Текст книги "Бригантина «Мария» (СИ)"
Автор книги: pollynote
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Барк вёз в Англию древесину махагони и вирджинский табак – неплохой улов. И то, и другое можно будет хорошо продать на Тортуге, этом пристанище морских бродяг, где вечно нужно чинить корабли и запасаться куревом перед долгим плаванием. А на Тортугу зайти необходимо. Пора заканчивать этот поход, и пусть команда повеселится вволю.
Солнце стояло высоко в небе, когда пираты закончили погрузку ящиков с захваченного корыта на «Марию». Барк грозил в любую минуту пойти ко дну, и они работали без передышки. Тухлая вода трюма, казалось, пропитала Хелмегерда насквозь, въелась не только в одежду и волосы, но и в самые кости, и даже пот, льющий с него ручьями, не спасал. Поэтому, когда всё мало-мальски ценное перекочевало на его бригантину, а на торговом судне остались только начавшие уже пухнуть мертвецы, он с наслаждением ступил на свою палубу в последний раз и приказал держать курс на норд-вест.
Едва «Мария» отошла на расстояние пушечного выстрела, как низкий тоскливый стон разнёсся над морем, и, обернувшись, пираты увидели, как на месте злополучного барка взметнулся вверх огромный водяной вихрь.
– Туда ему и дорога, – усмехнулся в усы Хелмегерд и, развязав, стянул с головы выцветший чёрный платок, затем расстегнул и сложил на прогретые солнцем доски пояс, сбросил штаны и сапоги и, оставшись нагим, с удовольствием потянулся. Многие матросы разделись вслед за ним – не замарался в трюме один только Пит, руководивший погрузкой на бригантине.
– Отдать якорь! – приказал Хелмегерд. – Отдохнём, ребята, а потом – на Тортугу. – Радостный гул был ему ответом. – Ред, позаботься об обеде!
Отдав распоряжения, он под грохот якорной цепи в клюзе поднялся на ют, ступая по горячим, пахнущим смолой палубным доскам, взобрался на планшир[12], постоял минуту, покачиваясь вместе с кораблём и щурясь на солнце, а потом шагнул в пустоту, перевернулся в полёте головой вниз и под прямым углом вошёл в тёплую, плотную, солёную воду, и заработал руками, погружаясь всё глубже. Приятная боль дёрнула оцарапанное плечо. Море смоет и кровь, и грязь, и усталость. Только память не смыть.
***
Мария стала ему женой спустя неделю после выхода в море. «Акула» поймала испанский галеон с золотом в ста милях от Барбадоса. Подкравшись к нему в тумане, пираты пушечным залпом снесли весь рангоут, лишив галеон всякой возможности маневрировать, а затем пошли на абордаж. Жаркий и неравный то был бой, но команда «Акулы» вышла из него победительницей, и остатки ропота в сторону «бабы на борту» были задавлены. Мария принесла им удачу.
Всё время плавания Мария пела тихими вечерами, когда все, свободные от вахты, собирались на баке, или пересказывала сюжеты прочитанных книг, развлекая матросов. Днём она упорно училась держаться на ногах в самую сильную качку, падая и снова вставая, а временами принималась фехтовать с Питом или с самим Хелмегердом. То и дело она бралась помогать юнге, мальчишке-индейцу, спасённому в прошлом году из испанского плена. Она вместе со всеми ела похлёбку из гороха и солонины, вместе со всеми пила разбавленную ромом воду и пыталась курить трубку. Красивое голубое платье ей пришлось в первый же день сменить на хлопковые штаны и старую рубашку Хелмегерда, и в этом наряде она смахивала на не возмужавшего ещё юношу. Ни вздоха, ни жалобы ни разу не слетело с её уст. Хелмегерд только диву давался, глядя на неё.
Остаться наедине им удалось пару считанных раз. Каюта на «Акуле» была единственная – капитанская, и Хелмегерд уступил её Марии, перебравшись ночевать в кубрик вместе с матросами. Спалось ему, впрочем, плохо, и не из-за скромности обстановки. Волнующие мысли стаями рыб проносились в его уме, сменяясь сладкими грёзами, едва только сон касался его век. Бессчётное количество раз, ворочаясь на узкой койке, готов он был войти в дверь своей каюты, но снова и снова останавливал себя. Часто он ловил на себе долгий пристальный взгляд Марии, и в её глазах светились благодарность и нежность, и кровь тогда вскипала у него в венах.
