Текст книги "Бригантина «Мария» (СИ)"
Автор книги: pollynote
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Хелмегерд закрыл ей рот рукой, до боли сжав кулак, чтобы подавить яростную дрожь, и притиснул её, сухо всхлипывающую, к себе, и откуда-то из глубин памяти выплыло, как ребёнком качал он плачущего малыша-брата, дожидаясь матери, и кольцо рук само двинулось, как тогда – утешить, убаюкать… А в голове бешено и холодно стучало: Кольер, мелкий торговец из старого района Сент-Филипа, Кольер, Кольер. В следующем походе надо зайти на Барбадос. Зажился ты на свете, Кольер.
Наутро Мария была весела и оживлена, как обычно, и они втроём со старпомом пошли договариваться о продаже награбленного в лавках и трактирах – ей всё это было внове, и она выглядывала из-за спины Хелмегерда, как любопытный ребёнок. Вечером вся команда вновь кутила в таверне, и Мария выиграла у одноногого пирата с «Сирены» крупный алмаз, который тут же подарила Хелмегерду, сияя от радости, и он украсил им рукоять кинжала.
В море вышли, отъевшись вволю и хорошо подготовившись к долгому походу. Хелмегерд уже чувствовал себя совсем привычно в роли капитана. Его люди были сыты, здоровы и довольны, его корабль был крепок и надёжен, и счастье и гордость прочно поселились в его сердце.
Когда очертания гигантской черепахи[4] начали таять вдали, на «Акуле» затянули излюбленную песню морских разбойников, сложенную многими поколениями их предшественников во время работы на корабле и отдыха на суше:
Нас волны качали в своей колыбели,
И ветер в снастях песни дивные пел.
Покинув однажды сухие постели,
Пиратский мы выбрали славный удел.
Далёкие звёзды над нами сияют,
И свежий пассат дышит нам в паруса.
Послушай пирата! Ведь только он знает,
Какие здесь море таит чудеса.
Расскажут пираты про дальние страны,
Про бури, которые рвут такелаж,
Про то, как в завесе густого тумана
Лихая команда шла на абордаж.
Вот плещет волна под бушпритом негромко
И штаги, как струны, от ветра звенят.
Пирата в объятья свои ждёт верёвка,
Но, чёрт подери, не дождётся меня!
Мария пела вместе со всеми, вплетая свой нежный голос в грубый матросский хор, и серо-голубые глаза её блестели, а выгоревшие под солнцем русые волосы развевались на ветру, как флаг. В эти минуты она была прекрасна, словно сказочная русалка.
Вскоре они выследили торговый фрегат и пустились в погоню. Недавно с таким трудом отчищенная «Акула» была стремительна и маневренна, и спустя полсуток корабли встали бок о бок, и пираты повалили через борт. Хелмегерд, как обычно, рубился в две руки, боковым зрением то и дело примечая Марию. Она отлично научилась использовать свои преимущества – лёгкость и проворство, – и вилась вокруг врага, точно злая пчела, не даваясь ударить и то и дело больно жаля.
Но вот в очередной раз, окинув палубу краем глаза, Хелмегерд не нашёл её. Он тут же оглянулся моментальным движением, отшвыривая кинжалом направленный на себя удар шпаги, и дыхание его прервалось. Отошедшая на несколько шагов к юту, она билась с двумя, а третий приближался к ней со спины, занося саблю…
Вмиг куда-то делись все звуки и краски битвы. Казалось, купец шагает очень медленно, едва заметно для глаза, но Хелмегерд, опытный воин, мгновенно понял: ему не успеть. Если он закричит, она испугается, и её тут же зарубят эти двое. Он уже видел, как брызжет кровь из разрезанной пополам спины, как падает бесформенной кучей на палубу то, что секунду назад было его Марией…
А тело уже неслось наперерез опускающейся сабле в безумном, нечеловеческом прыжке. Успеть было невозможно, он знал это, но в последний миг Мария сделала выпад вперёд, пронзая одного из соперников, и этот миг решил всё. Правый бок превратился в огненное жерло, воздух одним махом покинул грудь, и последним, что он увидел, были косо летящие на него грязные доски палубы.
