании потока в деформированном контуре, а через «якорь» поток не идёт. Убери поток, убери опасность.

Теория красивая. А вот проблем к ней прилагалось столько, что хватило бы на целую диссертацию, будь я в мире, где диссертации пишут.

Первая и самая очевидная. Я никогда не наносил руны на живую ткань. Металл, камень, дерево, кость, глина, всё это мёртвые носители с предсказуемой структурой, и мышечная память моих пальцев заточена именно под них. Живая кожа реагирует иначе, она упругая, подвижная, пульсирует от кровотока, на ней работать совсем не так, как на бронзовой пластине. Мазь Аль Тарака должна создать фиксирующий слой, но достаточно ли плотный для того, чтобы линия не поплыла в момент нанесения?

Вторая. Мост между двумя живыми существами. На доспехе мост соединял две бронзовые пластины, материал без собственного этерического фона, пассивный, как пустая труба. А здесь одна сторона это я, со своим тёплым, нейтральным этером на начальной стадии закалки мышц, а другая, это Бабай, с его ледяным, чуждым, отторгающим чужое вмешательство этером Байшоу.

Аль Тарак прямо сказал, что ледяная порода выталкивает чужой этер. Стандартная печать не работает, потому что печать подразумевает доминирование, давление, а ледяной этер на давление отвечает стеной.

Но мост это не давление. Мост это дверь, открытая в обе стороны. Я не вламываюсь в его каналы с ноги, я просто оказываюсь там, потому что «якорь» и «зеркало» говорят пространству, что эти две точки, это одно и то же место. Различит ли ледяной этер разницу между вторжением и присутствием? Если нет, он отторгнет мой этер так же, как при стандартной печати, и идея мертва. Если да, тогда есть шанс.

Третья. Допустим, мост заработал, мой этер оказался внутри каналов Бабая, его в моих. Аль Тарак описывал проблему каналов как затор на перекрёстке, три канала сходятся, между ними завал, этер давит, не может пройти, начинает выбивать стенки. Мать Байшоу решала эту проблему через кормление, её этер задавал каналам правильную структуру. Мой этер не ледяной, он другой, но через мост он появится внутри каналов не как захватчик, а как что-то, что всегда там было. И если он хотя бы покажет направление, задаст ориентир, по которому ледяной этер Бабая начнёт находить правильные пути вокруг затора, этого может хватить.

Или не может.

И четвёртая проблема, самая практическая из всех. Если мост откроется слишком резко, если поток хлынет вместо того, чтобы просочиться, это будет тот самый шок, о котором предупреждал Аль Тарак. Нужен контроль пропускной способности. На доспехе этер шёл по замкнутому кругу с постоянным давлением, и мост просто обеспечивал непрерывность цепи, никакого контроля не требовалось. А здесь два разных организма, два разных типа этера, два разных давления, и мне нужно было как-то ограничить поток до капли в минуту.

Мысль догнала меня уже у самого дома, можно использовать руну Узел. Узел сам по себе ничего не делает, он является фиксатором, точкой, к которой привязываются другие рунные элементы. На мёртвом материале он бесполезен без соседних рун, но на живой коже его функция может оказаться другой. Если нанести Узел поверх якоря, он зафиксирует не этерический поток, поток через якорь и так не идёт, а саму геометрию. Привяжет резонансный слепок к точке на коже, как гвоздь привязывает верёвку к стене.

Это было чисто теоретическое предположение, основанное на том, что я знал о функции Узла на металле, там он фиксировал точку сопряжения рунных связок, не давая им расползтись при изменении нагрузки. На коже, которая постоянно движется, Узел мог бы удерживать резонансный адрес якоря на месте даже когда линии сместятся. Мог бы. Или мог бы не сработать вообще, или мог бы сработать непредсказуемо, он взаимодействует с этером опосредованно, через привязанные к нему элементы.

Пассивная фиксация. Как пришить пуговицу к рубашке, пуговица не тянет ткань, она просто держится на месте.

Голова гудела от количества мыслей.

Вернулся. Открыл дверь. Сяо стоял за прилавком и разговаривал с клиенткой, пожилой женщиной в тёплом платке, которая выбирала нагреватель, и я прошёл мимо них в заднюю комнату, положил Бабая на его лежанку, сел за стол и достал чистый лист.