Он возглавил нападение на галеон, гонясь за которым, «Акула» и спешила сняться с якоря, и рубился неистово, как никогда в жизни. Двумя своими саблями он отправил на тот свет добрую треть вражеской команды, и пираты, глядя на него, сражались против хорошо вооружённого и храброго противника на пределе своих сил. На свою баркентину Хелмегерд вернулся, шатаясь от усталости, с ног до головы вымазанный в чужой и своей крови, промокший от пота, в изодранной одежде, но Мария не испугалась его. Она выскочила из каюты, где пряталась во время боя по его настоянию, и бросилась ему на шею, прижимаясь мягкой щекой к его щеке, заросшей грубой чёрной щетиной, и он обнял её руками, которыми только что убивал, всё ещё не в силах поверить своему счастью. До сих пор он каждый день ждал, что она, смущаясь, попросится на берег, и только теперь понял: она не лгала, когда говорила, что хочет стать пираткой. И его женой.
Эту ночь Хелмегерд впервые провёл в своей каюте, и блаженна была та ночь. На рассвете, когда только сменились вахтенные, они вышли на палубу и поднялись на полубак, уселись на остывшие за ночь доски, привалившись спиной к фальшборту. Хелмегерд раскурил трубку и передал её Марии, и созвездие Креста отразилось в её сияющих глазах, и свежий северный ветер сдул ему на лицо невесомую прядь её растрёпанных волос.
– Я люблю тебя, – сказал он тогда впервые в своей жизни, и Мария припала к нему, покрывая поцелуями его лицо, привыкшее к палящему солнцу и шквалистому ветру, и он прижал её к себе, задыхаясь от неведомого доселе восторга. Так они и встретили утро, обнявшись на носу летящей к югу «Акулы», под пирамидой молочно-белых парусов. Мужем и женой.
По пути на юг за коноплёй решено было остановиться на маленьком безымянном острове для кренгования[13] – баркентина уже теряла в скорости из-за обросшего ракушками и водорослями днища. Остров этот открыл сам Хелмегерд, когда ещё плавал на «Чёрной чайке» под началом старого Дибрана. С моря обнаружить его было так же трудно, как и с берега; на севере он имел удобную мелкую бухту с узким проходом меж подводными скалами, требовавшими немалого мастерства от рулевого, окружённую горами, позволяющими установить пушки для обороны. С гор тёк широкий быстрый ручей с чистейшей пресной водой, и фруктовые деревья росли на острове в изобилии. Подходящее место для того, чтобы привезти туда молодую жену.
Четыре дня пираты разгружали корабль, везя золото, оружие, запасы провизии и воды, койки, кухонную утварь – словом, всё, что несла в себе «Акула» – в шлюпках на берег. Другие в это время разбивали лагерь в тени деревьев, искали черепашьи яйца и самих черепах и ловили рыбу. Мария вместе с Синчи, юнгой-индейцем, отправились собирать плоды и охотиться на птиц в глубь леса. Это был изысканный пир для привыкших к солонине и гороху людей, и вечерами Хелмегерд с помощником сквозь пальцы смотрели на возникающие то тут, то там бутылки рома и портвейна.
На пятый день, когда на острове, как грибы, выросли разномастные хижины и сладковато-ореховые черепашьи яйца стали привычным завтраком, облегчённую «Акулу» положили на бок на песчаной отмели, и казалось, будто в бухте погибает выброшенное на берег морское животное. Мало радости было Хелмегерду видеть свой корабль таким, но проклятые ракушки – бич тёплых морей – не оставляли выбора пиратам, одно из главных преимуществ которых заключалось в скорости.
