Текст книги "Танцуй, Целуй, Имей меня, Чудовище (СИ)"

Автор книги: Olivia N. Moonlight

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Целуй меня, Чудовище. Выверни мою гордость и моё сознание наизнанку.

Тот «я», что передо мной – не я, но моя искривлённая чьим-то развращённым разумом копия, моё отражение в одном из сотен зеркал этой залы. Отражение, что живёт своей собственной жизнью. Я не в силах постичь этого фокуса, как и того, как ты целиком переместился за блестящую грань, не оставив тела подле меня. Мой разум обдирают зеркальные осколки, отражая и переиначивая мои эмоции, переворачивая все чувства во мне, и под острыми гранями кровоточит моя растерявшаяся сущность. Я не в силах постичь, как может другой «я» подставлять себя под твои навязанные ласки, сам льнуть за новым поцелуем! Голова моя пылает, когда я безуспешно пытаюсь оторваться от зеркала, но картина в нём продолжает как ни в чём не бывало свой извращённый спектакль.

Вывернув меня наизнанку, поцелуй меня, Зверь.

Лучина паники в моей голове, в конце концов, прогорает, и я чудовищным усилием привожу свои мысли в отдалённое подобие порядка. Я заставляю себя смотреть на зеркальную сцену, раз уж это входит в условия сделки, не желая выдать тебе своей слабости. Покорно наблюдаю, как ты ласкаешь моё отражение, становясь смелее миг от мига. Прилагаю усилие, чтобы не отвернуться и брезгливо не дёрнуться, когда ты оглаживаешь призрак моей щеки костяшками сияющих пальцев. Но что это? Почудилось ли мне, или я и в самом деле ощутил это прикосновение? Нет. Невозможно. Никогда. Продолжая убеждать себя, провожаю взглядом твою белую длань, подобную ладье на непокорных крутых волнах, которая скользит по отражению моей напряжённой груди, спускается по животу, по бедру и к паху, накрывая мраморной пригоршней. Студёной испариной мой проступает ужас – Я… Это… Ощутил.

Вывернув мою природу наизнанку, поцелуй меня снова, Зверь.

Златая улыбка расцветает вокруг острой белоснежной эмали – ты понял, что добился своего. Нет, не твою кожу и твои прикосновения, я прочувствовал миг назад. Эмоции и ощущения моего отражения ядовитыми кинжалами пропороли остатки моей обороны. И ныне мне передаётся его томление. Его жажда ласк. Его неприкрытый бесстыжий восторг. Способ, которым зеркало внушает мне срам и сладость своего падения – загадка, против которой мой поверженный мозг всеми оставшимися силами пытается бунтовать. Это хуже, чем удушье, и в борьбе я иссыхаю скорее, чем если бы разом вскрылись все мои вены. Последний всполох бунта – и я решаю, что легче умереть, и пусть подавишься ты моей смертью.

Секунда после, как я сдался, и капля силы вдруг вернулась в моё тело. Ещё секунда, и ещё, и тут внезапно приторный поток слаще нектара хлынул свежими силами в моё тело, когда отражение полностью сдалось в твою власть, Чудовище.

Снова и снова взаимные поцелуи расцветают отравленными бутонами в зазеркалье, снова и снова блаженство порциями втекает в моё тело. Я крепчаю, подпитываемый флюидами наслаждения, что ты даришь моему отражению. Твои пальцы прогуливаются по моей коже с нежностью, подобной омовению водой из розовых лепестков, и хоть подобная издевательская нежность кажется мне тошнотворной, в груди от неё постепенно разливается волнение, будто вскипающей морской пены. Угадывая мои желания, ты переключаешься с приторно-мягкого на более будоражащий и жёсткий темп. Теперь от твоих отрывистых сильных касаний рук и губ колкие грозовые всполохи сверкают в каждой моей нервной клетке. В довершение, от твоих действий всё больше нарастает моё плотское возбуждение, что с вкусным матовым стуком жемчужин перекатывается внизу живота.

Я не могу определить, что кошмарнее: слабеть от бесплодной борьбы или восстанавливаться, роняя своё достоинство к твоим лапам. Простая солдатская смерть сейчас – заветная мечта. Но ты принудил меня изведать, как сладко можно отдаваться произволу твоей грубости. Как приятен может быть капкан твоих губ, как изощрённо нежны ладьи ладоней, как может всё моё тело содрогаться от предоргазменных судорог блаженства, если отпустить себя.

