Текст книги "Полонез Огинского (СИ)"
Автор книги: Minotavros
Жанры:
Слеш
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
После того, как решение оказалось принято, стало словно бы легче. Гриша потер ладонями лицо и, не глядя, шагнул прочь от перил. Будет еще у него время! Сзади послышалось сдержанное шипение. Точно. Кому-то ноги отдавил. Ур-род! С каждым мгновением жизнь становилась все краше и краше. Будь он мелким, давно бы уже ревел в голос, а так… Последний раз Гриша плакал в туалете музыкальной школы. Больше – нет.
– Вот те на! Не может быть! Человек с абсолютным музыкальным слухом!
Удивительно отвратительное порой у жизни чувство юмора! Если уж судьба тебе по приезде в город, где ты до того никогда не бывал, отдавить кому-нибудь ногу, то это, конечно же, окажется именно он – Лев Долин. Личное твое наваждение и позор.
Больше всего на свете ему хотелось прикинуться слабовидящим (и слабослышащим) идиотом. По последнему пункту он, кстати, даже не был уверен, что придется прикидываться. Идиот – он идиот и есть. Но теплые пальцы обхватили запястье, а прямо в лицо глянули родные черные глаза.
– Гришка, ведь это и вправду ты?
Григорий вздохнул.
– Я. Надо же, какая встреча! Здравствуй, Лёва.
– А я в консерватории был, хотел насчет концертного зала уточнить. Думали с ребятами летом солянку сборную из разных инструментов отыграть. Ну… Чтобы навыки вырабатывать. Только не рассчитал. Там нынче экзамены начались. Народищу – не протолкнешься. А ты?..
Врать Гришка никогда не умел, а нынче еще и не хотел.
– А я не прошел. Сказали, что мне лучше любить искусство… м-м-м… – он опустил глаза, вспоминая точную формулировку, – … издалека. Или играть в ресторане. Думаю, я все же выберу первое. Издалека.
– Слушай, – недовольно свел брови Лев, – но ты ведь неплохо играл. Я помню.
– Ключевое слово: неплохо. Так оно до сих пор и осталось. Неплохо, да. Но даже не талантливо. Чего уж говорить о гениальности. Ладно, что мы все обо мне? Ты-то как?
– Я?.. Слушай, а какие у тебя на вечер планы?
«Наврать тете Рае и красиво утопиться. Ладно, можно и не очень красиво. Главное, чтобы не откачали».
– Да, вроде бы, никаких. Поезд домой в час тридцать пять. Ночью. Нужно еще вещи забрать.
– А остановился-то где? Далеко?
Гришка прикинул в трамвайных остановках. Получалось, что отсюда их опять – ровным счетом десять. Мистика какая-то! Вытащив из кармана бумажку с адресом, он зачитал его Льву.
Тот даже почему-то обрадовался.
– Так это же недалеко от меня совсем! Минут сорок пешком. Улица Первомайская, слышал о такой?
Гришка помотал головой.
– Я тут живу-то всего ничего. Помнишь, нам на истории про Цезаря рассказывали? «Пришел. Увидел. Победил». Я почти так же: «Приехал. Выступил. Просрал». Ах да! Обратно уехал.
– До «обратно» время еще есть. В общем, так. Сейчас мы с тобой за твоими вещами съездим быстренько, а потом – ко мне. Выпьем винишка, поболтаем. Давно ведь не виделись.
Первым побуждением Гриши было решительно сказать: «Нет». И даже: «Нет!» Ну потому что… О чем им, собственно, разговаривать? О Гришкином провале? Или о Гришкиных снах? Зачем Льву нужны эти дурацкие посиделки? Тоска по родным березкам? Так их, березок то есть, вроде, и в Энске вполне достаточно. Впрочем… Помирать так с музыкой!
И он кивнул:
– Поехали.
*
Тети Раи дома не оказалось, Танюшка делала уроки. На Гришку посмотрела грустно, словно хотела что-то сказать, но промолчала. Он отчитался просто: не поступил, спасибо за приют и за ласку, пора домой. Переодеваться из парадного в повседневное не стал. Так и вышел к караулившему его возле подъезда Лёве: белая рубашка, черные брюки. Даже гадать не надо, чей образ взят за образец. Да и помирать имеет смысл в чем-то пристойном. Мысли о смерти почему-то выглядели уже не так завлекательно и казались чем-то довольно абстрактным, словно бы одно присутствие рядом Лёвушки лишало проблему былой остроты.