Теперь оставалось ждать, пока днище просохнет как следует, и для команды настала вольница. Кто спал целыми днями, кто играл в карты и кости, что на борту было строго запрещено, кто рыбачил и ловил черепах, которых можно будет взять на корабль живыми и обеспечить весь экипаж свежим мясом на несколько недель. А Хелмегерд с Марией наконец остались вдвоём и наслаждались друг другом в уединённой хижине на берегу небольшого залива в восточной части острова.
Эти дни стали их медовым месяцем. Они то купались в тёплых бирюзовых волнах, отдыхали на горячем песке, ели только что сорванные фрукты и зажаренную на костре рыбу, курили одну трубку на двоих и смотрели, как солнце, заходя, разливает над морем розово-оранжевую краску и как на стремительно темнеющем небе всё ярче разгораются звёзды, то вовсе не выходили из хижины целый день. Хелмегерд будто был пьян. Жгучий, невыразимый восторг захлёстывал его всякий раз, как он просыпался, ощущая её головку на своей груди, как любовался ею, заходящей в воду, маленькой, стройной и грациозной, как прикасался к её нежной гладкой коже или к шёлковым нитям волос, как приникал к ней в любовном порыве, как засыпал, сжимая её в объятиях. И каким волнением, какой лаской трепетал её голос, когда она шептала ему слова любви, как нежны были пальцы, которыми она проводила по его шрамам и татуировкам, как сладки уста, которыми она целовала его свежие раны, и как прекрасно лицо, охваченное страстью и ликованием, когда она смотрела на него…
Ни разу за свои тридцать восемь лет Хелмегерд, пиратский капитан, морской разбойник, кровавый убийца, не испытывал ничего подобного и даже не предполагал, что способен на такие чувства. Он считал, что если и было в нём когда-то нечто столь тонкое и хрупкое, то давно уже огрубело под влиянием трудной, полной жестокости морской жизни, покрылось толстым слоем острых ракушек, как днище его корабля. Теперь он порой смотрел на себя будто бы со стороны и сам себе удивлялся.
В последний вечер перед тем, как приступить к очистке и ремонту днища, Хелмегерд и Мария вернулись к команде – загоревшие ещё сильнее, полные сил, сияющие от счастья. Большой костёр разожгли тогда на берегу перед лагерем, и новые и новые бутылки захваченного с испанского галеона портвейна доставались из ящиков, и все нестройным хором распевали морские шэнти[14] и портовые песенки, и шутили, подначивая друг друга, и плясали вокруг костра, как дикари, и многие улеглись спать прямо на песке под мерный шум прибоя и неумолчный стрёкот цикад.
На следующий день началась трудная работа. Стоя по пояс в воде, пираты тяжёлыми каменными плитами принялись скрести бугрящееся моллюсками днище. Хелмегерд трудился вместе со всеми, запевая монотонную, унылую песню, придающую ритм движениям десятков людей, а Мария помогала коку готовить обед – вымотанные конским трудом моряки под вечер валились на берег, требуя горячей, сытной еды. Так прошла неделя, а после того, как подводная часть «Акулы» была освобождена из своих оков, настало время конопатить щели, смолить и красить доски. Эта работа уже не требовала таких физических усилий, как очистка днища, да и радость от близящегося окончания большого и важного дела поселилась в сердцах пиратов. По вечерам снова стали звучать песни и смех, и костёр горел подолгу после приготовления пищи. Мария и Хелмегерд уходили на ночь в свою уединённую хижину, упиваясь возможностью побыть вдвоём между морем и небом, без множества бодрствующих людей поблизости, как было на корабле.
Эти полторы недели Хелмегерд запомнил, как самое счастливое время в своей жизни.