Я. Должен. Вырваться. Иначе я могу захотеть.

Моя ладонь лихорадочно порхает в воздухе, пока, в конце концов, не натыкается на нечто плоское и круглое. Замах, и диск в моих руках вдребезги разбивает зеркало на миллион хладных лоскутов, в каждом из которых отражается твой искажённый отчаянием оскал и лимонно-кислая улыбка. Улыбка жёлтой маски, которой ты прикрывал собственную издевательскую улыбку, и которой я разбил навеянный тобой морок. Сбегаю я навстречу соратнице и по дороге прихватываю поблескивающий закалённой сталью предмет, небрежно брошенный кем-то поверх одного из сундуков.

– Молли, ужель я слышу твоё приближение? Удачным был твой поход в подземелье башни?

– Удачным, хоть я с трудом дух перевожу. В подземелье, средь цепей и кандалов, я обнаружила сосуд. Вначале я приняла его за обычную бутыль, однако внутри оказался сжатый воздух. При ближайшем рассмотрении мне помнилось, что этот сосуд – символ респиратора. Джон, у Зверя астма. Если Скотланд-Ярд при задержании пустит газ, то его легко будет нейтрализовать…

– Всё ясно, Молли, и без продолжения. Беги, скорей из залы, где сотни зеркал в горячечном бреду мечут осколки, а пол заливают огненно-кровавые ошмётки агонизирующих свечей. Треснул купол башни, и солнечная труба единственного луча пробилась в этот ад. Беги к ней, Молли, спасайся и прощай. Я вернусь обратно или вдвоём с Шерлоком, иль в вечной паре с дубовым футляром. Беги!

Лишь только Башни тень без разумов-гостей осиротела,

Как тут же властная Рука прищёлкнула – и та сгорела.

Чертоги Разума. Слой третий. Близость с Чудовищем.

Вертятся цилиндры в Фонаре Волшебном.

Тени, словно дети, пляшут по стенáм.

Замирает вдруг движение –

Тень Балдахина замирает там.

– Один остался я у руля опустошённого дирижабля, лишённого ныне команды. Что же молчит вечный страж спокойствия Её Величества? Как же ваши неотвязные наставления, Майкрофт, или на этот раз вы поняли, что со мной они не нужны? О, нет, кажется, вы всё-таки предпочли оставить сухую безмолвную инструкцию. Вижу, как в клубах звёздно-голубой дымки формируются слова: «Одна улика. Ни шагу назад. Последняя капля миража, Джон». Излишне, Майкрофт, полёт мой уж не остановить. И хотя реальность тут переменчива, дирижабль этот доставит меня Чертогам моего пленённого друга, мёртвым или живым.

В третий раз наблюдаю на одинокой горе очертания пристанища Чудовища. Ни дворцов, ни башен не осталось и в помине, всё облетело, словно шелуха. Лишь стены единственной комнаты, колеблющиеся в меланхоличном мареве. Ступаю из деревянной кабины дирижабля в это зыбкое, словно пустынный мираж, строение и различаю впереди полупрозрачную струящуюся ткань высокого балдахина, занавешивающего колоссальное ложе. На сей раз ни пиршественных залов, ни зеркальных гостиных – вообще ничего, хоть отдалённо напоминающего декорации. Сквозь призрачные стены угадывается звёздно-голубой туман, и прежняя бело-чёрная крылатая тень. Я высвобожу тебя, друг мой, хоть бы и цена этого оказалась выше жизни. Не трудно угадать, что включит в себя третья часть сорванной Сделки с Чудовищем. Однако теперь и у меня есть свой аргумент, который я втайне успел схватить в зеркальной гостиной за миг до обрушения. Кинжал, которым я перережу Зверю горло. Сработает ли это здесь, в царстве разумов, не знаю, но теперь, когда нет поблизости команды, и не стоит тревожиться за жизни их, я готов пойти на риск.