– А ты вырос, – сказал ему Лев, пока они шли по красивому, обсаженному с двух сторон кустами сирени бульвару к трамвайной остановке. – С меня ростом уже. А был такой… зайчишка.
На «зайчишку» Гришка только хмыкнул.
– Угу. Зайчик-зассанчик.
– До сих пор помнишь? Зря.
До дома, в котором жил Лев, и впрямь было совсем недалеко – всего-то каких-то три трамвайных остановки. (Гришке ужасно нравилось все мерять в трамвайных остановках. А еще ему нравились трамваи. Был бы богатым да жил бы в городе – век бы катался. Шикарная жизнь!)
– С родителями живешь?
– Пока да. Но их дома нет, ты не бойся. Они к маминому брату в Москву уехали.
– А я и не боюсь.
На самом деле Гришка ужасно боялся. Сколько бы он ни хорохорился, изгнать из памяти тот позорный день, когда он мылся у Долиных в их роскошной ванной, никак не получалось. Возможно, Лёвина мама была достаточно воспитанной женщиной, чтобы не устраивать скандал при незнакомом ребенке, но уж наверняка она не испытала безумного восторга от его тогдашнего визита. Иногда Гришка думал, что будет помнить тот жуткий день до самой смерти. (И даже после.) А иногда – что ерунда это все ерундовая на фоне куда более серьезных его проблем.
– Заходи.
Квартира Долиных в Энске мало отличалась от их прежней. Те же три комнаты, высокие потолки, красивые люстры и много-много книг. А в самой большой комнате – рояль. Не пианино какое-нибудь там, пусть даже и антикварное, а рояль. Большой, солидный, черный, очень похожий на тот, что стоял в концертном зале их музыкальной школы. Прекрасный благородный зверь. Лева своего «зверя» ласково погладил ладонью, улыбнулся ему нежно (Гришка подумал, что мгновенно умер бы от счастья, если бы Лев улыбнулся так не роялю, а ему), похвастался:
– Дореволюционный Беккер. У одного старичка дома жил. Фальшивит немного от старости. Только настройщиков хороших – днем с огнем. Ну ничего. Я его и таким люблю.
Гриша думал, не будет ли наглостью с его стороны попросить Леву, чтобы тот сыграл что-нибудь, но не рискнул. И даже вздрогнул, когда Долин, как ни в чем не бывало, поинтересовался:
– Хочешь сыграть?
Гриша аж вздрогнул от ужаса.
– Нет! То есть… не сейчас.
Лёва упираться не стал. Пожал плечами:
– Как скажешь. Тогда я чего-нибудь пожрать и выпить изображу. Ты можешь пока руки вымыть.
Гриша посетил туалет, потом тщательно вымыл руки. Лева хлопотал на кухне: резал колбасу, сыр, вытаскивал пробку из бутылки с красным вином. Гришка стоял в дверях кухни, облокотившись плечом о косяк, и не мог оторвать от него глаз. Словно все его, даже самые дикие, мечты внезапно стали реальностью. Или он все-таки заснул где-нибудь на скамеечке и теперь ему снится сон? А не все ли равно?
Лев изменился мало. Ну, пожалуй, все-таки повзрослел, чуток раздался в плечах, чуток нарастил мышц. Не было в его фигуре больше юношеского полета, зато в движениях появились совершенно взрослая уверенность и спокойная сдержанность. На такого старого-нового Лёву хотелось смотреть целую вечность.
– Ну садись. Чего ты там встал как неродной?
От слова «родной», пусть и употребленного в обыденно-ироничной манере, по спине у Григория побежали мурашки. Потому что… Он бы, наверное, все на свете отдал, чтобы стать для этого человека по-настоящему родным. И такое открытие, по правде сказать, напугало его до самого настоящего озноба. Хотеть стать для кого-то родным, это ведь первый признак… первый признак… того самого, да? Это было много хуже его собственного жалкого тайного извращения. Это было… Это было… Похоже, это был конец.
На кухонный стул Гриша не просто сел – плюхнулся так, что едва этот самый стул не сломал. (Ноги не держали.) Лёва его смятения, к счастью не заметил: разливал по каким-то необыкновенным пузатым бокалам на длинных ножках пахнущее виноградом красное вино.