Он лежал в оцепенении, не в силах двинуть ни рукой, ни головой, а в иссохшем нутре пылало жестокое пламя. Снова тот штиль. Солнце жгло кожу, но ни капли пота не выступало на ней. Сам воздух был огнём, и каждый вдох приносил мучительную боль распухшему горлу, но он дышал, упрямо, зло. Только дышать он теперь и мог, заставляя смерть неистовствовать в дюйме от него – и всё же не сметь приблизиться. Вдох. Вспышка испепеляющей боли. Ещё вдох. И ещё.
Что-то мокрое прикоснулось к губам, и душа его застонала. Такой пытки не было в прошлый раз. Мокрое притронулось снова, и он из последних сил схватил это губами, сжал… и оказался во тьме своей каюты. Койка раскачивалась под ним, и дышать было страшно больно, но не в горле, а в груди, и тело было мокрым насквозь, но он ещё умирал от жажды на раскалённой палубе, и жадный стон вырвался у него сквозь стиснутые зубы…
В тот же миг тоненьким ручейком побежала в рот долгожданная, спасительная вода. Он схватил её губами пополам с воздухом, поперхнулся, закашлялся, и в груди справа словно взорвался пороховой бочонок, и тьма накрыла его.
Долго он пролежал в забытьи в своей каюте, страдая то от жары, то от холода, обливаясь потом, мучаясь от боли в разрубленной плоти, никак не желающей заживать, и сломанных рёбрах, и всё время одно наваждение преследовало его – тот штиль, выкосивший почти всю команду «Чёрной чайки». И всё время с ним была Мария, отгоняющая страшные видения, заговаривающая боль, смачивающая ему губы, отирающая пот, меняющая повязки, снова и снова промывающая загноившуюся рану. Он долго не мог поверить, что эти два месяца не пригрезились ему в бреду, что Мария, живая, настоящая, здесь, рядом с ним, что он спас её в том бою. Когда он впервые ощутил, как она взяла его за руку, в горле что-то больно толкнулось, и две тяжёлые капли выползли из-под закрытых век и скатились по щекам на и без того мокрую простыню. Он защитил её, и теперь всё будет хорошо.
Комментарий к Бой
[1] Правый по ходу движения борт судна
[2] Марсовая площадка находится там, где колонна мачты (основная составная её часть) соединяется со стеньгой (второй составной частью)
[3] Участок палубы между передней и средней мачтами
[4] Тортуга известна тем, что напоминает очертаниями морскую черепаху
========== Путь ==========
Солнце клонилось к закату, разливая по волнам своё розоватое золото, и свежий ровный ветер хлопал обстененными парусами[1], снова и снова ударяя их о мачты. Ветер нёс запах гари, живо напоминающий о разыгравшейся в этих водах битве. Когда стемнеет, на горизонте ещё долго будет мерцать зарево пожара.
Умытые морской водой, обряженные в чистую одежду, лежали на полубаке Буру и Кот, будто заснули после своей вахты. Старый Нок, сидящий возле них, кряхтя, возился с большими полотнищами парусины, которым вскоре предстояло стать их гробами. Четыре тяжёлых ядра, лежащих в мешке, с глухим стуком ударялись друг о друга при каждом наклоне палубы, две широкие доски покоились рядом.
Хелмегерд глубоко затянулся, и тут глиняная трубка развалилась пополам в его руке, обжёгши пальцы, и обломки со стуком упали на доски. Сидящий рядом Синчи тут же соскочил с фальшборта и одним движением затоптал тлеющий табак, рассыпавшийся по палубе, швырнул за борт уродливые куски глины, а затем протёр мундштук собственной трубки рукавом и протянул Хелмегерду. Тот мотнул головой, выругавшись сквозь зубы. Теперь придётся спросить у Ахмеда деревяшку и выстругать новую.
Ванты вздрогнули под спиной, и щедро политая ромом царапина на щеке заныла от ветра. Лежащая в дрейфе «Мария» рвалась вперёд, к югу, но прежде чем продолжать путь, надо отправить погибших в последнее плавание. Смерть – обычное дело даже на утлом промысловом суденышке, добывающем рыбу между Кубой, Ямайкой и Гаити, что уж говорить о пиратской бригантине. Редкий бой обходился Хелмегерду без потерь. Только вот Кота, всеобщего любимца, никто не ожидал похоронить так рано.
