Текст книги "P.S. С любовью, Марлен (СИ)"

Автор книги: Missis Stranger

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

22.

22.

Я честно пыталась держаться от Эрнеста подальше, стараясь свести наше общение до минимума.Но в его присутствии я всё равно была, как натянутая струна.Каждый его взгляд, каждое слово, даже случайное прикосновение заставляли меня вздрагивать.

Его присутствие заполняло пространство, и я, словно путник в пустыне, тянулась к нему, не в силах сопротивляться. Он был как магнит, притягивающий меня, несмотря на все мои попытки бороться с этим чувством.

Я старалась быть холодной, отстранённой, но это было бесполезно.Рядом с ним я теряла контроль над собой, и это пугало больше всего. Казалось, он видит меня насквозь, знает каждую мою слабость, каждую мысль, которую я так тщательно пыталась от него скрыть.

Часто я ловила себя на том, что жду встречи с ним, несмотря на все свои обещания держаться подальше. Это было как игра с огнём, где я знала, что обожгусь, но не могла остановиться.Эрнест стал для меня одновременно и опасностью, и навязчивой потребностью, от которой я не находила спасения.

Я пыталась убедить себя, что это просто мимолётное увлечение, что я смогу взять себя в руки и забыть его. Но каждый раз, когда наши взгляды встречались, я понимала, что это ложь. Эрнест был не просто человеком – он был испытанием, которое я не могла пройти.

Его улыбка, такая лёгкая и уверенная, разбивала всю мою защиту, оставляя меня безоружной перед его обаянием.Иногда мне казалось, что он делает это намеренно – играет со мной, как с куклой, зная, что я не смогу противиться. Но даже если это было так, я всё равно каждый раз попадалась как рыбка на крючок.

Его присутствие становилось для меня как наркотик, от которого невозможно отказаться, даже зная, что он разрушает. Чем больше я получала, тем больше хотела.Изредка я ловила себя на мысли, что хочу, чтобы всё закончилось, но каждый раз, когда он был рядом, я понимала, что не готова отпустить.

Он был как шторм, внезапный и неудержимый, сметающий все на своем пути.Я чувствовала, как теряю почву под ногами, как привычный мир рушится, уступая место чему-то новому, неизведанному.

И, несмотря на страх, я шла вперед. Он стал моей навязчивой идеей.Я знала, что это опасно, что рано или поздно всё закончится болью, но это знание не помогало.

Мы не переходили границ дозволенного, он знал, что я принадлежу другому, что у меня дочь, семья и это приносило ему боль.Я видела, как он страдает, как борется с собой, но продолжала приходить, потому что его боль стала частью моей.Я ненавидела себя за это, но продолжала потакать этой своей слабости. Он стал моей слабостью.

Моя дочь, муж, дом, оставалось в стороне, словно в параллельной реальности, всё это казалось далёким, когда он был рядом.Я старалась быть хорошей матерью, женой, но внутри меня всё больше разрасталась пустота, которую я пыталась заполнить им.

Я знала, что это неправильно, что рано или поздно придётся выбирать, но пока я просто шла вперёд, не думая о последствиях.Каждая встреча была как последняя, но я знала, что это не так. Мы оба были заложниками этой ситуации, но никто из нас не хотел искать выход.

23.

23.

А потом началась война.Мы не знали, чем это обернётся для всех нас, но Джон говорил, что ничего хорошего ждать не стоит.Его слова звучали как приговор, но мы всё ещё надеялись, что он ошибается.

Первые дни прошли в хаосе, это было похоже на дурной сон. Тревожные сводки новостей по радио, страх на лицах людей, всё это сливалось в одно сплошное ощущение безысходности.

Через пару месяцев начались перебои с электричеством, и город погрузился в полумрак по вечерам. Мы сидели в темноте, прислушиваясь к каждому шороху за окном.Мы пытались держаться вместе, но каждый день приносил новые испытания.