– За встречу?
И за встречу. И за «все преходяще, а музыка вечна». И за то, чтобы Гриша все-таки поступил в следующем году. (Он знал: не поступит, да и пробовать, скорее всего, не станет, но вслух ничего не сказал. Только кивнул.) И за то, чтобы через год Левушка принял участие в конкурсе Чайковского и всех там победил. И никаких седьмых премий – только первая. Ван Клиберн, конечно, хорош – вопросов нет, но мы и сами с усами.
– Будешь самым молодым победителем в истории конкурса!
– Да мне бы хотя бы на него пробиться.
– Пробьешься. Я в тебя верю.
Так, за разговорами, они усидели одну бутылку, и Лева открыл вторую.
– Слушай, Лев, царь зверей, а почему ты в армию служить не пошел?
Лёва хмыкнул.
– Да потому что у меня всю жизнь плоскостопие. Представляешь? Всю жизнь маюсь, а тут оказалось, что оно и к лучшему. И форму не потеряю, и руки целы. Ну а ты? Когда призовут – пойдешь?
Гриша пожал плечами.
– Отчего же не пойти? Мне руки теперь беречь не надо. Да и плоскостопия у меня нет. А повезет – в какой-нибудь оркестр попаду. Говорят, в армии музыкантов ценят. Хотя какой я теперь музыкант?
Лев отодвинул свой бокал, положил прямо на стол недоеденный бутерброд с сыром, решительно подошел к Гришке, ухватил его жесткими пальцами за подбородок, заставил поднять глаза.
– Не смей так говорить, слышишь!
От выпитого ли, от прикосновения ли чужих пальцев, от всего ли Лёвушки – такого сильного и решительного – Гришку совсем повело и сил на сопротивление и отстаивание своей точки зрения совершенно не осталось. И он попросту кивнул.
– И в следующем году приезжай опять поступать, чтобы тебе ни сказал этот старый хрен Горычев. Понял? Год поработай и приезжай.
Гриша снова кивнул. Мир вращался вокруг него на чудовищной скорости, все плыло будто бы в тумане. В штанах стало неудобно и тесно. Чтобы отвлечь хоть как-нибудь внимание Лёвушки от своей скромной персоны, пришлось брякнуть первое, пришедшее на ум:
– А ты мне сыграешь?
– Сейчас?
Гриша опять кивнул. Похоже, именно это простое действие у него нынче получалось лучше всего.
– Ладно, пошли тогда в комнату. Вино возьми с собой. Там допьем.
Прежде чем двинуться за энергично ушагавшим в комнату Львом, Гриша на полную выкрутил в кухонной раковине воду и несколько минут просто и без затей подержал голову под ледяной струей. Потом, немного придя в себя, прошелся по волосам висевшим тут же рядом кухонным полотенцем и понес вино и два бокала туда, где Левушка уже, не торопясь, перебирал клавиши.
– Что тебе сыграть?
– Что хочешь.
В комнате было немного мебели. Да и как бы она там поместилась, учитывая немаленькие габариты инструмента? Этажерка с нотами – в самом углу, маленький диванчик да журнальный столик – сбоку от него. На столик Гришка поставил вино и бокалы.
Лев задумчиво почесал переносицу.
– Ладно. Тогда так.
Руки его взлетели над клавишами. Взлетели, опустились, и музыка обрушилась на и без того уже изрядно духовно травмированного сегодняшним непростым днем Гришку. Лист. «Грезы любви». Да что он, издевается, этот чертов Долин?
Затем последовал шопеновский ноктюрн до диез минор. Спасибо, что не похоронный марш его же авторства.
Бетховен. Куда же без него. «К Элизе». Черт!
Наконец, по-видимому, слегка подустав, Лев встряхнул кистями, словно отпуская все еще цепляющуюся за пальцы музыку, и, крутанувшись на своем круглом стуле, улыбнулся Гришке.
– Наслушался? Дай мне еще винца.
Гриша вино ему дал, но сказал как есть, чистую правду:
– Нет. Не наслушался.
Лев вино выпил в один большой глоток – видимо, в горле пересохло, и спросил, улыбаясь лукаво:
– Ну и что тебе все-таки сыграть? Только учти – это последнее. Тут хоть и неплохая звукоизоляция и с соседями мы дружим, но все-таки уже давно пора подумать об их сне.