Да, Чудовище, чей тёмный профиль я уже угадываю за струями ткани, ты об этом не подозреваешь. Ты изменился вновь. Пропали все символы твоей мощи, осталось лишь, кажется, нагое тело гармоничного сложенья и кольца смоляных волос, сменившие рога. Не кубок и не маску ты на сей раз теребишь в руках, но нечто небольшое, очертаниями напоминающее изгибы женского тела. Тонким перстом ты касаешься предмета, и томный звук прокатывается в мареве. Словно звон металла, усиленный деревом. Словно тонкий вздох струны, отражённый декой. Скрипка.

Простая нота, однако, впитав её, мне становится не по себе. Душу мелкими птичьими когтями скребёт странное ощущение, что здесь кроется подвох. Звучит до горечи смешно, ведь козни подстерегали нас с самой первой секунды путешествия, но нечто совершенно иное жгуче тревожит меня сейчас. Что я упустил во всех наших встречах с тобой, Зверь? В голове плывёт туман, и стая подозрений вгрызается в душу с новой хваткой – впервые я внезапно задумался обо всей нелепости нашей вылазки в пристанище разумов. Целью нашей было добыть воспоминания об уликах из Чертогов Разума Шерлока, но они каким-то образом в строгом порядке обнаружились в твоей голове, Зверь. Да и вообще к чему тебе допускать нас в свой разум? И почему Майкрофт, столь упорно настаивающий на продолжении путешествия, не произнёс ни единого слова тревоги о сгинувшем брате? И, наконец, для чего тебе понадобилась эта нелепая Сделка, выглядевшая как тривиальное домогательство? Не легче ль было бы тебе просто убить всех нас разом, защищая себя и не рискуя? Однако тебе понадобилось устроить напыщенный спектакль, устроенный будто лишь для того… того, чтобы… соблазнить меня?

Нет, не может быть, меня, должно быть, сжирает паранойя! К чему тебе я, сломленное войной бесполезное существо, более не воин и не врач? К чему ты встречал меня с плотоядной улыбкой вкруг клыков, приветствуя с кубком, маской иль музыкальным инструментом…?

Кубком из человеческого черепа…

Маской с жёлтым шутовско-улыбающимся лицом…

И скрипкой…

Стальная стрела догадки пронзает моё сердце. Всё это время я пытался вызволить тебя, мой единственный друг, из лап несуществующего Зверя. И всё это время ты находился подле меня, смеясь мне в лицо. Как я не осознал этого раньше, видя все эти знаки из того уютного угла на Бейкер-стрит, где вновь закипела моя жизнь и, похоже, закончилась она там же. Теперь глаза мои открыты, чтобы узреть твою чёрную изнанку.

Всё путешествие – фарс, лишь декорации для моего падения.

Угроза Лондону – пустая выдумка.

Чудовище – лишь гнусная маска для тебя, мой бывший единственный друг.

Одна лишь вещь остаётся для меня покрытой мраком – коль, если захотел ты, Шерлок, растерзать моё достоинство и моё тело, не легче ль было сделать это в каком-нибудь углу безлюдном? Среди глухонемых стен, которые б никому не рассказали о тех придушенных содроганиях никчёмного мужа без родни, что видели и слышали они? А братец твой замёл бы все следы, истирая из памяти общества само моё существование. О, хотя нет, теперь я понимаю – двум Умам, как ваши, нужна была изощрённая Игра, чтобы развлечься всласть. И понимаю также, что из Чертогов Разума мне не уйти. Вы заперли меня надёжно. Ты ожидаешь, Шерлок, что я пойду на заключительную часть Сделки? Да, я на неё пойду, но не из-за тупика, в который вы меня ввели. Моя меланхолия иссушила меня, и я устал бороться с ней. Я бы мог покончить с собой в любой момент и выбраться отсюда в мир иной, однако я вдруг тоже полюбил спектакли. Уж если уходить, так под звон фанфар, изведав неизведанное доныне, вкусив сполна всего того блаженства, что было мне обещано в зеркальной комнате. Да, я стану твоим, а после, как и задумал, пущу кинжалом кровь из твоего и своего горла.