Однажды вечером муж задержался на работе и я возвращалась домой одна.Сумерки только начинали опускаться окрашивая небо в мягкие оттенки сиреневого и оранжевого. Вечерний воздух был наполнен ароматом цветущих лип, который смешивался с легкой прохладой, спускающейся с неба.

Улицы постепенно пустели, лишь изредка мелькали силуэты прохожих, торопившихся домой.Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и редким щебетанием птиц, создавала ощущение умиротворения. Казалось, время замедлило свой бег, позволяя насладиться этим мгновением.

Я шла, наслаждаясь спокойствием и свежестью вечера, но в глубине души чувствовала легкое беспокойство.Вдруг из-за угла показалась тень, и я невольно замедлила шаг. Сердце забилось чаще, но я старалась сохранять хладнокровие.

Тень приблизилась, и я узнала силуэт Эрнеста.– Ты с ума сошел? Нас же могут увидеть-прошипела я, оглядываясь по сторонам и чувствуя, как моя тревога сменяется радостью от встречи.Мужчина шагнул ближе, и я почувствовала тепло его дыхания на своей коже.

– Прости, мне пришлось рискнуть, я не мог уехать не попрощавшись, произнёс он, обнимая меня за плечи.Я нахмурилась:– Уехать? Куда? О чём ты говоришь?– Марлен, меня забирают на фронт.Я замерла, словно время остановилось. Его слова прозвучали как гром среди ясного неба.

Сердце сжалось, а в горле застрял ком.– На фронт? – прошептала я, едва слышно, – Но ведь война только началась…Он кивнул, его глаза были полны решимости, но в них читалась и тревога.– Я знаю, что это неожиданно, но у меня нет выбора, – Его голос дрогнул, – Я должен идти.

Я почувствовала, как слезы подступают к глазам, но сжала зубы, стараясь не показать слабость.– Ты обещаешь вернуться? – спросила я, глядя ему прямо в глаза.Эрнест улыбнулся, но в этой улыбке было больше грусти, чем радости.

– Обещаю, – прошептал он, прижимая меня к себе, – Ты только жди меня, Марлен.Я кивнула, сжимая его руку, словно боясь, что он исчезнет прямо сейчас. Ветер трепал его волосы, и я запомнила этот момент – его тепло, его запах, его голос.– Я буду ждать, – сказала я, чувствуя, как сердце разрывается на части. – Всегда.

– Ты же знаешь, как это важно для меня, – прошептал он, – Я не прошу многого, – продолжил он, его голос стал мягче, почти шёпотом. – Просто пиши мне, Марлен, пиши каждый день, обо всём. Не забывай обо мне.

– Хорошо, – наконец выдохнула я.Он не говорил о своих чувствах, но я ощущала их в каждом жесте, в каждом слове.– Ты не представляешь, как долго я ждал этого момента, – прошептал он, рывком притянув меня к себе и накрывая мои дрожащие губы своими и я позволила ему это.Первый наш поцелуй с привкусом моих слёз и отчаяния...

24.

24.

А дальше потянулись серые будни, наполненные тревогой и ожиданием вестей.Письма с фронта стали единственной радостью, разбавляющей монотонность жизни.

Каждое послание, написанное неровным почерком, было сокровищем, которое я перечитывала десятки раз, впитывая каждое слово, каждую строчку. В них звучали надежда и тоска, любовь и страх, но главное – обещание вернуться.

Но бумага не могла передать тепло его рук, а чернила – биение его сердца. И всё же эти строки были единственной нитью, связывающей меня с ним.Дни сливались в недели, недели в месяцы. Время тянулось медленно, как густая смола, но вести приходили редко.

Каждое молчание становилось для меня пыткой. В такие дни моё сердце сжималось от тревоги за него.Я ловила себя на том, что считаю часы, минуты, секунды, будто это могло приблизить его возвращение.Я писала ему в ответ, писала каждый день, как он и просил.