И тогда Гриша, внутренне замирая от собственной наглости, тихо попросил:
– Полонез Огинского.
Что он понимал, Гриша Лыткин, человек, рожденный в год Победы, сын расстрелянного в сорок восьмом врага народа, проживший большую часть своей невеликой жизни в крохотном рабочем городке, в изысканных полонезах? Что он понимал в горькой судьбе композитора Огинского, вынужденного однажды покинуть свою горячо любимую Польшу? Ничего не понимал. Так, слышал кое-что. Музыка, конечно, была хороша, но вот чтобы играть ее сердцем…
А Лев играл. Играл не про Огинского с его Польшей, а аккурат про самого Гришку. Про то, что нет сил прощаться, и в который раз приходится делать хорошую мину при плохой игре. Про то, что гордо поднятая голова – иногда единственное, остающееся нам в самые последние мгновения. Играл про горькую память. И про обреченную любовь.
Когда звуки умолкли и Лев опустил руки на колени, Гриша неожиданно для самого себя (а может быть, наоборот – вполне даже ожиданно) подошел к нему, решительно вытянул с вертящегося табурета устало-податливое тело Льва и прижался грудью к груди, а губами – к чуть приоткрывшимся от изумления губам.
Одна из мрачных тайн Гришкиной потерянной души заключалась в том, что он совершенно не умел целоваться. Те несколько раз, когда удавалось склонить к чему-то подобному знакомых девчонок, оставили странное послевкусие отвращения и недоумения: о чем, собственно, столько разговоров-то? Чужие слюни, чужое дыхание у тебя во рту… Бр-р-р! Довольно противно. Ничего такого, о чем писали в стихах великие русские поэты или снимали в кино.
Губы Лёвушки противными не были. Они были нежными, горячими и у них был вкус вина. И, как это ни странно, музыки.
Несколько гулких ударов сердца Гриша ждал, что его с негодованием оттолкнут, обматерят (хотя он ни разу не слышал, чтобы интеллигентнейший Лев матерился), дадут в рожу. Этого не произошло.
Тогда он отстранился сам. Все происходящее было однозначно… слишком. Чересчур. Он сказал:
– Я приеду через год.
Лев не ответил, и Гриша пошел обуваться. И едва не забыл свой потертый чемодан с никому не нужными вещами. А всю дорогу до вокзала бесконечно, по замкнутому кругу, думал: показалось или нет, что губы Лёвушки приоткрылись навстречу его поцелую?
*
На следующий день после бесславного возвращения домой (А чего ты ждал? Героического: «Иль на щите, иль со щитом»?) Гриша отправился в музыкальную школу. Хотелось поделиться своими сомнениями с тем, кто понимает. Потому что внутри, точно две злобные дворовые собаки, сцепились две противоположные по знаку мысли. Первая: «Меня просто завалили недоброжелатели, которые протаскивают кого-то из своих; нужно обязательно попытаться еще раз – и так до победного; настоящий талант никогда не сдается обстоятельствам; вот и Лев велел пробовать еще раз». Вторая: «А может, он прав, этот благообразный профессор, и мне лучше любить искусство издалека?»
О том, что еще вчера он вот этими самыми, нынче кривящимися в горькой усмешке губами нагло целовал замершего у его груди Льва Долина, Гриша старался не думать. О поступлении, о провале, о будущем в профессии – сколько угодно. Но только не о том, подаст ли ему Лёвушка руку при следующей (если такая случится) встрече или же демонстративно перейдет на другую сторону довольно широкого проспекта имени Ленина?
Германа Степановича в школе не было. Да и никого из учителей не было. Гришка мысленно отвесил себе основательного «леща». Вот ведь дурак! Каникулы! В школе шел ремонт. Половина классов оказалась закрыта, пахло масляной краской и мокрой штукатуркой. Гриша прошелся по классам (Его никто не остановил. Все, даже сторожа и гардеробщицы, давно знали его в лицо и считали то ли местным домовым, то ли сыном музыкального полка.) В одном из кабинетов, почему-то не закрытом на ключ, стояло одинокое пианино. Гришка подошел к нему, откинул крышку, прошелся пальцами по пожелтевшим от времени белым клавишам, погладил давно ставшие матовыми черные. Попытался сыграть фразу из Полонеза… И не смог, оборвал на середине. Показалось, что сухо, излишне дергано, да и не то.
