Текст книги "И вспыхнет лед (СИ)"

Автор книги: Леди Феникс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

В квартиру вваливаются запыхавшиеся, промокшие до нитки, смеющиеся; Вика на ходу стягивает сырой насквозь пиджак.

Замирают.

Электрические разряды в воздухе искрят в добрые двести двадцать; становится трудно дышать.

У Шмелева в глазах беззаботная летняя синева сменяется грозовой удушливой хмуростью – тяжелее, горячей, яростней бушующей грозы за окном.

Взглядом скользит давяще-пристально, изучающе-медленно, сканирует ее лицо растерянное, смутную панику в дождливо-зеленых, напряженную шею в распахнутом вороте белой блузки, очертания тонкого кружева под отсыревшей шелковой тканью...

Вика только сглатывает судорожно – не хватает воздуха.

Отрезвить не успевает.

Душная синь взрывается грозой.

Пуговицы с влажной блузки рикошетят об пол оглушительно-тихо; смятая юбка бесформенным комом летит куда-то в угол, собирая вчерашнюю пыль.

– Шме...

Самое время остановиться, ага.

Сбивает вспыхнувший было протест требовательно-жадным поцелуем.

Теплые руки под его футболкой запускают переменный ток искрами – не взорваться бы.

Гольфстрим в груди вскипает запредельной отчаянной нежностью.

Когда золотисто-мягкий рассвет скользит по полу первыми солнечными лучами, Шмелев просыпается с ясным и острым ощущением полного счастья. С зоны кухни тянет чем-то восхитительно-домашним и определенно вкусным; запах кофе накрывает теплой волной.

– Доброе утро.

Прислоняется к косяку в дверном проеме и просто смотрит.

На Вике его футболка поверх белья; волосы наспех сколоты шпильками, на лице – полное отсутствие макияжа, а еще явственная неловкость. И она выглядит сейчас такой обыденно-домашней, родной даже, как будто такое их утро – давно уже норма. Давно и навсегда.

Вика – первая женщина, которая осталась у него до утра. Вика – первая женщина, которая готовила ему завтрак. И Вика, черт возьми, первая женщина, которую он не хочет никуда отпускать.

Гольфстрим в груди мучительно-сладко штормит.

========== Арктика, стоп-сигналы и доводы разума ==========

– И ты считаешь это нормальным?

Отец из-под насупленных бровей смотрит хмуро; в голосе – не предвещающие ничего хорошего металлические нотки.

– Ты о чем, прости?

Кузьма с непринужденной вопросительностью дергает уголком губ; замедляет шаг. Эйфория от очередной победы стучит в грудной клетке гулким молотом; на щеке отпечатком – смазанно-торопливый Викин поцелуй, а в ушах еще бьется негромко-мягким выдохом поспешное «поздравляю».

Теплые волны нежности захлестывают приближающимся штормом.

– То есть ты считаешь нормальным называть своей девушкой тетку, которая чуть ли не ровесница твоей мамы? – тон отца окончательно становится враждебным.

Разгоревшийся Гольфстрим в груди застывает Арктикой.

– Но не ровесница же? Это раз. А еще я попрошу тебя больше никогда не называть мою девушку теткой, это два. И я уже достаточно взрослый, чтобы самому решать, как жить и с кем жить, это три. А теперь извини, меня тренер ждет.

– Кузьма! – раздраженный возглас бьет уже в спину, падает в никуда – громко хлопает дверь тренерской, где команда в полном составе ожидает разбора полетов.

Неприятный осадок разговора на зубах остается песчаной взвесью.

Вечер на город падает тяжелым бархатным занавесом; фонари прожекторами высвечивают обрывочные декорации, льют золото на парковые аллеи и проезжую часть.