Я приближаюсь к балдахину, где, в укромном сумрачном пространстве за тяжёлым водопадом ткани, схоронились последние осколки твоих красок, Шерлок. «Последняя капля миража», последняя капля лжи, коей ты поил меня, мой вероломный друг. Я не вздрагиваю от удивления, когда ты, нагой и отчуждённый, предстаёшь передо мной без мишуры, таким, каким я помнил тебя в реальности. И говоришь единственное…

– Догадался?

– Да.

И я иду к тебе.

Изнасилуй меня, мой друг. Овладей моим ртом.

Я взбираюсь на край огромного ложа, и следую за тобой под водопад ткани … нет, не на простыни, но на укромную лесную поляну. Крохотный целый мир, полный твоих сочных красок, остался от разрушенного дворца и горной бездны, и сейчас он принял подобное причудливое обличье. Выпуклые стволы древних дубов и кедров высятся из шоколадно-коричневой земли, окружая поляну, а над ними раскинул кружево кроны, словно столп мира, колоссальное камфорное дерево*. Еле пробирающееся сюда полуденное солнце дарит атласу листвы оттенок охры. Ведомый тобой, вероломным другом, я вступаю в твоё крохотное царство, готовый, наконец, отдаться на произвол твоей грубости сполна. Теперь мне нет смысла задаваться приевшимся вопросом, однако он всё же в дань новой привычке вертится у меня в голове. Неужель тебе подобная Сделка доставляет удовольствие? Что до меня, то я уверен – мне, да!

Я знаю, что не хочу этого, потому что моя природа не потерпит твоей власти. Но также твёрдо знаю, что какая-то тёмная часть меня хочет. Поэтому моя просьба и не противоречива. Ты вздёргиваешь моё лицо к себе за подбородок, и я дарю тебе последний глоток себя – отчаянный привкус моей звёздно-голубой меланхолии. Сил у моей души осталось не так уж много, и ты запросто можешь осушить меня до дна. До самого дна. Похоже, что ты намерен так и поступить, потому что движения наших губ и языков трудно назвать простым поцелуем.

Мы настолько увлеклись, что от недостатка кислорода нас качает: ступни топчут упругие травяные стебли, а пальцы в эйфории шарят в пространстве, хватая и бездумно сминая сочные бусины ягод на ветке. Спелая кровь древа каплет с пальцев, когда ты берёшь мой рот своим, иначе не скажешь. Я чувствую, что вкус твоих губ стал иным с нашего последнего поцелуя: теперь это терпкая вишня в коньяке, чей привкус дерёт горло жаждой новых ласк. Если ты вновь надеешься таким образом опоить меня, но теперь это излишне. А, возможно, ты сам желаешь упиться мной допьяна, низвергнув меня до самых иссушённых глубин подчинения. Цвет твоих глаз также подвергся метаморфозам: масло луны сменила непоколебимая зелень сияния жестокого севера. Теперь, когда ты заламываешь мне руку за спину, до хруста сплетая наши пальцы вместе, глаза твои обрели истинную суть. Свободной рукой ты рвёшь на мне ворот рубашки, и я понимаю намёк. Когда оба наших тела наги и открыты, словно беззащитный мягкий луб, с которого стальным топором содрали кору, мы, измотанные поцелуем, валимся наземь. Точнее, ты опрокидываешь меня спиной на покрывало комковатой почвы и низкой упругой травы и, подхватив за ноги, рывком притягиваешь к себе. Но стоит тебе только пригвоздить меня собственным весом, как мои инстинкты начинают действовать быстрее разума и сердца. Я порываюсь выпростать руки и перевернуть тебя, чтобы подмять уже под себя, и в этот миг травяные щупальца туго оплетают мои запястья. Запоздало вижу глумливый самодовольный изгиб вишнёвых губ, с которых только что слетел шорох тихого приказа своему миру. Теперь я полностью в твоей власти.

Овладев моим ртом, изнасилуй меня ещё, мой друг.

Твой жгучий язык проходится по моим натянутым мышцам груди и живота, сдвигаясь всё ниже и ниже. Словно сотни червонных жал солнца, твой рот ласкает и дразнит мою восставшую плоть. Ты забрасываешь мои ноги на свои плечи, поглощая меня в свой огонь до самого жерла твоего горла. Вскоре жар становится настолько невыносимым, что я буквально вижу объявший нас прозрачный огонь, который лижет и прикусывает соски и кожу, словно вскрывая её острыми ощущениями до розовой мякоти плоти.