С фальшборта Хелмегерд видел, как укутывается грязно-белой парусиной большое коричневое тело Буру. Бен помогал Ноку зашивать его, стягивая края жёсткой материи. Остальные пираты сидели вокруг, негромко переговариваясь и дымя трубками. Надо будет за ужином выдать всем рома. Благодаря их мастерству и храбрости трюмы «Марии» были набиты тканями, а изуродованный «Иоанн» со своими несговорчивыми моряками полыхал далеко к северо-востоку.
Хелмегерд провёл рукой по голове, взъерошивая короткие волосы, жёсткие, будто проволока в овечьей чесалке – наследство бабки-турчанки. Над палубой стелился вкусный запах варева: Ред готовил ужин. Рука потянулась было в карман за трубкой – перебить этот запах, заглушить голод, – но тут же вернулась. Чтобы отвлечься, Хелмегерд спрыгнул с планшира – горячие доски упруго спружинили под босыми ногами, – и поднялся на полубак.
Нок с Беном уже заканчивали зашивать Кота. Большой мешок с телом Буру лежал рядом. Хелмегерд видел, как старик, делая последний стежок, провёл грубую нитку через кончик носа мертвеца. Теперь не поднимет его со дна вселившийся злой дух, не приведёт на бригантину мстить былым товарищам[2].
– Готово, кэп, – проскрипел Нок, поднимаясь на ноги. Хелмегерд кивнул и произнёс, обращаясь к столпившимся вокруг пиратам:
– Переложим их, ребята.
Он сам обхватил ноги Кота с привязанными к ним чугунными ядрами, Потл взялся за плечи, и оба тела вытянулись на подготовленных для скорбной процедуры досках.
– Все на погребение! – крикнул Хелмегерд громко, чтобы услышали во всех углах бригантины. Матросы посыпали на палубу из кубрика и камбуза, собираясь у штирборта, на подветренной стороне, и траурная процессия двинулась с полубака. Впереди шёл Хелмегерд, за ним Пит, а вслед по четыре матроса, взвалив на плечи края досок, несли погибших.
Доски установили поперёк фальшборта, и по двое пиратов остались придерживать их. Остальные стояли полукругом. Не слышно было смеха и разговоров, как обычно, когда матросы болтаются без дела. Хелмегерд сделал шаг вперёд от фальшборта. Обычно капитан или помощник перед погребением читают что-нибудь из Библии, но он отрёкся от бога десять лет назад, и с тех пор христианских молитв не звучало на его корабле.
– Мы потеряли в бою двоих людей, – заговорил он негромко, и только хлопанье парусов и удары волн о борт вторили ему. – Буру ходил с нами три года, и я ни разу не пожалел, что взял его в команду. Благодаря своей силе и выносливости он стал отличным матросом и превосходным воином, и в каждом бою он был примером для всех. На «Иоанне», уже умирая, он забрал с собой двоих. Буру! Пусть твоя душа вознесётся к твоим богам и пирует с ними, а тело мы предаём пучине.
Хелмегерд взглянул на двоих матросов, державших доску, и кивнул головой, и они дружно подняли верхний край, и обмотанное парусиной тело, соскользнув с доски, с коротким плеском ушло в воду.
– Кот, – продолжил Хелмегерд, – ты был с нами семь лет, ты делил с нами радости и горести, беды и удачи. Твои острые глаза видели ночью так же хорошо, как днём, и немало кораблей мы выследили благодаря тебе. Ты был умелым разведчиком и всегда приносил полезные слухи из разных портов. Ты был храбрым воином и сражался, как лев. Твои песни, веселившие всю команду, останутся в нашей памяти навеки. Мы будем помнить тебя в бою, и в труде, и в забаве.
Он перевёл дыхание и окинул взглядом команду. Пираты стояли, понурив головы, кто-то вытирал рукавом лицо.
– Покойся же с миром, – повысил голос Хелмегерд, – мы предаём тебя пучине.
Снова раздался плеск, и грязно-белый свёрток ещё долго был виден под толщей воды, но вот наконец волны сомкнулись над ним, такие же равнодушные и непроницаемые, как и всегда. Матросы молчали.