У Шмелева окна в квартире настежь; в квадраты потемневшего неба гвоздиками вбиты звезды. С улицы веет прохладой, с кухни – свежей выпечкой; на экране планшета в самом разгаре матч между "Викингом" и "Бураном" – кто-то из них станет соперником "Медведей" в решающей игре. Шмелев, успевая смотреть в экран, ловко разрезает только что приготовленную совместно пиццу и не скупится на рассуждения о ходе игры, не упуская своих извечных шуточек. И Вике при взгляде на него становится так пронзительно-больно, что схватывает дыхание.

– Вик, что-то случилось? – смешно замирает с полной тарелкой в руках, смотрит напряженно и изучающе.

– Да нет, устала просто, день был сумасшедший, такая игра, сам понимаешь, – Вика привычно клеит к губам беззаботно-искреннюю улыбку; старательно играет непринужденность.

Она не скажет ему о разговоре с его отцом, о резких, справедливых и правильных словах – словах, от которых изматывающе-больно.

Когда теплая рука мягко ложится на талию в притягивающем жесте, Вика позволяет себе прижаться лбом к сильному плечу с россыпью родинок, крепко зажмуриться и просто не думать. Хотя бы на сегодня.

Хотя бы на бесконечное сейчас.

– Значит, Викуля, по-хорошему ты не хочешь.

Виктор, спиной подпирая подоконник, смотрит пристально-неприятно, в темно-карих – душно назревающая гроза.

– А по-хорошему это как, извини?

Вика арктически спокойна, только хмурая зелень в ее дождливых обесцвечивается ледяной сдержанной яростью.

– По-хорошему было, когда ты мне морочил голову своими букетами и разговорами о нашей семье, которой давно уже нет? – чеканит отрывисто-зло.

– В общем так, дорогая, – Виктор вопрос в лоб игнорирует с обыденной небрежностью, только раздражение в голосе доходит до точки кипения. – Люди, которые меня попросили об этой услуге, очень и очень серьезные, церемониться ни со мной, ни тем более с тобой не будут, так что по-хорошему прошу – оформи эту долбаную сделку, получи свой процент и спи себе спокойно.

– А иначе что?

Вика поднимается неспешно-вкрадчиво, хищно практически; спина – идеально прямая натянутая струна.

– А иначе мне придется кое-что вспомнить и накатать заяву на твоего малолетку, – бьет наотмашь предательски. – Избиение человека это тебе не шутки, тут и на нары загреметь недолго, не то что из спорта вылететь.

– Ты этого не сделаешь.

Слова на губах смерзаются льдинками, а внутри так выжигающе-холодно, что становится больно дышать.

– Конечно не сделаю, если ты выполнишь мою просьбу. Ну или… Суши сухари своему ненаглядному, дорогая.

Дверь хлопает с тихим вкрадчивым щелчком – совсем как щелчок капкана. Вика в кресло рушится обессиленно; пытается вдохнуть.

Виктория Михайловна Каштанова – гребаный монолит железных принципов и правил – никогда не позволит себе быть втянутой в какие-то сомнительные дела и грязные аферы. Но еще Виктория Михайловна Каштанова ни за что не позволит кому-то сломать судьбу молодого парня, который стремительно и внезапно стал для нее больше чем всем.

Стальные тиски капкана захлопываются с безжалостным хищным скрежетом.

Остаточное тепло выстужается безнадежной Арктикой.

Идиллия распадается хлипким карточным домиком в тот совсем не прекрасный день, когда Вика перестает брать трубку на его звонки, отвечать на сообщения, открывать дверь и показываться во Дворце.

Отчаянно-непонимающее какого-хрена-происходит разом стирается после очередного трепа с командой в буфете, когда среди беспорядочного вороха шуток, сплетен и новостей слух больно царапает услышанная мельком фраза.

Спортивный директор Виктория Михайловна Каштанова увольняется из хоккейного клуба "Медведи".

Бушующий Гольфстрим в груди заполняется страшной леденеющей пустотой.

========== Закрытые двери и распахнутые сердца ==========

Мы переходим на вы с тобой,

Так же как и в начале.©

Непрочитанные сообщения стаей галок улетают в пустоту; гудки неотвеченных исходящих в барабанные перепонки бьют метрономом.