Наконец, ты выпускаешь меня, оставляя на моём паху сверкающую паутину слюны, и седлаешь, словно бес грешника. Твоя отяжелевшая мужественность лежит на моей, и есть в этом нечто совершенно иное, отличное от любого моего предыдущего любовного опыта – нечто абсолютно мужское. Краем глаза я вдруг с изумлением отмечаю, что сквозь иллюзорные мшистые кочки просвечивает дань, оставленная земле человеческими поколениями. Тут и там заметен металлический блеск старинных кубков, цепей, корон, доспехов и мечей павших воинов и многое другое. Так и наши фаллосы кажутся мне твёрдыми и крепкими, словно платина, и налитыми весом возбуждения, словно золото, тяжелейший из всех металлов. Ты двигаешься, скользя и покачиваясь на мне, и я поддаю бёдрами навстречу, сгребая в кулаках травяные путы. Мы полируем друг о друга своё возбуждение, шлифуем свои мужские плоти до боли, до эйфории, до металлического блеска экстаза в чреслах.

Однако подобных ласк тебе, как и мне, дьявольски мало. Потому всполох зудящей неудовлетворённости срывает тебя вверх с меня, и вот ты уже навис надо мной на четвереньках валетом. Твой рот вновь жадно берёт в узники мою плоть, над моим же лицом покачивается мой будущий «смертный» приговор.

Всё же личина Чудовища истёрлась с тебя не до конца, оставив единственный, но весомый отпечаток. Возможно, что страх усугубляет моё восприятие твоих размеров, естество твоё и вправду подобно тому могучему первородному древу, под чьей сенью скрыта поляна и остальные мощные дубы и кедры, казавшиеся на его фоне лишь муравьями. Травяные путы ослабляются, давая моим рукам немного свободы. И я поддерживаю ладонью могучий ствол, овитый рельефом вен, будто питающими взбухшими корнями, и послушно размыкаю губы. Ты немедленно вдавливаешь кончик крепкого члена в мой рот, и, едва почуяв его влагу, начинаешь рывками вталкивать его в меня. Я пытаюсь осилить колоссальный объём и дать тебе хотя бы крохи того огня, каким ты щедро одариваешь меня внизу.

Овладев моими губами, языком и горлом, изнасилуй меня снова, мой единственный друг.

Забываясь, окунаясь с головой в эту противоестественную для меня ласку, я в благодарность пытаюсь ублажить как можно больше тебя. Я то оплетаю языком твой член, а то зарываюсь лицом между молочно-белых ягодиц с редкими чёрными волосками и толкаюсь языком внутрь, вылизывая жаркую узкую выстилку, словно изнанку вулкана. Ты также теряешь голову и, когда я в очередной раз принимаю меж губ твою плоть, захлёбываешься в животном рокоте и начинаешь всаживаться в меня, забивая стволом моё горло, так что я давлюсь в лихорадочных глотках. Вновь и вновь ты понуждаешь меня взять глубже, пока мои челюсть и горло уже не обметали стежки боли. Однако и о моих чреслах ты не забываешь. Твои пальцы, губы и язык находятся везде. Они обжигают, ныряют и раскрывают, подготавливая меня в сладком предвкушении.

В конце концов, прелюдии заканчиваются. Ты разворачиваешься, в последний раз выжигаешь языком полосу на моей вывернутой связанной руке, припечатываешь губами грудь и оседаешь меж моих ног. Оковы из трав вновь ужесточают хватку, и я отчаянно цепляюсь за них, набивая под ногти землю, будто это может мне хоть как-то помочь. Молнией сверкает твой плотоядный оскал, и в следующую секунду я, упёршись подбородком в грудь, лицезрею, как ты направляешь себя в меня. Я чувствую неумолимое давление твоей огромной плоти у самого входа, и эти попытки представляются мне сравнимыми с тем, как если бы древо пыталось врасти могучими корнями в крохотный глиняный горшок.