Комментарий к Набег
[1] Курс, при котором направление движения корабля и линия ветра составляют острый угол
[2] Косые паруса, позволяющие судну маневрировать и идти круто к ветру, но более сложные в управлении, чем прямые
[3] Конструкция из тонких досок на месте соединения второй (стеньга) и третьей (брам-стеньга) составных частей мачты
[4] Направление, перпендикулярное курсу судна
[5] Снасти стоячего такелажа, которыми укрепляются мачты, стеньги и брам-стеньги с бортов судна
[6] При каждом изменении курса на паруснике очень много работы на всех снастях и парусах
[7] Тонкие смоленые веревочки или доски, укрепленные поперек вант наподобие ступенек для подъема на мачты
[8] Участок палубы между средней и задней мачтами
[9] Узкая площадка, находящаяся на высоте верхней палубы снаружи борта судна, на которой укрепляются ванты
[10] Балки, составляющие пол трюма
[11] Корабельное приспособление, представляющее собой круглый блок с тремя сквозными отверстиями, расположенными в виде треугольника
[12] Горизонтальный деревянный брус в верхней части фальшборта
[13] Очистка и ремонт днища корабля
[14] Песни, которые обычно поют моряки на борту кораблей во время плавания
========== Бой ==========
Хелмегерд привычным жестом опрокинул в глотку очередную кружку хереса. Из его угла вся харчевня виднелась, как на ладони, но он упорно прожигал взглядом засаленную поверхность стола, лишь изредка поднимая глаза на царящее кругом веселье.
На суше ему было плохо. Земля качается под ногами, пространства вокруг слишком много, слух всё время ищет скрип дерева и шум волн и не находит… Будь его воля – он бы вообще не приставал к берегу, но надо подлататься, надо дать команде отдохнуть, надо починить оружие и запастись порохом. «Марию» ждал большой бой.
Тремя днями ранее Кот, вернувшийся из разведческой вылазки на Ямайку, рассказал, что в Порт-Антонио ожидают богатый торговый корабль с сукном, шелками и хлопком с английских мануфактур. Число колонистов множилось с каждым годом, и им самим, их жёнам и дочерям нужно было одеваться. Ткани из Империи здесь пользовались таким же спросом, как табак, сахар и картофель в Европе.
С жутким грохотом на стол рухнул пьяный забулдыга, свалив на пол свечу и пустую кружку. Хелмегерд уже был на ногах. Смех и песни мгновенно затихли, и все головы повернулись в их сторону. Вне себя от ярости он схватил мычащего пьянчугу за волосы, отодрал от стола и с размаху впечатал лбом в стену. Тот опрокинулся на пол, как мешок с дерьмом, оставив на закопчённом дереве кровавый след. Хелмегерд с силой пнул его в спину, наступил на загоревшийся воск на полу, швырнул на стол горсть монет и широким шагом направился к выходу. К его столу бежала толстая служанка, причитая и лепеча извинения, но он уже вышел из душной полутьмы таверны, грохнув напоследок дверью так, что где-то внутри зазвенела посуда.
Во влажной ночной темноте со всех сторон неслись трели цикад, а чуть поодаль равномерно плескало море, бьющееся о скалистый берег. Хелмегерд глубоко вдохнул свежий солёный воздух, и заполонивший сознание туман начал рассеиваться. Из таверны снова зазвучала музыка и хохот, в соседнем доме завизжала женщина, сверху с улицы неслась разудалая песня, а на стоявшем на причале корабле орал дурниной капитан, обнаруживший, что его команда пропила паруса на фоке. Рядом с Хелмегердом двигались неясные тени, то возникая из мрака на мгновение, то вновь погружаясь в него, они смеялись, переговаривались, шептали слова любви или выкрикивали угрозы, крались или бежали. В одной из теней он узнал Немого, своего балагура-матроса. Тот увлекал к прибрежным скалам пьяно хихикающую красотку и цветисто клялся ей в любви поочерёдно на всех известных ему языках. Хелмегерд криво ухмыльнулся одной половиной рта, вздохнул ещё раз и пошёл к причалу, где уже сутки стояла на рейде «Мария».
Бригантина была тиха и безжизненна. Ни одного огня не горело на её борту, и паруса бессильно повисли на реях. Ничего, мысленно пообещал Хелмегерд, неосознанным движением поглаживая фок-мачту. Скоро выйдем в море.
Он уселся на палубе, привалившись спиной к не успевшему ещё остыть дереву мачты, и просмолённые доски тихонько скрипнули под ним. Кресало привычно ударилось о кремень в его руках, и на миг покинутая бригантина осветилась неровным оранжевым огнём, а через минуту из его трубки уже вырвался ручеёк сладковатого дыма. Сушёные листья конопли, дарующие блаженство знающим их секрет.