– Залп! – крикнул Хелмегерд, знавший, что Пит со своими ребятами на носу уже всё подготовили. В следующий миг тишину разорвали один за другим три пушечных выстрела. Солнце опускалось в море далеко на горизонте, и над «Марией» сгущались синие южные сумерки. Церемония погребения была окончена.
Ужинать было решено на палубе. На бак вынесли котелок похлёбки и мешок с сухарями, расселись кругом. Теперь, после набега, можно было отдохнуть. Юнга налил каждому по полпинты терпкого коричневого рома, и пираты, прежде чем сделать первый глоток, подняли кружки вверх, воздавая дань погибшим.
Хелмегерд первым отломил кусок твердокаменного сухаря, зачерпнул из котелка ложку варева из букана[3] и ячменной крупы с луком и отправил в рот. Мясо было жёстким, как кожаный ремень, и солёным, но о другом на корабле нечего и мечтать. Это на суше можно есть для удовольствия, а в плавании у пищи одно призвание: набить брюхо и дать силы работать.
– Сапоги ты свои, что ли, в супе сварил? – весело крикнул Реду кто-то из пиратов, жуя букан.
– Мои сапоги пикантнее были бы! – хохотнул тот, и матросы вокруг засмеялись, начали переговариваться, застучали ложкой о стенки котелка.
– Ишь, нагребает! – громко возмутился у бакборта Немой, пихая в бок соседа. – Суй в рот быстрей да давай мне, хватит там ковыряться, жемчужин всё равно не найдёшь!
Искатель жемчуга в похлёбке пробормотал что-то с набитым ртом, и сидящие рядом закатились от смеха. По кругу передали: я, мол, смотрю, чтобы лука не зачерпнуть, тебе он нужнее – воспоминания о портовых шлюхах лечить…
После того, как юнга унёс в камбуз опустевший котелок и полегчавший мешок, пираты дружно достали трубки и принялись высекать искры. Хелмегерд курил одну на двоих с Синчи, сидевшим по левую руку. Тьма уже накрыла корабль, и огоньки бросали на грубые бородатые лица причудливые отблески. Кто-то затянул песню, остальные подхватили, и вместе с дымом к сплетению тросов на верхушках мачт понёсся дружный хор хриплых, скрипучих, гнусавых, надтреснутых голосов. Хелмегерд слушал, прикрыв глаза, посасывая трубку с крепким вирджинским табаком, и было ему хорошо и спокойно.
После ужина он сверился с компасом и картой. Идти предстояло на юго-запад, и норд-ост дул прямо в корму. Это плохо – большую скорость на курсе фордевинд не разовьёшь, «Мария» будет рыскать и зарываться бушпритом, и вахтенным придётся не покладая рук держать гик. Остаётся лишь надеяться, что ветер вскоре переменится.
По команде Хелмегерда пираты слаженно обрасопили реи, повернули гик и гафель, подняли бизань. Стакселя и кливера поднимать не стали – на поганом фордаке они становятся бесполезны. Когда паруса хлопнули и надулись, взяв ветер, он сам, правя штурвалом и руководя матросами на шкотах, повернул бригантину на нужный курс, и она полетела в темноте, уходя то вниз, то вверх на гребнях волн, и ветер сладкой музыкой засвистел в такелаже.
Оставив на руле Немого, он обошёл «Марию» от гакаборта до бушприта, поболтал с вахтенными, заглянул в кубрик, где в слабом свете раскачивающегося на ржавой цепи между битенгами фонаря уже храпели матросы, и, наконец, спустился в свою каюту.
Зажигать стоящий на рундуке фонарь Хелмегерд не стал. Не снимая рубашки и штанов, он лёг на узкую койку поверх одеяла, заложил руки за голову, под тощую подушку. Скрипели наверху, на мачтах, и в глубине корабля деревянные детали, качка была сильной и неровной. Так он жил уже тридцать пять лет и лучшей жизни не желал. Усталость после боя и напряжение последних дней дали знать о себе, и вскоре он провалился в глубокий сон без сновидений.
Проснулся Хелмегерд поздно – на службу как раз заступила вторая вахта. За ночь ветер сменился и окреп, и «Мария» на всех парусах летела полный бакштаг, срезая пенные верхушки у тёмно-синих бурунов. Как бы не пришлось вскоре брать рифы[4].