По ночам я просыпалась от тревожных снов, в которых он звал меня, но я не могла его найти. Проснувшись, я долго лежала в темноте, прислушиваясь к тишине, которая казалась зловещей. Где-то там, за горизонтом, он боролся за что-то важное, а я оставалась здесь, беспомощная, сжимая в руках пустоту.

А потом заболела моя девочка.И к моему беспокойству за Эрнеста прибавился дикий страх за дочь.Врачей не хватало, лекарств не хватало, даже с водой начались перебои.Каждый день я боролась с отчаянием, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы облегчить её страдания.

Температура не спадала, а её слабый голос, зовущий меня, разрывал сердце.Я сидела у кровати, держа её горячую руку, и шептала слова утешения, которые сама едва ли могла принять.Мы с Джоном не отходили от неё, но этого было слишком мало.Болезнь прогрессировала, словно сжирая её изнутри.Впервые в жизни мы чувствовали себя такими беспомощными.

Время текло медленно, каждая минута растягивалась в вечность. Её дыхание становилось всё тише, а взгляд – всё дальше, будто она уже видела что-то за пределами этой комнаты. Я сжимала её руку сильнее, как будто могла удержать её здесь, в этом мире, силой одной лишь своей любви. Но я знала, что это невозможно.

Джон стоял у окна, его плечи были напряжены, а лицо скрыто тенью. Он не плакал, но я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки, как будто он пытался сдержать боль, которая рвалась наружу. Мы оба понимали, что теряем её, и это знание было тяжелее любого груза.

До последнего своего вздоха я помнила тот миг, когда она ушла. Её маленькая ладошка стала безвольной в моей руке, а мир вокруг потерял свои краски.Я сидела рядом, сжимая её пальцы, будто пытаясь вернуть хоть каплю тепла, в её хрупкое тельце.Моё сердце, казалось, остановилось в тот момент, когда её дыхание прервалось.

Я смотрела на её лицо, такое спокойное, будто она просто уснула, но знала, что это сон, из которого не проснуться. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь моими сдавленными рыданиями.Я не могла поверить, что её больше нет. Казалось, ещё вчера она бегала по дому, смеялась, обнимала меня своими тонкими ручками.

Теперь же остались только воспоминания, которые жгли изнутри, как раскалённые угли.Никто никогда не сможет понять ту боль, что испытывает мать, потеряв своё единственное дитя. Я знала, что теперь мне придётся жить с этой болью, нести её в себе, как вечный груз до конца моих дней.

25.

25.

Я не знала, как можно пережить эту потерю.У меня словно вырвали с корнем сердце и душу, и теперь всё внутри адски болело и кровоточило.Я то слонялась, как приведение по городу, не зная куда себя деть, то металась в четырех стенах, как зверь запертый в клетке.

Всё вокруг напоминало мне о дочери и я не могла справиться с этой болью, что раздирала меня на куски.Каждое утро я просыпалась с надеждой, что это всего лишь кошмар, и, открыв глаза, я увижу её улыбающееся лицо. Но реальность встречала меня холодной пустотой, и от этого мне становилось ещё больнее.

Я пыталась заполнить дни делами, привычными заботами, но всё казалось нелепым и ненастоящим. Я просто существовала – это не было жизнью, это было лишь системой, которая продолжала работать, несмотря на сломленную меня.Время, казалось, остановилось – мир продолжал вращаться, но для меня всё скатилось в бездну.

Джон пытался поговорить со мной об этом, как-то меня утешить, но я уходила от разговоров и всё сильнее замыкалась в себе. Я была лишь тенью.Я смотрела в глаза людям, но они не видели моей боли, только внешнюю оболочку, привычную и безразличную.

Я тихо исчезала, будто размазывалась по углам своей собственной жизни.Каждый вечер я садилась на край кровати и смотрела на её пустую подушку, словно надеясь, что она вот-вот появится и скажет что-то. Но лишь зловещая тишина отвечала мне, громкая и непривычная, а мысли снова и снова возвращали меня к тому, что было.