Корабль тихонько покачивался в спокойных водах залива, волны мерно плескались под бортом, и мысли потекли легко и быстро. Команда захватит торговцев на пути на Ямайку, а ткани отвезёт на юг Бразилии. Климат там суров, население велико, а Испания в последние годы чересчур бедна и ослаблена, чтобы заботиться о своих колониях. Тонкое сукно, переливающийся шёлк и добротный хлопок поселенцы оторвут с руками. А чуть южнее начинаются земли индейцев, у которых можно будет добыть конопли для сбыта здесь, на Тортуге, или в Порт-Ройале. Славный выйдет поход, да только ткани везут не дураки. Думается, экипаж будет вооружён до зубов и насторожен, как антилопа на ягуаровой тропе. Придётся готовить пушки к бою и сердца – к штурму. Опасная это будет переделка, но оно того стоит. Трусов в команде Хелмегерда нет.
Он выпустил струйки дыма из носа и лёг на спину, заложив руку под голову. В потравленных снастях и безжизненных парусах путались яркие южные звёзды, и что-то внутри бригантины ровно и тихо постукивало при качке, будто билось под ним огромное сердце. Долетающие с берега звуки разудалой гулянки сразу стали тише, словно отодвинулись на самый край сознания. Ничего, повторил он про себя, скоро в море.
С якоря снялись так быстро, как только смогли. На махагони, табаке и хересе с предыдущего набега команда неплохо заработала. Трюмы были забиты провизией, водой, ромом, ядрами и порохом до отказа, пушки вычищены, сабли, шпаги и ножи заточены. Хелмегерд лично проследил, чтобы у каждого, включая юнгу, было как минимум два острых клинка и один исправный пистолет. На бригантине заменили отошедшие кое-где доски обшивки, обветшалые тросы, истрепавшиеся паруса. Носовую фигуру Хелмегерд своими руками тщательно просмолил.
Когда берег превратился в туманную дымку на горизонте, он впервые за долгое время вздохнул спокойно. Осталось только чешуёй обрасти, невесело усмехался он про себя, облокотившись на гакаборт и перекатывая во рту мундштук трубки.
– Кэп, – прохрипел из-за спины Пит, и Хелмегерд обернулся. – А найдём мы их в открытом-то океане?
Да, вопрос был не праздный. Конечно, проще было бы напасть на торговый корабль неподалёку от берега. Но кто не знает, что острова в этих водах кишат пиратами? За два дня пути до Ямайки купцы зарядят все пушки, вооружатся до зубов и перестанут выпускать из рук подзорные трубы. Единственный шанс победить их – напасть неожиданно, а это возможно только далеко в океане. Но выследить на бескрайних просторах Атлантики одинокое судно – задачка потруднее, чем найти иголку в стоге сена. Беспокойство старпома было вполне понятно.
– Найдём, Пит, – произнёс Хелмегерд твёрдо и положил руку старику на плечо. – Будь уверен.
Тот шумно вздохнул в бороду и скрылся в кубрике – наверняка пошёл точить свои сабли и смазывать мушкет, как всегда перед боем. Хелмегерд вновь опёрся о гакаборт и втянул ноздрями крепкий солёный ветер. «Мария» летела на норд-ост-тень-норд, упруго трепеща парусами.
Ночью, когда замолкли все, кроме вахтенных – кто в кубрике, кто, предпочитая свежесть и простор, на палубе, – Хелмегерд тихо взошёл на полубак и опустился на колени. Матросы не окликнули его, привычные к подобным зрелищам. Он прикрыл веки, и рука его скользнула под бушприт. Пальцы ощутили влажные деревянные завитки, переползли ниже, на высокий лоб, на вечно открытые глаза, тонкие губы зашевелились, неслышно шепча что-то. И показалось на миг – не просмолённое дерево под ладонью, а тёплая гладкая кожа, шёлковые нити волос…
Хелмегерд открыл глаза и тяжело поднялся на ноги, ухватившись за фальшборт, и остался стоять, железным усилием воли успокаивая разошедшееся сердце, сбившееся дыхание, дрожь в руках. Пот градом катился из-под платка, стекал по лицу и по шее, холодил тело под свободной рубашкой. Хорошо, что Пит его сейчас не видит. Это ничего, это пройдёт. Главное – он услышал ответ. Они найдут корабль.