Выйдя на палубу, убедившись, что всё в порядке, и ответив на приветственные крики сменившихся матросов, Хелмегерд разделся, набрал за бортом ведро воды и опрокинул на себя. Свежий ветер тут же высушил тёмную, огрубевшую от солнца и моря кожу. Он встряхнул головой, и брызги полетели с волос. Новый день начался.
После завтрака, состоявшего из сухарей, букана и крепкого, отдающего плесенью чая, Хелмегерд спустился в кладовую – царство плотника и парусного мастера, – и при неровном свете фонаря придирчиво выбрал небольшой крепкий кусок древесины махагони и вооружился инструментами.
С этим скарбом он уселся на русленях на бакборте, прямо над проносящимися тёмными волнами. Нечасто на корабле выпадали столь спокойные дни, когда никого не надо было выслеживать, ни за кем гнаться, ни от кого убегать, не было необходимости и сражаться с непогодой или лавировать, поминутно перекладывая паруса. Для всех, кроме вахтенных, настала вольница. Многие улеглись спать в тени мачт, кто-то сел чинить изношенную одежду, другие плели полотна из обрывков тросов, которым предстояло послужить им матрасами. Нок, ворчавший накануне, что бом-кливер что-то больно истрепался, принялся шить новый, Ахмед взялся прилаживать доски в носовой переборке.
Красно-коричневые стружки, вырываясь из-под ножа, тут же исчезали, подхваченные ветром. Тёмные узловатые пальцы работали ловко и осторожно, и бесформенный деревянный блок понемногу приобретал черты простой моряцкой трубки. Чашу Хелмегерд выгладил кремнем, дымовой канал проложил сверлом, когда-то переделанным из толстой изогнутой парусной иглы, тонко выточил загубник. Когда трубка была уже готова, он, поразмыслив немного, острым ножом пустил по ней переплетение гибких лиан с частыми скоплениями остроконечных листьев, похожих на звёзды.
На эту кропотливую работу у него ушёл целый день. Уже на закате он впервые набил новую трубку табаком и принялся раскуривать, медленно, методично. Внутренним частям предстояло прокалиться, чтобы образовавшийся нагар защитил дерево от влаги и огня, а пока дым был горек и едок, и Хелмегерд кашлял, неосторожно затянувшись.
Разговоры, пересмеивания и плеск волн прервал хриплый клич дудки Пита: пришло время сменяться вахтенным. Синчи, отслуживший своё, резво скатился с марса по вантам, и Хелмегерд невольно залюбовался его ладным, гибким силуэтом. Когда-то он и сам был таким же матросом-марсовым, благодаря малому росту и лёгкости царствовавшим на самом верху, на трюм-стеньгах, в колышимых ветром лесах снастей.
– Не нравится мне горизонт, – негромко произнёс Синчи, подойдя к Хелмегерду. Тот, уже давно принюхивавшийся и прислушивающийся к ветру, согласно кивнул, и рёбра справа отозвались колючей болью.
– И мне не нравится. Чую, будет нам завтра работёнки.
***
Злая рана в конце концов перестала гнить и затянулась, переломанные кости срослись, и Хелмегерд, вставший на ноги, подолгу упражнялся с тяжёлой саблей на палубе «Акулы», чтобы вернуть силу увядшим за время болезни мускулам.
Пиратская жизнь шла своим чередом, команда захватывала и грабила всё новые суда, сбывала товары на берегу, кутила в портах и скрывалась от военных кораблей. Мария всё увереннее действовала шпагой, саблей и пистолетом, всё проворнее лазила по тросам, всё ловчее подслушивала в прибрежных городах, не ждут ли где торгового фрегата и не собираются ли местные вояки устраивать облавы на пиратов.
От одной такой облавы в Тотнессе они вовремя сбежали только благодаря Марии, развязавшей в трактире язык пьяному офицеру. Она принеслась к Хелмегерду со всех ног, порвав и запачкав по пути новое дорогое платье, раскрасневшаяся, задыхающаяся от бега и от страха, и всю ночь они обходили таверны, пабы и публичные дома, собирая не ведающую об опасности команду, а утром спешно отплыли.