– О! – раздалось от двери. – А я-то думал: кто у нас здесь играет? Кому летом не отдыхается?
– Мне, Васильич. Вот, приплелся зачем-то.
– Давно пора свой инструмент иметь, – покачал головой Васильич, местный настройщик инструментов – большой авторитет в данной области и действительно отличный специалист, судя по тому, что удавалось расслышать все эти годы Гришке с его идеальным музыкальным слухом. – Вырос уже, детинушка, а играть все в школу таскаешься.
Гришка пожал плечами. Жизнь такова, какова она есть.
– Так ни места дома нет для инструмента, ни денег на его приобретение. Да и… буду ли я дальше этим всем заниматься, вот в чем вопрос? – он и не догадывался, что внезапно на чистом озарении почти дословно процитировал никогда не читанного (и не смотренного) им Гамлета.
– А с чего так? – поинтересовался Васильич, усаживаясь на широкий подоконник и доставая из кармана своих широких штанов коробку невероятно вонючих папирос «Казбек». Курить в помещении храма искусств, разумеется, строжайшим образом запрещалось. И разумеется, на Васильича эти дисциплинарные меры никоим образом не распространялись. Сама директриса почтительно приносила ему пепельницу, когда тот приходил, чтобы всерьез заняться настройкой основательно раздолбанных местными недорослями инструментов. Нынче пепельницу никто не принес, и Васильич попросту стряхивал пепел в форточку.
Гришка и сам не понял, как рассказал этому совершенно постороннему, в сущности, человеку все. Ну… практически все. Кроме, разумеется, эпизода с походом в гости к молодому дарованию Льву Долину.
Васильич не стал громогласно вещать о верности мечте и долге каждого советского человека перед будущим. Некоторое время он что-то обдумывал, глядя мимо Гришки своими светлыми, словно выцветшими от старости глазами, а потом сказал:
– Пойдешь ко мне помощником? Научу настраивать инструменты. Все равно тебе сейчас до армии – год. Не на завод же идти: толку – чуть, а руки посадишь. А тут и решишь: поступать дальше или нет. Денег пока много не обещаю – оформим моим учеником. Но профессия неплохая, пригодится. А слух, как я помню, у тебя абсолютный.
Когда Гришка поделился с семьей планами на ближайшее будущее, мама только вздохнула: что с ним поделаешь, с этим непутевым? Все у него не как у людей – с самого детства. А отчим кивнул одобрительно: не балбесничает парень, профессию осваивает. Ну и ладно.
Как много позже понял Гришка, Васильич был настройщиком от бога. Наверное, он бы и древний долинский Беккер мог бы до идеала довести. Сам Васильич часто во время перекуров (на которых курил, собственно, один он) любил вспоминать, как настраивал рояль самому Шостаковичу, когда тот в сорок первом выступал в блокадном Ленинграде. Из Ленинграда Васильич был эвакуирован в сорок втором, долго лечился, но потом осел здесь – рядом с семьей погибшего на фронте брата.
Гришка учился у него, как выравнивать клавиатуру по линии подъема и опускания клавиш, как проверять раскладки струн и правильность их навивки и закрепления на вирбелях, как настраивать первую струну звука «ля» по камертону… Много еще чему. Привыкший воспринимать музыку через нажатие клавиш и работу с педалями, теперь Гришка учился рассматривать весь этот потрясающе сложный инструментальный механизм – в целом. Почему-то ему довольно часто приходило на ум сравнение себя со студентом медиком, постигающим тайны человеческой анатомии во время вскрытий в анатомическом театре.