– Какого хера ты творишь, Вик?

Шмелев в кабинет вваливается предсказуемо без стука; смотрит, как Вика запылившиеся залежи документов педантично раскладывает ровными стопками, и отчаянно не понимает. Совсем ничего.

Каштанова бумажный ворох заталкивает в сейф; оглядывает опустевшй стол с коробкой, набитой какими-то мелочами, – сколотый край кофейной чашки щерится фарфоровой выбоинкой. И только потом:

– Шмелев, вы что-то хотели?

И это сдержанно-холодное "вы" обдает с ног до головы ледяным душем – продрогшие демоны испуганно ежатся и пытаются подпалить костер вспыхнувшим раздражением.

Трезвеет.

Его почти-родной Вики больше нет – надменная сука Виктория Михайловна смотрит с нетерпеливой прохладой в дождливо-зеленых. Ждет.

– Хотел. Узнать хотел, какого хрена происходит, вот что.

– А что происходит?

Действительно, блин.

– То есть на звонки отвечать уже необязательно?

Вика молчит, только в ее дождливых ноябрьский ветер полощет колючее раздражение – преждевременная осень вымораживает остаточное тепло.

– Хотя бы нормально что-то объяснить можно было?

– А что объяснять? Поиграли и хватит.

Промерзшим демонам в подреберье становится отчаянно душно и тесно.

– То есть для тебя это была игра?

– А для тебя нет?

1:1, господа. Только не по уровню боли.

Трясущихся демонов выбрасывает под ноябрьский дождь, а не затушенный костер под ребрами выжигает до основания.

Больно же, ну.

Шмелев целую бесконечность смотрит на колючий ноябрь в глазах напротив – и не знает, чего хочет больше, убить ее на месте или поцеловать.

Демонов под контрастным душем отчаянно лихорадит.

Молча выходит из кабинета. И из себя.

– Куницын, тормозни.

Шмелев ловит друга у бортика, испещеренного рекламными баннерами; выглядит загнанным и разбитым в хлам.

– Торопишься?

– Да нет вроде, а че такое?

Влад из-под приподнятого шлема смотрит вопросительно – какого с тобой творится, Шмель? – но неуместные вопросы осмотрительно оставляет при себе.

– Можешь меня погонять немного? А то я чего-то сегодня…

– Я заметил, – роняет с усмешкой Куницын; пропускает лезвием вспарывающий холодный взгляд. – Ладно, пошли.

Из десяти заброшенных Шмелев предсказуемо пропускает больше чем половину; недоумевающие взгляды друга проходят сквозь – да что такое с тобой?

Виктория Михайловна, вот что такое со мной. Точнее, совсем не со мной, в том-то и дело.

Взрезанный лед под коньками расходится крошевом; в душе, по ощущениям, – то же самое.

Зачем так больно-то, а?

Несказанные слова смывает ноябрьским дождем.

Ключ в замочной скважине прокручивается волчком; пальцы дрожат.

Вика долго стоит в пустом коридоре, потом медленно разворачивается в противоположную от выхода сторону.

На трибунах пробирающе-холодно; тусклый свет ламп под сводами арены дробится о зеркальную гладь асимметричными пятнами.

Снежная Королева обещала Каю коньки и весь мир в придачу; Вика не Снежная, и все, что может дать своему Каю, – раздробленные осколки льда вместо сердца.

Боль Мировым океаном захлестывает впадины ребер.

Мимо кирпичной мозаики стен гуляет сквозняк и послерабочая тишина; Вика плотнее кутается в тонкий пиджак, прощальным взглядом окидывает ряд дверей – тренерская, медпункт...

Зачем-то толкает дверь раздевалки.

– А вы, простите, кто?

– Виктория Михайловна Каштанова, новый спортивный директор клуба "Медведи".

В уголках глаз предательски закипает Баренцево море; спазм стягивает горло удавкой.

– Виктория Михайловна, вообще-то это мужская раздевалка, – бьет насмешкой куда-то в солнечное сплетение.