По ночам я шептала её имя, звала её, срывая голос от крика и внутри меня что-то трещало и ломалось, как старый изношенный механизм.За окном шел дождь, и я думала, что, может быть, это слёзы неба, которое понимает мою печаль. Я бродила по паркам, смотрела на детей и сердце моё разрывалось от горя.

Джон не оставлял попыток достучаться до меня, надеясь что со временем моя боль притупится. Но в каждом его слове звучало отчаяние, и я знала, что не могу его обмануть.Однажды, когда он собирался убрать вещи Катарины, чтоб они не попадались мне на глаза, у меня случилась истерика.

Я бросилась к нему, вырывая из рук платье дочери, которое он уже собирался убрать в коробку. Слезы душили меня, а голос срывался на крик, но я не могла остановиться. Эти вещи были единственным, что осталось от нее, последним напоминанием о ее смехе, о ее тепле.

Джон пытался успокоить меня, но его руки дрожали, а глаза были полны боли. Он понимал, что не может забрать у меня это, не может лишить меня последней ниточки, связывающей меня с дочерью.

Я прижала платье к груди, чувствуя, как ткань впитывает мои слезы. Джон молча сел рядом, не решаясь прикоснуться ко мне. В комнате повисла тяжелая тишина, прерываемая только моими всхлипываниями. Он знал, что слова сейчас бессильны, что никакие утешения не смогут заглушить эту пустоту.Я сама уже не знала, где кончается моя сущность и начинается этот вакуум.

С тех пор платье осталось на своем месте, а Джон больше не предлагал убрать его.Я запретила ему что-либо трогать, взяв с него обещание, что всё останется так же, как и при её жизни.Он просто был рядом, тихо и терпеливо, надеясь, что однажды я смогу отпустить боль.Но я знала, что это вряд ли произойдет.

Некоторые раны не заживают, они просто становятся частью тебя.

26.

26.

Единственное, что не давало мне полностью погрузиться в пучину отчаяния – это письма от Эрнеста.Он мне писал всё так же часто, не понимая причин моего молчания.Но я просто физически не могла написать ему о смерти Катарины.

Мне казалось, если я изложу это на бумаге, то это станет окончательной реальностью, от которой уже не будет спасения. Слова, написанные чернилами, казались мне ножом, который навсегда разрежет нашу связь с дочерью. Я боялась, что он не поймёт, как смерть Катарины выжгла во мне всё, оставив лишь пустоту, которую я не могла ничем заполнить.

Каждое его письмо я читала с трепетом, но ответить не решалась.Иногда я брала ручку, чтобы начать писать, но слова застревали в горле, превращаясь в бессмысленные каракули. Я боялась, что моё горе станет для него непосильной ношей, что он отвернётся, не сумев понять глубины моей боли. И потому молчала, прячась за стеной тишины, которая с каждым днём становилась всё толще.

Но однажды, когда я получила очередное его письмо, что-то внутри дрогнуло. Я решилась написать хотя бы несколько строк, не пытаясь объяснить всё, не ища слов, чтобы описать неописуемое. Я просто сказала, что помню его, помню наши разговоры, и что мне больно. Больно так, что кажется, будто мир потерял свои краски, а время остановилось.

В этом послании я раскрыла свою душу. Это были слова, длинные и запутанные, как нити моих мыслей. Я надеялась, что благодаря этому он поймет: я не отдаляюсь от него – я теряю себя, чувствуя себя лишь тенью, застрявшей между мирами.Я рассказала, как пытаюсь жить дальше, но каждый шаг дается с трудом. Как будто я иду по тонкому льду, который вот-вот треснет, и я упаду в бездну.

В конце я добавила, что не жду ответа. Это письмо было не для него, а для меня. Чтобы попытаться выразить то, что невозможно выразить, чтобы хоть как-то облегчить тяжесть, которая давит на грудь.И впервые подписала письмо:"С любовью, Марлен".Мне хотелось написать твоя Марлен, но мы оба знали, что я ему не принадлежу. Хоть я всей душой была его.