Жемчужный предъэякулянт частично смягчает твой первый толчок. Ты просто вминаешься, головкой давя на промежность, и мои мышцы расходятся под давлением. Ощущения при этом колеблются на тонком лезвие между терпением и мукой, захлёстывая меня до такой степени, что я не в состоянии разобрать, внутри ты уже или только притираешься. Однако вскоре единственный твой ослепительно резкий рывок в моё нутро приводит меня в чувство. Мой вопль из измученного горла разносится вместе со свистом ветра в кронах и дуплах, а пятки непроизвольно пропахивают в почве две борозды – отражение моих судорог.

Я лежу лопатками на осклизлой земле с раскинутыми ногами, только чтобы моё нутро могло обеспечить тебе нужные условия для твоего удовольствия. Я – сосуд с подходящей температурой и трением, в который ты всё равно прорвался, даже я не в состоянии тебя осилить.

Ты упрямо продолжаешь вставлять себя в узкий проход, и я сквозь мучительную муть перед глазами вижу росу пота, что проступила на твоём высоком напряжённом лбу. Нутро горит так, будто член твой натёрт жгучим растительным ядом, и, в конце концов, я начинаю напоминать себе шар нашего дирижабля, который готов даже от крохотной лишней порции газа вот-вот взорваться (а ведь это ещё далеко не весь ты!). Но как раз тогда ты приостанавливаешься и, постепенно идя на попятный, вырываешься из тесной ловушки моей плоти с тяжёлым хрипом на устах. Ты начинаешь вновь массировать мой вход пальцами, разминать и раскрывать, разводя ягодицы всё больше стороны. А затем ты вновь, положив на свой ствол палец, устремляешься в меня. На этот раз выходит чуть глубже и менее мучительно, однако всё равно добрые две трети тебя всё ещё снаружи. Пока что, остановившись на этой длине, ты ритмично вырываешься и ввинчиваешься внутрь, и с моих губ теперь вместо воя раненого зверя слетают приглушённо-мелодичные стоны, какие издают хрупкие ветки в унисон порывистым толчкам ветра. Запрокинув голову, сотрясаемый, пришпиленный тобой, я вижу, как качается мох на древесной коре перед моими глазами – к небу и к земле, к небу и к земле…

Однако где-то после десятков двух толчков тебе надоедает довольствоваться малым. Ты рвано покидаешь моё нутро и раздражённо переворачиваешь меня на живот. Лесные шорохи испуганно примолкают, и мне грезится, что пришёл тот миг, когда ты, наконец, погрузишься весь и доведёшь напором своим до смерти. А моим ладоням даже не дотянуться до приготовленного клинка, чтобы ответить тебе тем же. Однако через мгновение оказывается, что пока в клинке нет необходимости. Шелест облегчения сквозит в моём дыхании. Ты не разрываешь меня, а, напротив, сдвигаешь мои ноги вместе и плотно стискиваешь мои ягодицы, формируя мягкий капкан из моего тела. А затем проникаешь вновь ровно настолько, насколько мог и в предыдущий раз. Я начинаю догадываться о твоей задумке и с облегчением роняю лоб на скрещенные запястья, отдаваясь ей. Самая чувствительная часть твоего естества теперь находится внутри, в моей горячей тесноте, а остальное зажато между податливой мякотью ягодиц и бёдер, чтобы компенсировать ощущения.

Ты пощадил меня, я чувствую твою милость с каждым твоим толчком, заставляющим меня выгибать голову вверх, где пляшут сквозь листву небесные блики. Свет понемногу заполняет моё тело, и часть меня начинает стремиться к солнцу и воздушной лёгкости, несмотря на ощущение пришпиленности из-за твоего члена во мне. Аромат солнечной пыльцы забирается в нос, понуждая сознание мелко вспыхивать, а тело – подаваться навстречу за очередной призрачной порцией лёгкости.

Я лишь немного приноравливаюсь к этой роли солнечного маятника, раскачиваемый тобой всё быстрее, пока твои сумасбродные всё крепчающие и убыстряющиеся рывки не сливаются в сияющую реку, и на пике твоего золотого водоворота огненная лава затопляет меня внутри.

Изнасилуй меня, мой друг. Используй мою плоть.

Когда лава твоего экстаза схлынула, я открываю глаза. Огонь оргазма выжег весь мир в балдахине до белого полотна. Но когда пепел развеивается, в расплывчато-пастельном мареве начинают проступать размытые очертания невысокой мачты, одинокого паруса над головой и волн за деревянными бортами. Выходит, даже в уцелевшем островке твоих Чертогов есть свои слои, и когда земля прогорела, как временно прогорел и ты, текучее море заполонило всё.