Только когда лесистый берег Суринама растаял на горизонте, она открыла Хелмегерду то, о чём умолчала в городе: отдельная награда во всех портах страны объявлена за его голову. Новый губернатор решил доказать свою преданность британской короне, подарив пеньковые галстуки известным в колониях пиратам, в числе которых значился и капитан Хелл, прославившийся за восемь месяцев своей жестокой удалью. На него эта новость не произвела большого впечатления – в конце концов, по нему уже четверть века плакала верёвка, что не мешало его кораблю приставать в самых разных портах, лататься, продавать награбленное и закупать припасы для нового похода.
Шёл третий день плавания, когда Мария, шедшая к вантам с подзорной трубой под мышкой, вдруг как-то странно пошатнулась и опёрлась рукой о грот-мачту. В следующий миг она уже как ни в чём не бывало продолжила движение, но Хелмегерд, красивший фальшборт на юте вместе с матросами, сбежал по трапу и остановил её. Вблизи он заметил, что её глаза чересчур ярко блестят, а на загорелых щеках вспыхивают красные пятна. Приложив запястье к её лбу, он сказал:
– Ты вся горишь.
– Наверное, простуду подхватила на ветру, – пожала плечами она, и голос её звучал хрипло. – Ничего страшного, пройдёт.
– Ложись в постель, – покачал он головой, забирая у неё трубу. – Я сейчас принесу рома.
Мария попыталась воспротивиться, уверяя, что прекрасно себя чувствует, но он напомнил, кто на этом судне капитан, и она, вздыхая, спустилась в каюту. Хелмегерд отправил мальчишку Синчи на марс с подзорной трубой, налил четверть пинты лучшего рома из трюма и последовал за ней.
Она лежала, свернувшись калачиком, поверх одеяла, полностью одетая, но под его взглядом быстро сняла штаны и накрылась. Хелмегерд сел на край узкой койки и протянул ей кружку, и она послушно принялась пить маленькими глотками.
– А потом поспи, – велел он, гладя жёсткой рукой её по голове, – и завтра будешь в порядке.
Лихорадка была частой напастью в плавании, и ромом, покоем и сном (а зачастую – только ромом) моряки успешно лечили её уже много веков. Хелмегерд был уверен, что вскоре Марии станет легче, и потому вернулся на палубу, где вовсю шла покраска бортов, которую не успели сделать в Тотнессе. Зловонной смесью из древесного угля, сажи, сала, серы и смолы пираты тщательно покрывали доски, защищая их от губительного воздействия влаги и вредителей. На этой работе были заняты все, кто не нёс вахту, стоя на руле или управляя парусами, и Хелмегерд поднял с палубы свою «кисть», связанную из обрывков пеньковых тросов, и приступил к покраске плечом к плечу с матросами.
В каюту он заглянул четыре склянки спустя, когда все борта уже были пропитаны защитным составом, уверенный, что Мария спит. Но её глаза были открыты, и смотрела она в низкий потолок, и не обернулась на звук открывшейся двери.
Хелмегерд отбросил в сторону старый кусок парусины, которым вытирал руки, подошёл к ней, сел рядом, и на него так и пыхнуло жаром от её тела. Всё ещё не понимая, он позвал её по имени, и она с трудом повернула голову в его сторону, но глаза её на багровом лице остались пусты и бессмысленны, и только растрескавшиеся губы быстро зашевелились, и он услышал сиплый шёпот:
– Чёрная… Чёрная овечка…
Страшный, могильный холод разлился у него в груди, сковывая сердце тяжёлыми цепями, не давая дышать, сминая ледяным комом живот. В следующее мгновение он вылетел на палубу с пронзительным, надрывным криком:
– К берегу! К берегу, вашу мать, сейчас же! Поднять все паруса!
На ходу доставая карту, он взбежал на квартердек, оттолкнул опешившего рулевого, впился взглядом в сплетение линий, букв и цифр, мельком глянул на компас.
– Вправо увались! – заорал он и, не глядя, подчиняются ли ему матросы, закрутил штурвал. – Реи брасопь, гик переноси, тяни, быстрей, быстрей!