Корабль нашли на одиннадцатый день плавания. Четверо матросов торчали на бом-салингах обеих мачт днями и ночами, не отнимая от глаз подзорной трубы, а все остальные, сгорая от нетерпения, едва могли выполнять свою обычную работу. В этот раз первым увидел цель Кот.
Едва на палубу под грот-мачтой упала ложка – условленный знак – находящиеся ближе всех пираты вскочили на ноги и уставились вверх, крича остальным, те передали следующим, и через несколько мгновений уже весь экипаж, вопя на разные голоса, во все глаза глядел на радостно размахивающего руками, повисшего на рейке головой вниз Кота. Он получит лишнюю долю добычи при делёжке – как и всякий, кто отличится в этом бою.
– По местам! – заорал Хелмегерд, ощущая нутряной, звериный трепет где-то в животе, словно пума, готовящаяся к прыжку. – Пит, к бою! Руль под ветер! Пошёл поворот! До бакштага увались! Тяни шкоты! Кливера переложи! Одерживай! Быстрее, быстрее!
На другом конце палубы Пит хрипло командовал артиллерией. И пушки, и пушкари давно были наготове – как отлаженный, смазанный механизм, который оставалось только толкнуть, чтобы завертелись одна за другой шестерёнки.
Всё на бригантине пришло в движение, со всех сторон послышались стоны людей, тянущих тросы на пределе своих сил. Заскрипели деревянные крепления на мачтах, захлопали паруса, завыл в непрерывно двигающихся снастях ветер. «Мария» повернула так стремительно, что менее опытные матросы, пожалуй, попадали бы за борт, и, поймав свежий зюйд-вест, полетела на торговый корабль полный бакштаг. Успех теперь зависел от скорости и слаженности действий команды.
– Заходи в нос! – кричал на квартердеке Хелмегерд. – Готовьсь на абордаж со штирборта[1]! Пушки на баке к бою! Целить в рангоут!
Уже возможно стало разглядеть людей на фрегате и его название – «Иоанн Креститель». Да, они не были готовы к нападению. Матросы и офицеры метались по палубе, словно испуганные муравьи, поспешно пытаясь подготовить орудия к бою, а команду – к отражению абордажа, и всё-таки судно не спешило спускать флаг и не пыталось удрать. Что ж, тем хуже для него. Пленных Хелмегерд предпочитал не брать, и противников, не сдавшихся сразу, не миловал. Потому его и звали порой «капитан Хелл».
Пока сближались корабли, на фрегате сумели вернуть дисциплину, и все силы были брошены на артиллерию. Хелмегерд с досадой топнул ногой и проворно полез по вантам на грота-марс[2], удостоверившись, что шпага, кинжал и оба пистолета хорошо закреплены. Вслед за ним, повинуясь приказу, побежали вверх и матросы. Быстрота и юркость не спасёт «Марию», если принять сражение на пушках – против такого зубастого противника она не выстоит. Значит, абордаж.
Приближаясь к «Иоанну» спереди, бригантина выстрелила из трёх носовых орудий, подломив огромную фок-мачту, тут же покачнувшуюся и повисшую на вантах, и проделав внушительную дыру в обшивке. Третье ядро упало куда-то на шкафут[3] и, судя по донёсшимся оттуда крикам, не промахнулось. Хелмегерд приказал обойти фрегат слева, и это дало пиратам малое преимущество – абордажа ждали справа.
Загремели пистолетные выстрелы, корабли окутались дымом, и тут же, со свистом рассекая воздух, полетели вверх и вправо кошки. Одни путались в такелаже, другие, не долетев, с плеском падали в воду, третьи были встречены вражескими саблями, но оставшихся хватило, чтобы сгрести «Иоанна» когтистой лапой. Едва стремительно приближающаяся к фрегату бригантина накренилась в достаточной мере, Хелмегерд прыгнул с марса на чужую палубу с пронзительным боевым кличем.