Но как бы умиротворённо не скользил наш парусник, во мне стучит корабельной качкой растравленное возбуждение и неудовлетворённость. Путы более не сдерживают моих рук, и я спешу обласкать твой белый стан, утягивая к себе и намекая на свои желания. Ты с ленивой томностью откликаешься, размякший после извержения своих сил. Колыхания молочно-пенных волн мелькают за бортом в тихом утреннем туманном море. Я лежу по-прежнему на спине, только теперь вместо комковатой хладной почвы кожу согревает золотистый песок. Я уже не пытаюсь понять, каким образом пляж заполнил дно судна. В твоих Чертогах Разума возможно всё. Томные незабываемые поцелуи и ласки овевают нас, каждый раз немного другие, словно никогда не повторяющие свои очертания волны.

При очередном колыхании парусника на волнах ты выплываешь из моих рук, как бы ни пытался я тебя удержать, и вновь седлаешь меня… но теперь уже спиной ко мне, покачиваясь и притираясь к моим бёдрам. Сплю ли я, или безумие, наконец, сотворило со мной своё дело? Неужели ты даешь мне такую милость? Ты уступаешь мне себя? Но потому, как твоё лоно меж ягодиц жарко печёт мою колом стоящую плоть, я понимаю, что мне не причудилось. В предутреннем морском мареве проходит подготовка, так что от волнения я не запоминаю ни одной детали.

И вот, наконец, я спешу помочь тебе, когда ты с плавностью, присущей только таинственным морским созданиям, опускаешься на меня, изгибаясь и легко принимая меня в себя. Низкий хриплый шёпот пены вырывается из твоего горла, я же восторженно вторю глубинному гулу раковин. Я не смел о таком и мечтать. Я слежу за движениями твоей изящно изогнутой спины, нежной и белоснежной, будто суфле, когда ты размеренно, привыкая, то поглощаешь, то выпускаешь на волю мой член. Пробивающееся блики утреннего солнца играют в каплях пота на твоей коже, из-за чего ты кажешься сияющим изнутри, будто чистой воды горный хрусталь. Будто бы и не осталось и следа от той демонической сущности, что восседала на мне верхом на лесной поляне. Сейчас мне грезится, что меж твоих лопаток вот-вот прорежутся крылья, хоть я и знаю твою тёмную душу. В тебе трепещет грация воздушного рассвета, и ты легко порхаешь вверх и вниз на моей плоти, мой падший ангел. Внутри ты подобен нераспустившемуся диковинному морскому цветку, и обтекаешь меня трепещущими стенками до головокружения славно. В особенности, когда ты внезапно меняешь тактику и вместо вертикальных движений совершаешь тазом несколько до одури тягучих круговых движений, так, что мне совершенно вышибает рассудок, и, в довершение всего, ты с блаженной одышкой на развратно-прекрасных губах оборачиваешь ко мне лицо, замираешь и взмахом ресниц приглашаешь действовать самому.

Использовав мою плоть, изнасилуй меня ещё, мой друг.

Меня не требуется просить дважды. Морской ветер крепчает, и небо над нами густеет подобно моему скопившемуся возбуждению. И точно также, подобно тому, как наша одинокая мачта взлетает на крутых волнах, вонзаясь в предгрозовую темнеющую высь, я ввинчиваюсь в тебя с новым запасом проснувшихся во мне сил. Я долблюсь в тебя, отрывисто и мощно вскидывая свои бёдра вверх со всей энергией и страстью, на которую способен. Ты же упиваешься моим огнём, моими соками и жизненными силами. Ты вновь опустошаешь меня, загоняешь как лошадь, насыщаешься моим наслаждением, мной внутри себя, и в то же время щедро одариваешь и меня.