…Звуки умертвив,
Музыку я разъял как труп…
Пьесу Пушкина о Моцарте и Сальери он теперь перечитывал часто. Баба Лида незадолго до смерти подарила Гришке книгу со словами: «Читай, внучок, читай. Пусть хоть у тебя память останется…» Отчего-то казалось, что история, написанная великим поэтом Пушкиным – одна из тоненьких ниточек, связывающих Гришу с Лёвой Долиным. Хотя с чего бы вдруг? А с того. Просто Гришка вдруг однажды понял, почему Сальери отравил Моцарта. Не из тупой зависти (что бы он там себе ни объяснял), не во имя спасения искусства от чересчур завышенных ожиданий, убивающих пошаговое стремление к совершенству. А потому что любил. Вот этого потрясающего, легкого, сумасшедшего гения – Моцарта. Любил совсем не так, как даже в те далекие времена одному мужчине следовало бы любить другого мужчину – по-дружески или по-братски, а отчаянно, до искрошенных в пыль зубов, до стертых в кровь под одеялом ладоней. Убил, потому что понимал: ЭТОТ не будет принадлежать ему никогда. Нет, даже в самых смелых своих мечтах Гришка не мог бы сравнить себя с Антонио Сальери. Тот все же был невероятно талантлив, хоть и не дотянул до гения. А что сволочь… Как там бормотала иногда баба Лида, цитируя, вроде бы, Библию: «Кто сам без греха…»? Гришка никогда и ни за что не смог бы поднять руку на Лёвушку Долина. Но в остальном он Сальери, безусловно, понимал. Даже если великий Пушкин, когда писал пьесу, имел в виду совсем другое.
Летом Гришка все-таки поехал в Энск. Только потому, что дал слово Лёве. Ну и проверить себя в последний раз. И Лёвушку, если повезет, увидеть. Прямо с вокзала к нему и рванул. (Адрес помнил наизусть.) А там… Квартира на третьем этаже молчала. Причин тому могло быть, как говорится, «вагон и маленькая тележка», но почему-то у Гришки от стоящей за дверью квартиры тишины нехорошо защемило в груди. Несколько долгих минут подряд он жал и жал облезлую кнопку звонка, и тот наполнял пустоту за дверью истошным дребезжанием. Наконец на шум из соседней квартиры выглянул белобрысый пацан лет восьми, подозрительно посмотрел на Гришку и выдал, слегка шепелявя (передних зубов у него не было):
– Чо бузишь? Ща милицию вызову.
Гришке, по правде сказать, было уже все равно: милиция там, не милиция, он просто хотел сначала узнать правду.
– Я… к Долиным. Приехал, а их нет.
– Так они же еще с зимы в Москве. Вещи собрали и укатили.
– Как укатили?
– Да насовсем.
Кивком поблагодарив мальчишку, Гришка медленно спустился по лестнице, вышел из подъезда. Вот и все. Что ты там себе напридумывал, глупый извращенец? Статья по тебе плачет. Зассанец!
В этот раз он снова остановился у тети Раи с Танюшкой. Они много разговаривали все втроем. Особенно, когда Гришка снова не прошел творческий экзамен. Бездарность! Танюшка ничегошеньки не понимала в музыке и смотрела на него как на бога. Это было новое и, надо признаться, на фоне прочих душевных ран довольно приятное ощущение.
– Ты приедешь через год?
Гришка сказал, что, наверное, уйдет в армию в осенний призыв.
Танюшка, покраснев, сказала, что будет его ждать.
«Пусть ждет, – подумал Гришка. – Пусть хоть кто-нибудь меня ждет».
Раньше он считал, что его ждет Лев Долин, ждет, как хорошего, в чем-то слегка сумасшедшего знакомого, почти приятеля, собрата по музыкальному цеху и по общему детству (поцелуй – не в счет), но потом выяснилось, что это не так. Льва Долина больше не было в Энске. Возможно, Гришка его себе попросту выдумал.
В октябре Гриша ушел в армию. Там он играл в оркестре и аккомпанировал местной самодеятельности. А еще осуществлял музыкальное сопровождение на вечерах отдыха для офицерского состава. Это было максимально близко к тому, что почтенный профессор (или как его там? «старый хрен Горычев»?) обозвал «играть в ресторанах». В целом получалось неплохо, но Гришка отчетливо осознавал, что не в этом состоит его призвание. Лучше хороший настройщик, чем посредственный музыкант. И он пообещал себе стать не просто хорошим, а по-настоящему отличным настройщиком. О чем и написал просто-таки заваливавшей его все это время письмами Танюшке. Каждое ее послание заканчивалось: «Жду ответа, как соловей лета». Его: «С армейским приветом».
Вскоре после возвращения Гришки из армии они поженились и обосновались в Энске. Гришка работал настройщиком и был вполне доволен своей жизнью. Набирал клиентуру, обрастал рекомендациями, нарабатывал опыт. Не стеснялся ходить на поклон к коллегам и чему-то учиться у местных мастеров. Через год после свадьбы родилась дочка Лилечка. Еще через год Лев Долин занял на конкурсе имени Чайковского третье место.