Эрнест ответил почти сразу. Его письмо было тёплым, как солнечный луч, пробивающийся сквозь плотные тучи. Он не требовал объяснений, не пытался утешить пустыми словами. Он просто писал, что понимает, что ждёт, что я не одна. Его слова, такие простые и искренние, стали для меня спасательным кругом в этом океане отчаяния.

Я снова начала ему писать. Сначала робко, с оглядкой, но потом всё смелее.Слова, которые я так долго держала в себе, наконец вырвались наружу.Я писала о том, что чувствовала, о том, что оставалось недосказанным. Каждое слово было как глоток воздуха после долгого удушья.

Я не ждала ответа, мне было важно просто выговориться, выплеснуть всё, что копилось годами. Но с каждой строчкой я понимала, что это не просто письмо – это признание, которое я так долго боялась сделать.

Он ответил. Не сразу, но ответил. Его слова были сдержанными, осторожными, будто он боялся нарушить то хрупкое равновесие между нами. Но в них я почувствовала что-то знакомое, что-то, что заставило моё сердце снова биться. Мы начали переписываться чаще, и с каждым разом дистанция между нами в письмах становилась всё меньше.

27.

27.

Я не знала, к чему это приведёт. Возможно, это было лишь временное облегчение, попытка вернуть то, что уже нельзя вернуть. Но в тот момент мне было важно просто чувствовать, что он снова рядом, пусть даже на расстоянии.

Но я по-прежнему задыхалась в этом городе, в котором меня больше ничего не держало.Улицы, когда-то полные жизни и смеха, теперь казались пустыми, в воздухе зависло ощущение безысходности, а в небе постоянно слышался гул самолётов.

Я открыла окно и вслушалась в звук, который отдавался эхом между зданиями.Джон часто повторял: "Война меняет людей". Он был прав. Мы стали другими – более жёсткими, более осторожными.

Часто после работы я блуждала по темным переулкам и каждый шаг отзывался эхом, а серое небо нависало над городом, словно грозило обрушиться на землю в любой момент.Ветер шевелил опавшие листья, напоминая о том, что даже природа меняет своё обличие, а я остаюсь запертой в прошлом.

Люди проходили мимо, не замечая меня, словно я была призраком.Мой внутренний мир постепенно концентрировался на одной мысли: пора уехать. Но куда? Я задавала себе этот вопрос много раз.Но даже если я смогу покинуть этот город, разве смогу я оставить воспоминания позади?

Каждый новый день приносил лишь повторение старых мыслей, затягивая меня в ещё более глубокую пропасть отчаяния.Раздумывая о том, куда могла бы уехать, я понимала, что истинная свобода не в географическом переселении. Мои внутренние стены были гораздо прочнее, чем любые физические границы.

Каждое «пора уехать» лишь напоминало мне о том, как сильно я привязана к своему прошлому.Однажды, остановившись на перекрестке, я увидела буклет, который валялся прямо у меня под ногами на мокром асфальте.Там был призыв о вступлении в ряды вооруженных сил.

И тут меня осенило, я поняла, что мне нужно делать.Собравшись с мыслями, я подняла бумажный лист, который помог принять мне судьбоносное решение. У меня больше не было сомнений – впереди меня ждал новый путь.

Я свернула буклет вдвое и, казалось, ощутила, как холодный ветер изменил свое направление, подталкивая меня к действию. Внутри меня разгорелось пламя, которое я давно не ощущала.Воодушевлённая я направилась домой, мне предстоял тяжелый разговор с мужем.

Когда я вошла, Джон сидел в гостиной и читал газету в тусклом свете. Его лицо было освещено лишь несколькими лучами от лампы, которая давно нуждалась в замене. Я остановилась на пороге, наблюдая за тем, как он сосредоточенно переворачивает страницы, не замечая моего присутствия.