«Акула» почти легла на штирборт, зачерпнула воды, но всполошённые матросы уже подбежали на помощь товарищам, тянущим шкоты и фалы, и баркентина, выравниваясь, качнулась влево. Тут на квартердек взобрался Пит, злой, как чёрт, но заткнулся, не успев заорать, как только встретился взглядом с Хелмегердом.
– Поставь на руль матроса, – выплюнул тот, убедившись, что корабль взял верный курс, – подними все паруса. Идём в Парамарибо. У Марии лихорадка.
В Парамарибо! – билось в голове, пока он цедил новую порцию рома из бочки. Там будет врач, там можно найти хину и пиявок, там её обязательно спасут. На галфвинде быстрая «Акула» дойдёт туда за полсуток.
Когда он вбежал в каюту, Мария уже казалась спящей, но, едва он дотронулся до неё, открыла мутные глаза и попыталась улыбнуться. Она была горяча, как камбузная печь, её трясло в жестокой лихорадке так, что стучали зубы. Но она узнала его и больше не бредила, и Хелмегерд укрепился в своей уверенности: всё обойдётся, нужно лишь добраться до Парамарибо. А от губернаторских вояк он там как-нибудь да уйдёт.
Он попытался напоить её ромом, но её вырвало после первого глотка. Тогда он принёс грога, но и грог она пить не могла. Её глаза закатились, и она снова начала бормотать что-то про чёрную овечку… и тут вместо привычного гула ветра в парусах наверху настала тишина.
Сердце больно ударилось в груди. Горло будто распухло и не давало вдохнуть. Перед глазами запрыгали разноцветные мушки. Медленно, как во сне, Хелмегерд поднялся на негнущихся ногах и вышел на палубу, краем сознания надеясь, что ошибся.
«Акула» скользила по водной глади, замедляя ход. Паруса безжизненно повисли на реях. Тяжёлую жару не нарушало ни одно дуновение ветра.
Раскалённая палуба, полная зловонных мертвецов, встала перед глазами, адское пламя объяло грудь. Штиль достал его, штиль, не получивший желанной добычи в прошлый раз, штиль, теперь разинувший пасть на самое дорогое. Жадный, издевательский смех зазвучал в ушах, вонь мертвечины ударила в нос…
Хелмегерд услышал хруст, и видение исчезло, и в тот же миг он понял, что хрустнули его собственные зубы. Матросы смотрели на него со страхом, не смея покинуть своих бесполезных постов, старпом спешил к нему с квартердека. Он сжал кулаки так, что короткие ногти впились в ладони, невероятным усилием протолкнул через горло горячий воздух и приказал:
– Шлюпки на воду.
Точнее, попытался приказать. Из глотки вырвался лишь едва слышный хрип. Хелмегерд, который мог в разгар шторма докричаться с квартердека до полубака, впервые в жизни лишился голоса. Он ошалело повёл глазами, но тут подбежал старпом, сгрёб его за плечо железной рукой, и Хелмегерд прохрипел ему в самое ухо:
– Шлюпки на воду. Верпы[5] в шлюпки. Гребцов менять через четыре склянки. На шпиле – тоже[6]. Быстрее, ради всего святого, быстрее. Каждый получит по пять долей золота…
– Замолчи, – пробасил Пит, тряся его за плечо, – успокойся, Хел, и засунь себе в жопу это золото. Шлюпки на воду! – заорал он на весь корабль. – Верпы в шлюпки! Вахта – к шпилю! Бык, Эбон, Гарри, Пол-уха, на вёсла! Живее, живее шевелитесь, черти!
Убедившись, что матросы открепляют верпы и спускают с бортов шлюпки, Хелмегерд спустился по трапу и, замирая, открыл дверь.
Грудь Марии тяжело и неровно вздымалась, рубашка на ней вымокла от пота, одеяло сбилось в ногах, спутанные волосы разметались по простыне. Её лицо осунулось и потемнело, черты заострились, растрескавшиеся губы кривились в мучительной гримасе. Он стащил с неё рубашку и разорвал на лоскуты, одним из которых, полив его ромом, начал обтирать её тело, надеясь хоть так сбить жар. Её лицо исказилось ещё сильнее, и тонкий, едва слышный стон сорвался с её губ.