========== 3. ==========
*
– Ты слышал? Долин приезжает, с концертами.
– Замечательно! – не отрываясь от своей работы, пробормотал Гришка. Клавиша западала, хоть ты тресни. Проклятая соль малой октавы.
– Гришка, ты меня не слушаешь!
Попробуй ее не послушать! Елена Александровна Мейн была вовсе не той дамой, общение с которой можно попросту спустить на тормозах. И надо же такому случиться, что именно с ее инструментом фирмы Шрёдера он и возился уже второй день. И вроде бы все сделал, все подтянул, все проверил. Но клавиша западала, будь она проклята!
– Долин. С Прокофьевым. Гриша!
Мысленно матюкнувшись (не при даме!), Гриша все-таки поставил на место соскочившую и решившую потеряться пружинку шпиллера и, довольный, откинулся назад.
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!
Спину ломило, шея от неудобного положения затекла. Какой там Прокофьев?
– Все. Я ее поборол. Пробуйте.
Елена Александровна согнала его со стула, изобразила на ожившем Гришкиными стараниями стареньком пиано что-то джазовое (большая мастерица на импровизацию была Елена свет Александровна!), удовлетворенно хмыкнула:
– А ты хорош, Гришенька! Не зря тебя в консерваторию взяли, ох не зря! Сейчас не многие берутся все эти древности реанимировать.
– Я люблю древности.
Гриша аккуратно складывал инструменты в небольшой солидный кожаный чемоданчик. Этот набор, специально сделанный на заказ на их авиационном заводе (чего только не создавали в индивидуальном порядке тамошние умельцы!), ему перед отъездом в Энск презентовал Васильич. «У каждого мастера должен быть свой достойный инструмент!» Васильич, когда узнал, что Гриша в областной центр перебирается, сначала долго изображал обиду: «Бросаешь старика! Я тебя учил, думал, смену себе готовлю…» – но потом сменил гнев на милость: «Любовь – дело молодое. Смотри, чтобы мне потом за тебя не стыдно было».
Васильича не стало где-то месяца два назад. Гриша надеялся, что там, где сейчас пребывает старый мастер, ему за своего ученика не стыдно.
– Пойдем кофейку дерябнем. Мне недавно из Москвы привезли. Там та-а-кой магазинчик «Чай-кофе»!
Гришка кофе любил, хоть и перепадало ему от подобной барской роскоши редко. Дорогое это было удовольствие, да и «доставать» что-либо он не умел. А продававшийся повсеместно дешевый кофейный напиток с цикорием искренне презирал. Танюшка закончила училище швейников, до декрета проработала в ателье, а теперь сидела дома с Лилечкой, шила на заказ. Хотя много ли пошьешь, будучи повязанной по рукам и ногам маленьким ребенком? В ясли дочку отдавать не хотелось. И так росла слабенькой, много болела. Вот и выходило, что главным добытчиком в семье оставался Гришка. Не до кофе тут, даже если его и любишь.
– Спасибо. Пахнет здорово.
Елена Александровна разлила кофе по крохотным чашечкам чуть больше наперстка, восторженно потянула своим длинным, как она говорила, «породистым» носом.
– Красота! Так вот: в феврале приезжает Лёвушка Долин. С Прокофьевым. Два концерта в филармонии. Один – у нас. Придешь?
Что-то внутри Гришки вздрогнуло, оборвалось и с грохотом упало в обморок. Должно быть, душа. Он, вроде бы, уже привык к тому, что Лев Долин просто приснился ему однажды в мутном предутреннем сне, а тут… «Не приду! Не приду!”
– Приду, Елена Александровна. Мне же ему придется инструмент настраивать. Гении… они капризные.
– Лёвушка?! – всплеснула руками Елена Александровна. – Да он же ангельский человечек! Я его учила. Представляешь? Пока его Власенко к себе не сманил. Разглядел тезку, гад талантливый!
Гриша пожал плечами.
– Был ангельский. Откуда нам знать, какой он теперь? Жизнь и слава, известно, людей меняют.
– Экий ты, Гриша, пессимист!
– Какой уж есть!