Вымотавшись от этой гонки, ты доверчиво откидываешься спиной на мою грудь, словно обрушиваясь с небес удовольствия, мой усталый падший ангел. Я подхватываю тебя и укладываю животом на всё ещё тёплый золотистый песок. Торопливо утыкаюсь своей ненасытной плотью в растревоженное кольцо мышц и жадно пронзаю тебя вновь, продолжая иметь тебя уже в своём ритме. Пружиня на руках, я тараню тебя, резко двигая тазом, а ты лишь выгибаешься на животе и сильнее выставляешь напоказ свои прекрасные полушария ягодиц, будто высеченные из лунного камня. Я наношу быстрые и частые удары бёдрами о них, почти не покидая тебя, почти весь оставаясь внутри. Потому что даже на секунду я боюсь покинуть эту сказку, чтобы не задохнуться вне тебя.

Использовав мой ствол, мою влагу и моё семя, изнасилуй меня снова, мой единственный друг.

Когда мышцы моего тела уже начинает сводить тяжесть усталости, а ногу внезапно скручивает болезненная судорога, я с досадой понимаю, что надо либо идти на финиш прямо сейчас, либо перейти на расслабляющий ритм, чтобы повременить с развязкой. Ах, как бы мне хотелось ещё вкусить твоей податливости, твоего шелковистого гостеприимного и одновременно тугого нутра, как бы хотелось иметь тебя бесконечно… Держась на трясущихся руках, я дрязняще повожу тазом в стороны, а потом с наслаждением прохожусь в тебе по всей своей длине, ныряя в тебя до самого упора.

Я приостанавливаюсь и медленно качаю бёдрами назад-вперёд, вначале полностью выходя, оставляя внутри лишь головку, а затем вставляя себя до самого упора. Ты протяжно удовлетворённо стенаешь, закусывая от невыносимо сильных ощущений ладонь, мой охотно распластанный подо мной ангел. Я нагибаюсь, оставляю на твоей спине след своих пересохших губ… а затем вновь резко возвращаюсь к сумасшедшей гонке ударов на последнем предсмертном дыхании.

Штормовое небо мечет дикие молнии в моих чреслах, что с бешеной мощью пронзают твоё нутро. Оно же подобно нежному нераспустившемуся бутону, так же неодолимо рвётся раскрыться навстречу мне. Твой аромат затопляет мой рассудок, небесные литавры грома рокочут в ушах и, впиваясь в твои бёдра мёртвой хваткой утопленника, я сдаюсь во власть оргазма, что поражает меня внезапно и до самого естества, как нож у горла, как гроза в бесприютном грохочущем море…

Изнасилуй меня, мой друг. Вторгайся в моё нутро.

В пустоте мира на горизонте забрезжил последний зелёный луч заката, заставляющий лениво дрогнуть мои ресницы. Словно одинокий парус, павший в сражении с бурей, но успевший исполнить свою миссию, я истреплен и полностью сыт. Отзвуки прогремевшего блаженства ветхой бахромой колыхаются в теле, и в абсолютной истоме не хочется даже насладиться видом этого луча. Говорят, кто узрит зелёный луч на закате светила, того ждёт вечная удача. Мне же удача уже показала свои клыки, когда я столь “удачно” избрал в соседи и спутники тебя.

Я чувствую, как твои ласковые подрагивающие руки укладывают меня на нечто колко-твёрдое. Нехотя размыкая один глаз, я наблюдаю, наконец, последний слой твоих Чертогов, когда с них содрали и кружева лесов, и полотно океанов, и влажное тело почвы. Обнажённый камень, затвердевшие, клокотавшие когда-то, соки земли нас окружают – мы в самом жерле планеты, в её каменном горящем сердце. Мы там, где пасти глубоких пещер оскаливаются зубьями сталактитов и сталагмитов, где под невероятным прессом рождаются драгоценные камни и где умирают горы. В противовес колким касаниям камня твои язык и губы мягки и трепетно-нетерпеливы. Ты порхаешь по моим скулам, лбу, шее, плечам, выступам рёбер, бёдрам, коленям и ступням – ты охаживаешь похотливой слюной с ног до головы всё моё расслабленное тело. Ты опаляешь мою кожу заклинательским шёпотом, приговаривая, кожа моя сочится медовым оттенком янтаря, а отблески пота горят бусинами рыжей яшмы. В памяти теряется момент, когда я, то ли своими силами, то ли с помощью твоего сладострастного напора подымаюсь и вновь поворачиваюсь к тебе тылом.