Следующие часы смешались в его памяти в один непрекращающийся кошмар. Матросы гребли, обливаясь потом, что было сил, другие так же исступлённо вращали шпиль под крики старпома, когда верпы опускались на дно, но, несмотря на все их усилия, «Акула» шла не больше трёх узлов. Ветер молчал, и ни одного облака не появлялось на светлом голубом небе. Мария временами приходила в себя и глядела на него с нежностью и печалью, а порой начинала бредить и бормотала что-то невнятное, но больше лежала тихо и безучастно, будто спала. Жар не спадал, несмотря на все усилия Хелмегерда, и она не могла сделать ни глотка даже простой воды. Откуда-то взялся Синчи с большим куском парусины, которым начал обмахивать её, и где-то на задворках сознания промелькнула мысль, что негоже мальчишке смотреть на наготу, но тут же исчезла в бешеном потоке других. Мария умирала от стремительной лихорадки в каких-то ста милях от берега, а он ничего не мог сделать. Он согласился бы сжечь «Акулу» и никогда больше не приближаться к морю, он пошёл бы на виселицу на радость суринамскому губернатору, он бы сдох на раскалённой палубе «Чёрной чайки», он бы позволил тому купцу разрубить себя пополам, чтобы она жила, Мария, милая Мария, которую он, кажется, только вчера встретил на узких улочках Барбадоса.
В очередной раз выглянув на палубу, он подспудно удивился царящей вокруг темноте, нарушаемой лишь бортовыми огнями и фонарями в шлюпках, всё также движущихся впереди корабля. Ему казалось, что прошло не больше трёх часов, но уже настала глубокая ночь, и вымотанные матросы спали прямо возле шпиля, под ногами сменивших их товарищей. Только теперь он заметил, что невыносимый дневной зной ушёл, сменившись прохладой. В углу каюты, свернувшись клубочком на полу, спал Синчи. Хелмегерд одел Марию в запасную рубашку, поднял её, лёгкую, как пушинка, на руки и вынес на палубу в надежде, что на свежем воздухе ей станет легче. Она громко застонала, когда он бережно опустил её на тёплые доски, устроив её голову у себя на коленях, и он мысленно обругал себя – надо было подстелить хоть старый парус.
Из тьмы вынырнул Пит, сел рядом, протянул Хелмегерду трубку.
– Как она? – спросил тихо. Он только покачал головой, затягиваясь до боли в груди, но тут Мария зашевелилась, и он склонился над ней.
– Мартин… – разобрал он еле слышное. – Я люблю тебя…
Он выронил трубку, обхватил её голову, прижал к себе, и рвущая боль ударила изнутри, будто хлыстом. Хотелось завыть волком, бить палубу кулаками, зубами изодрать бесполезные паруса, орать, призывая шторм… «Акула» уже заходила бы в порт Парамарибо, если бы не…
Когда он нечеловеческим усилием сумел вдохнуть и проморгался, старпома рядом уже не было, на шпиле грохотали цепи, и доносилась с бака негромкая угрюмая песня матросов. Мария затихла, и только бьющаяся под его рукой жилка на шее показывала, что в ней ещё теплится жизнь. Он снова и снова пытался напоить её, но её рвало, лишь только капля жидкости попадала в рот, и он отступился.
На холодном красном рассвете она начала бредить – мотала головой, загребала руками и ногами, стонала и всхлипывала, и всё звала чёрную овечку, и Хелмегерд гладил её по пышущей огнём голове, по лицу, по рукам, стараясь хоть немного смягчить эту муку. Потом безжалостное солнце поднялось над гладким, равнодушным морем, и на палубе стало жарко, и он, шатаясь, унёс её обратно в каюту, и она заметалась по жёсткой койке. Вновь прибежал Синчи со своим парусом, и вновь Хелмегерд стал протирать её тело ромом, и вновь и вновь грохотали в клюзе верповые цепи и пели и ругались наверху матросы, топая вокруг шпиля. Всё плясало и кружилось у него перед глазами, каюта раскачивалась, стены и пол менялись местами, руки тряслись, как у дряхлого старика, но он упорно опускал лоскут в кружку с ромом, сжимал его пальцами и водил по её горячему лбу, по груди, по рукам, которые лишь прошлой ночью обнимали его.