В воздухе витал запах свежей бумаги и легкая горечь кофе, который, вероятно, остыл у него на столе.Его взгляд был сосредоточен на тексте, и я на мгновение застыла на пороге, прислушиваясь к тишине, которая царила в нашем доме.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями,не зная, с каких слов начать.Мой взгляд упал на его сгорбленные плечи, и внутри снова зашевелилось чувство вины.Я сделала шаг вперед:– Джон, – начала я, стараясь что бы голос звучал уверенно, – нам нужно поговорить.

Он отложил газету и посмотрел на меня с лёгким удивлением и каким-то смирением что ли.– О чём? – спросил он, его голос был спокоен, но в глазах мелькнула тревога.

28.

28.

Я сделала глубокий вдох: – Мне нужна твоя поддержка, – наконец призналась я, глядя ему в глаза.Он поднял глаза, и в них я увидела ту самую уязвимость, которую он так тщательно скрывал, ему тоже было тяжело:– Ты же знаешь, что я всегда готов помочь тебе во всём.

Но он ещё не знал, что я решила:– Я хочу пойти на фронт, – тихо призналась я.Джон молчал, и это молчание казалось мне гулким, как будто он пытался найти слова, которые могли бы остановить меня. Я заметила, как он сжал в руках газету, и его лицо постепенно становилось более бледным.

– Ты понимаешь, что это значит? – наконец произнёс он, и его голос дрогнул. – Ты же знаешь, что там…Я кивнула, не давая ему договорить. Да, я знала. Знала, что там холод, грязь, страх и смерть. Но также знала, что не могу оставаться в стороне, когда другие идут туда, чтобы защитить то, что нам дорого.

– Не могу сидеть сложа руки, – тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза, – Это мой выбор.Он молчал, его взгляд стал тяжёлым, словно он взвешивал каждое моё слово. Потом Джон вздохнул, и в его глазах появилось что-то, что я не могла понять:– Я никогда тебя ни в чём не ограничивал, Марлен.Но это другое, – тихо добавил он, и его голос звучал почти как шёпот. – Ты можешь не вернуться.

Я опустила глаза, чувствуя, как комок подступает к горлу. Его слова были правдой, но я не могла позволить страху остановить меня.– Знаю, – прошептала я. – Но если не пойду, то никогда не прощу себя.

Джон медленно подошёл ко мне, его руки дрожали, когда он взял мои ладони в свои.– Я знаю, как тяжело ты переживаешь смерть дочери – сказал он, и в его голосе прозвучала горечь. – Но обещай, что будешь осторожна.

Я не могла пообещать. Мы оба знали, что война не оставляет места для обещаний. Но я кивнула, чувствуя, как его пальцы сжимают мои ещё сильнее.Джон отпустил мои руки, но его взгляд остался на мне, тяжёлый и пронзительный. В его глазах читалось то, что он не решался сказать вслух: страх, надежда, бессилие.

Я отвернулась, чтобы скрыть дрожь, которая пробежала по моему телу.Сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была слабым утешением, напоминанием, что я ещё жива.– Я вернусь, – сказала я, хотя не была уверена, что это правда. Джон кивнул, словно понял мою ложь, но не стал спорить.

Он вздохнул, его плечи опустились под тяжестью невысказанных слов. Он знал, что остановить меня невозможно и не стоит отговаривать. Его взгляд, полный тепла и тревоги, на мгновение задержался на мне:

– Я не могу пойти с тобой, так как нужен здесь, поэтому береги себя, – добавил он, и это прозвучало как прощание.Мы стояли в молчании, пока солнце не начало садиться, окрашивая небо в кровавые оттенки.Небо, ещё минуту назад пылающее алым, постепенно темнело, уступая место глубоким синим тонам.Ночь опустилась быстро, звёзды зажглись на небе, как раны, которые никогда не заживут