Сразу домой он после этого разговора не пошел. Бродил по городу, пинал последние желтые, припорошенные хрустким, рассыпчатым снежком листья, глядел с моста в темную воду городского пруда. Вспоминал. Побег, как выяснилось, не удался. Сколько ни бегай – от себя не убежишь.
Домой он вернулся затемно и лег спать на диване. Просто, чтобы не будить уже уснувшую Танюшку.
*
Гриша не особенно любил Прокофьева. Не понимал он его. Но сейчас, стоя в кулисах консерватории, он по-настоящему, вполне физиологично, задыхался от восторга под волной обрушившейся на него музыки. И черт с ним, с Прокофьевым! Это был прежде всего Лев Долин. С годами он стал лучше (о! много лучше!), но все-таки остался собой. Гриша глотал, стараясь не выпустить их наружу, подступающие к горлу слезы и чувствовал себя тем мальчиком, которого мама впервые привела за руку в музыкальную школу, уверяя всех направо и налево, что у него «идеальный музыкальный слух». И всем этим пресловутым слухом, который у него, как выяснилось, оказался напрямую, без переходников, подключен к динамику сердца, сейчас Гриша оказался втянут в музыку по имени Лёвушка Долин. Чертов Лёвушка Долин! Талант и, может быть, даже гений.
Гриша не смотрел на сцену. Зачем, если точно знаешь, что именно, а вернее, кого именно увидишь там? Зачем делать еще больнее и без того не слишком спокойному сердцу? Он не находил в себе сил уйти и не знал, как сможет остаться. Музыка плескалась в нем и вокруг него, заливала золотом сердце, трепетала под веками.
– Здравствуй, человек с абсолютным слухом, – вкрадчиво прозвучало где-то в районе виска, и Гриша понял, что, погрузившись в воспоминания, пропустил и конец концерта, и несомненно имевший место шквал аплодисментов. – Не думал, что встречу тебя именно здесь.
– Надеюсь, тебе понравилось, как звучал рояль, на котором ты сегодня играл.
– Да, – улыбнулся, склонив голову к левому плечу, Лёвушка Долин. Его сумасшедше-восторженные черные глаза сияли в полумраке кулис. – Отличное звучание! Прекрасный Стейнвей.
– Еще бы, – хмыкнул Гришка. – Я угробил на него три чертовых дня.
На лице Льва отобразилось понимание.
– Так ты…
– Я настройщик, Лёва. Чертовски хороший настройщик. А ты что думал? Что я здесь преподаю?
Он мог бы поспорить на каждый честно заработанный рубль из своей зарплаты, что именно так и подумал этот столичный гений. А вот! Кто-то же должен и настраивать рояли, а не только играть на них.
– Послушай, Гриша… – Лев хотел что-то сказать, даже уже набрал в грудь воздуха, но в это время на него сзади накатила наконец-то прорвавшаяся из зала волна поклонников: преподаватели, студенты, какие-то левые люди – с цветами и без, но все желающие коснуться, высказаться, отхватить себе на память кусочек чужого гения, и Гриша счел за лучшее отступить. При чем здесь он? Да ни при чем.
«Повидал? Ну и довольно с тебя».
Гриша шел к своей каморке, которую ему выделили при хозяйственной части. Там у него висело пальто, стоял чемоданчик с инструментами, размещалось старое продавленное кресло – на случай, если понадобится передохнуть. Даже окошко имелось, крохотное и пыльное, под самым потолком. Нынче на улице уже успела наступить ранняя зимняя ночь, и теперь за стеклом не видно было ничего – даже звезд. Гришка плюхнулся в кресло и обхватил голову руками. Надо же так вляпаться! Столько лет гнать от себя даже тени воспоминаний, чтобы теперь опять утонуть во всем этом буквально с головой. Интересно, дома еще осталась та водка, которую он не допил в новогоднюю ночь? Жена и теща пили шампанское, а он – водку, как настоящий мужик. С шампанского его вырубало практически мгновенно. Да и водки он позволял себе не больше трех рюмок, приговаривая: «Русский меру знает!» Должна была остаться, родимая. Отчаянно хотелось напиться. Хорошо, что на выходные Танюшка с Лилечкой ушли к маме Рае. Одиночество и водка – то, что нужно. И даже можно обойтись без закуски. А Лев пусть едет к себе. В Москву. Скатертью дорога!