– Не волнуйтесь, Шмелев, я уже ухожу.

Пальцы на дверной ручке сжаты тисками, но подло дрожат; и только голос – чистый лед, такой же ровный и безупречно-холодный – не порезаться бы.

– Сбегаете, Виктория Михайловна? Очень по-взрослому.

Шмелев стоит за ее спиной, дышит насмешливо-едким раздражением и отчужденностью – между ними критические несколько миллиметров и пропасть размером в Марианскую впадину.

– Чего ты хочешь, Шмелев?

И это ее растерянное "Шмелев" током расходится по позвонкам – она никогда не называла его по имени, а по фамилии только – раздраженно, насмешливо, строго или тепло. А сейчас в ее голосе – тонны заиндевевшей усталости и потерянность битым стеклом.

Врезается куда-то в область застывшего сердца.

– Господи, Вик, какого хрена ты со мной вытворяешь?

У нее плечи дрожат как под переменным током, на щеках румянец расцветает пятнами – на Шмелеве из всей одежды только полотенце на бедрах, а на лице больше чем явственно: он хочет никуда ее не отпускать. И просто – хочет.

– Подож...

Просто целует.

Единственно связная чтотытворишь мысль камнем уходит на дно – только круги по воде.

Бесы глотают морскую соль и кверху брюхом всплывают – больше не больно.

Пиджак алым всполохом маячит где-то в углу; блузка на пол спархивает белым флагом – безоговорочная капитуляция.

У Вики следы мертвой хватки на запястьях обручем, а на плечах и шее красноватые пятна вспышками; у Шмелева по спине дорожки царапин рваным штрих-кодом и воздуха не хватает критически.

Если бы он только мог – он вытрахал бы из нее всю свою ненужную-никому-нахер любовь вперемешку с ненавистью; но он может только выбивать из нее стоны сдавленно-приглушенные и глухое отчаяние – одно на двоих.

– Если бы я мог, я бы тебя ненавидел.

– Если бы я могла, я бы позволила себе любить.

– И что теперь?

Вика смотрит подчеркнуто мимо; непослушными пальцами дергает последнюю пуговицу. И только потом – глаза в глаза.

В ее дождливых стылый ноябрь сменяется майскими ливнями, только горечь все та же – льдисто-осенняя.

Молча кончиками пальцев чертит ломаную траекторию по его щеке; отстраняется рывком, тянет с пола собравший пыли пиджак.

Выходит из его жизни, бесшумно прикрывая дверь.

У Шмелева в венах коньяк разбавлен отчаяньем; букет в руках топорщится полураспустившимися бутонами, а стрелки на часах зашкаливают не хуже, чем на спидометре такси.

Безнадежное "Вик, открой", "надо поговорить" и "я никуда уйду" поглощает безмолвие; Кузьма спиной упирается в шершавую обивку двери и пытается дышать.

– Я же люблю тебя, Вик.

Мертвая тишина.

Вика по другую сторону двери бессильно сползает на пол, отчаянно закусывает пальцы и больше всего боится плюнуть на все, распахнуть эту чертову дверь, и…

Дрожит.

Шмелев уходит, когда на небе зажигаются первые звезды, а последняя надежда гаснет оплывшей свечкой.

За упокой. Чувствам и совсем немного – вам.

Когда в четыре утра Вика выходит на лестничную клетку с чемоданом, единственное, что остается памяткой безнадежности, – успевший поникнуть букет с небрежно скомканной бумажкой внутри.

Потерявший управление чемодан, шкрябая колесиками потертую плитку, по инерции катится куда-то вниз – совсем как вся Викина жизнь. На смятом клочке лишь короткое:

"Спасибо за вино и рассветы".

========== Августовские звезды и неудачные попытки к бегству ==========

Наверно это и есть любовь —

Когда дороги ведут к тебе. ©

А небо, как ни странно, не рушится.