Он упал, сжавшись в комок, в самую гущу матросов, как ястреб, нападающий на опоссума. Сверкнули клинки, призванные пригвоздить его к палубе, но там, где железо косо врубилось в дерево, его уже не было. Откатившись к борту, Хелмегерд стремительно вскочил на ноги, держа в правой руке шпагу, а в левой – кинжал, которые тут же пустил в дело.
Первых кинувшихся к нему он отбросил размашистым ударом шпаги, создавая ею вокруг себя что-то вроде запретной черты, переступивший которую тут же лишился бы жизни. Боковым зрением он видел, как падают с мачт его корабля новые и новые пираты, как другие лезут через борт, зажав сабли в зубах, как мелькают над палубой клинки, как катятся по ней сцепившиеся противники. Вопли, исполненные ярости и боли, звериный рык, свист железа в воздухе, удары человеческих тел о дерево заполнили слух, запахи крови и страха бросились в голову. Бой, жаркий бой закипел на «Иоанне»!
Хелмегерд страшно, отрывисто расхохотался и пошёл вдоль по палубе, отбивая лёгким кинжалом нацеленные в него удары, рубя во все стороны тяжёлой шпагой. Чей-то клинок разодрал ему щёку – метили в глаз. Другой удар пришёлся по левой руке, и кинжал заскользил в пальцах. Но Хелмегерд отдавал долги на месте, и купцы, обливаясь кровью, падали на свой корабль, чтобы больше не подняться.
Светлоголовый безусый парень бросился на него слева, взмахнул шпагой, целясь в грудь, но, когда Хелмегерд принял клинок своим кинжалом, вдруг резко рубанул вниз, и рукоять кинжала не удержалась в скользкой от крови руке. Не прерывая движения, парень направил шпагу понизу, по ногам, но Хелмегерд взвился в воздух и в прыжке ударил соперника обеими ногами в живот, и тот, корчась, повалился у мачты. Приземляясь, он почувствовал какое-то движение у себя за спиной, и, поворачиваясь, выбросил вперёд шпагу, которая тут же косо вошла в чужую плоть.
Хелмегерд выдернул её из медленно падающего тела, занёс руку для очередного удара и обнаружил, что бить больше некого. Бой был окончен. Вокруг тяжело дышали его люди, на юте было пусто, на баке пираты добивали последнюю горстку купцов. Он повёл глазами, ещё не веря, что всё завершилось, ещё опьянённый битвой, и будто споткнулся, увидев среди покалеченных тел Буру.
Он лежал на спине, и его коричневая кожа стала красной от крови, всё ещё льющейся из глубоких ран, и даже смерть не стёрла с его лица удалого оскала белых зубов. Его ноги приминал чужой мёртвый матрос, а на сжатой в пальцах сабле ещё дышал, выпуская красные пузыри, богато одетый купец. Буру был отличным воином и славным пиратом, но здесь, на «Иоанне», один против многих, не превозмог.
Опустив шпагу, Хелмегерд пошёл к носу, туда, где звуки догорающей битвы сменились странным молчанием. По пути он нашёл и поднял свой окровавленный кинжал. Пот заливал глаза, мешая смотреть, и он сорвал с головы платок и вытер лицо.
– Хел, – бросился к нему по трапу Стеньга, но он уже увидел. Кот лежал на коленях у плачущего Бена, и его грудь была разворочена страшным ударом, а на лице по-прежнему лихо топорщились знаменитые кошачьи усы. Не будет он больше распевать по утрам на вахте свои матерные песни, не разведает все слухи в чужом порту, не промотает на берегу свою лишнюю долю добычи.
***
Таверна гудела, как растревоженный улей. Топот ног пляшущих заглушал пиликанье музыкантов, и сидящим рядом, чтобы услышать друг друга, приходилось орать в самые уши. Вытянутой руки не было видно из-за наполнивших низкое помещение клубов дыма. Возвратившаяся на берег команда «Акулы» праздновала успешную вылазку.