Следующие два дня я не притрагивался к экспериментам. Работал в лавке, ходил на тренировки к Цао, делал ветродуи для Чжан Вэя. Дисциплина. Я повторял это слово как заклинание, потому что всё внутри рвалось запереться и начать немедленно, но Мастер Лин была права, и Цао был прав, и собственный опыт с пятидневным безумием над кирасой был прав, нельзя работать на голом энтузиазме, нельзя загонять тело и источник, нельзя торопиться там, где спешка убивает.

Вместо этого я составлял план. Методично, по пунктам, делая непривычную мне работу, но тем самым облегчая ее.

Приготовить мазь по рецепту Аль Тарака. Проверить консистенцию, скорость впитывания, плотность фиксирующего слоя. Нанести одиночный якорь на собственную кожу. Наблюдать, сколько продержится и как поведёт себя. Будет ли деградация, и если да, то с какой скоростью. Если первый тест пройдёт, нанести парную связку на себе. Якорь и зеркало на одном предплечье. Проверить, замкнётся ли мост между двумя точками на живой ткани.

Если третий тест пройдёт, и только тогда, попробовать на Бабае.

Не умереть. Этот пункт я добавил последним, но по важности он, пожалуй, шёл первым.

На тренировке, между двадцатым и тридцатым кругом по двору храма, когда Цао сидел на ступеньках с чаем и делал вид, что не наблюдает, я позволил себе спросить.

– Мастер Цао, можно вопрос? Не по кузнечному делу.

– Можно.

– Вы когда-нибудь слышали о рунах, нанесённых на живую ткань? На кожу. Не о татуировках, а о рабочих рунных знаках?

Цао прихлёбывал чай и молчал достаточно долго, чтобы я успел пробежать ещё полкруга.

– Слышал, – сказал он наконец. – Давно. От жены. Она рассказывала, что в старых свитках встречались описания, они назывались – живые узоры. Не руны в нашем понимании, а целое направление, на стыке рунного мастерства и шаманства нелюдей.

– Ого. – я остановился на мгновение. – А где можно найти эти свитки? Или людей, знакомых с этими узорами?

– А нигде? Ногу выше. – он поднял бровь и отхлебнул чай. – Не моё дело. Зачем спрашиваешь?

– Любопытство.

– Любопытство, – повторил Цао, и я слышал в его голосе то, что всегда слышал, когда он мне не верил, но решал не давить. – Так вот, насчёт любопытства. Один мой знакомый, мастер Кэ Хуан, захотел одним ударом сломать колонну и десять лет тренировался наносить один удар, используя при этом этер. А потом исполнил своё пожелание и знаешь, что произошло?

– Нет, мастер.

– За разрушение колонны его оштрафовали на триста серебряных монет. Вот что. Желание и последствия твоего желания, могут быть несколько неожиданны. Так же, как и любопытство.

– Понял, – сказал я.

– Не понял, – ответил Цао. – Но услышал. Ладно, хватит болтать. Ещё двадцать кругов.

Мазь я приготовил вечером. Белая глина, кедровое масло, лунный корень, три капли крови из пальца. Смешал в каменной ступке, растирал пятнадцать минут, пока масса не стала гладкой и однородной. Готовый состав оказался бледно-розовым с серым оттенком, густой, чуть липкий, и пах шишкой.

Накрыл тряпкой, убрал в шкаф. Сутки в тёмном месте, как велел Аль Тарак.

Весь следующий день я работал. Доделал два ветродуя, продал три нагревателя и фонарь. Сяо торговался с какой-то тёткой за охлаждающий камень и выбил лишние два медяка сверху, сказав что-то про «ручную работу мастера Туна, каждая руна нанесена лично», и тётка, видимо, решила, что за «лично нанесённую» руну два медяка не жалко.

Вечером, заперев дверь начал приводить теорию в практику. Сел за стол. Разделся по пояс. Положил перед собой мазь, инструмент, увеличительное стекло и тряпку.

Я долго выбирал точку, прикидывая, где меньше всего подвижность кожи при сгибании руки, и остановился на середине предплечья, чуть ближе к запястью, где кожа лежала ровно и почти не натягивалась при движении кисти.

Нанёс тонкий слой мази на участок размером с ноготь большого пальца. Кожа стала прохладной, кольнуло и за полминуты мазь впиталась, оставив бледное, едва различимое пятно. Потрогал пальцем, кожа стала чуть плотнее и ощутимо другой. Фиксирующий слой.

Работал усом.

Рука не дрожала. Я рисовал руны тысячи раз, на всём, что можно и нельзя, и пальцы знали каждую линию якоря на уровне мышечной памяти. Но это была очень сложная вложенная конструкция, еще и ограниченная размерами.