Рушится что-то другое – страшнее, больнее, в хлам. Что-то, что ноет до сих пор в области сердца и дыхание останавливает, когда:

– Да, жаль, что Каштанова уволилась, походу, клуб опять окажется в полной... – долетает откуда-то из угла раздевалки перед очередной тренировкой.

У Шмелева перед глазами майский дождь и алые всполохи, а беспокойные бесы на пороховых бочках чиркают спичками.

– Да вы достали уже со своей Каштанкой! – Взрывается. – Потрещать, что ли, больше не о чем?

Выкатывается в коридор, громко хлопая дверью, – грохот скрадывает чье-то недоуменное "Шмель, ты чего?" и накатившую боль.

Надолго ли?

А небо, как ни странно, не рушится.

Может потому что Вика (ей же не привыкать, правда ведь?) жизнь свою заново по кирпичикам пытается выстроить – вытаскивает из ямы новый безнадежный клуб, зарывшись в бумагах и замотавшись со звонками и деловыми встречами; обживает новую квартиру, покупая милые мелочи и обустраивая быт. Старательно улыбается в ответ на комплименты новых коллег-мужчин и роскошные букеты от хозяина клуба каждый раз оставляет засыхать в кабинете.

Пытается жить.

И все вроде бы правильно, но...

Ехидно скалящиеся бесы в два счета крушат хлипкую конструкцию каменного спокойствия и баррикады самообмана расшвыривают без лишних усилий.

Поздно вечером, переступая порог пустой и отчаянно неприкаянной квартиры, Вика, взглядом бесцельно сканируя медленно угасающее лето за окном, отчаянно не понимает, что делает здесь – в чужом городе, среди совершенно чужих людей.

Хочется покидать в чемодан необходимый минимум вещей и вызвать такси на вокзал. Чтобы...

Чтобы что?

Гасит свет.

Чем ближе осень, тем ощутимее обострение.

Шмелев на каждой тренировке выкладывается на все двести; после по опустевшему льду упрямо гоняет шайбу или в безлюдном спортзале упахивается так, чтобы на утро болела каждая мышца.

Чтобы думать не оставалось сил.

Только очередным неприветливо-пасмурным утром, крутя в руках смартфон, бесцельно в списке контактов гипнотизирует взглядом знакомый наизусть номер, едва не срываясь на очередное смс заведомо без ответа.

Прекрати мне сниться, пожалуйста.

«Медведи» – чемпион.

Восторженный болельщицкий гул стихает; на экране отрывочно – кубок, тренеры, раскрасневшиеся и взволнованные лица игроков. Кисляк, Горовой, Костров...

Шмелев.

И в груди становится оглушительно тихо, когда:

– ... Что для вас самое главное в жизни?

– Победа.

Короткое «поздравляю» улетает подбитой птичкой; Вика выпускает смартфон из подрагивающих рук и называет себя полной дурой.

Хочется разреветься.

Шмелев не отвечает ей ни через час, ни через два; он не отвечает вообще.

Вика долго смотрит на сиротливое неотвеченное – единственное не стертое в их истории – и тянется к заветному "удалить", когда дверной звонок взрывается настойчивой трелью.

И Вика, беспечно распахнув дверь, думает в первое мгновение, что, похоже, сошла с ума.

Во второе Кузьма молча переступает порог и швыряет на пол спортивную сумку.

И только в третье:

– Шмелев... Ты почему...

– Потому что если без тебя, то я точно двинусь.

Вот так вот просто?

– В конце концов, ты же не сможешь всю жизнь от меня бегать, – улыбается.

– А ты что, всю жизнь собираешься...

У Вики в ее дождливых теплые ливни смывают растерянность – проясняется.

– А что мне еще остается?

И прежде, чем Вика успевает что-то спросить, выдавая очередную истинно-женскую глупость, сгребает ее в охапку, лицом утыкаясь в растрепанные завитки, пахнущие свежестью легких духов и подступающей осенью. Прижимает ее к себе до дискомфорта у ребер и наконец начинает дышать.

На августовском небе зажигаются первые звезды.