Мария резалась с пиратами в карты с таким азартом, будто на кону стояла по меньшей мере средних размеров колония. Накануне она всё спрашивала у Хелмегерда, что ей делать со своей кучей золота. Он, посмеиваясь в усы, посоветовал часть спустить на модную одежду и украшения, часть – на инкрустацию эфеса добытой ею в бою лёгкой шпаги, с которой она не расставалась, а остаток пропить и промотать, и она решила перейти сразу к заключительному пункту плана. Понятно было, что она за всю свою жизнь ещё не держала в руках и сотой доли того богатства, которое обрушилось на неё теперь.
Когда она трижды оцарапала клинком Хелмегерда в учебном бою, он, скрепя сердце, позволил ей принимать участие в набегах. Разумеется, он при этом держался в шаге от неё, готовый в любой момент вмешаться, но два своих боя она выдержала с блеском. Правда, после первого из них ночью он проснулся из-за тихих всхлипываний рядом.
– Если бы моя бедная матушка увидела меня и узнала, что я убиваю и граблю людей, – плакала в его объятьях Мария, превратившаяся из безрассудной пиратки в испуганную девчонку. – А ведь теперь мне прямая дорога в ад?
Хелмегерд не знал, что ей ответить, поэтому достал из своего рундука запылённую бутылку сладкого португальского вина, открыл и сунул ей в руки. Его самого подобные вопросы никогда не терзали. Его мать была счастлива, что на присылаемые старшим сыном деньги можно досыта есть самой и кормить младших детей, грозивших умереть с голоду после смерти отца. И если есть ад, был уверен Хелмегерд, то здесь, на земле, а не в загробном мире. Например, когда попадаешь в штиль в океане и призываешь шторм чёрными потрескавшимися губами, лёжа на раскалённой палубе в окружении распухших трупов своих друзей.
Это всё он и выложил Марии, потому что она, несмотря на вино и его трубку, настырно требовала ответа.
– Но матушка так пугала нас с братьями адом, – всхлипывала она ему в плечо, – и святой отец в храме, куда она водила нас…
– Здесь нет святого отца, – говорил он, гладя её по спутанным локонам, – и мать тебя не видит. Здесь есть дорогое вино, высокосортный табак, золотые слитки и твои собственные умелые руки, позволяющие тебе отнять всё это у тех, кто слабее, и взять себе. Ведь ты настоящая пиратка, тебе нравится рубить и резать, как и всем нам, это видно. Что будет после смерти – никто не знает наверняка, а здесь и сейчас можно жить богато и весело, а можно – бедно и плохо, и мало кому удаётся первое, но все к этому стремятся разными путями. А нам с тобой это удалось.
Она напилась в ту ночь так, что весь день не вставала с постели, но слова Хелмегерда успокоили её, и больше она не заговаривала об аде, даже после того, как в следующем бою прикончила беспомощного матроса, прижатого к палубе упавшей мачтой. Она не на шутку удивилась, когда накануне прибытия в порт поняла, что ей положена доля добычи, которую Хелмегерд с Питом ей и отмерили. И вот теперь без сожаления спускала своё золото в карты. На её тонкой загорелой руке сверкал перстень с крупным сапфиром, а длинную шею украшала нитка розового жемчуга – запоздалые свадебные подарки. Хелмегерд любовался ею исподтишка.
Тем вечером они без конца пили, пели, играли и плясали, а ночью, сжимая Марию в объятиях на мягкой постели под надёжной крышей – впервые за полтора месяца, – он спросил:
– Ну что, не тоскуешь по дому?
Она вздрогнула и крепче прижалась к нему, будто ища защиты. Её голос прозвучал из-под лёгкого одеяла еле слышно:
– Я каждый день благодарю судьбу, что уехала с Барбадоса.
– Почему? – спросил Хелмегерд спокойно, но тяжёлая кровь уже бросилась ему в голову. Вспомнилась сразу их первая встреча, и нотки отчаяния, которые послышались ему тогда в её смехе и которым он не придал значения, и поразивший его пыл, с которым она умоляла взять её на корабль…
– Потому что после смерти матушки мой отец… – прерывисто выдохнула она ещё тише, уткнувшись лбом ему в грудь, – когда братьев не было дома… напивался и… меня… я думала сначала, как в детстве… он…
