Текст книги "И вспыхнет лед (СИ)"

Автор книги: Леди Феникс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Нелепость происходящего начинает зашкаливать.

На часах давно за полночь; режим безнадежно похерен.

Виктория Михайловна, без привычных шпилек, утомленная и какая-то удивительно домашняя, устало вытянув ноги на соседнее кресло, греет руки о чашку и едва заметно улыбается, слушая щедро разбавленный шутками рассказ о нелегкой хоккейной судьбе.

– ... В общем, пока в гипсе торчал, от скуки и начал всякую ерунду на мобильный снимать, а там пошло-поехало... Так что если из хоккея выгонят, голодным не останусь.

– Да кто же вас выгонит, – в голосе Каштановой – незнакомая совсем расслабленная мягкость, а Шмелев думает с удивлением, что ему никогда прежде не было так хорошо просто с кем-то разговаривать. – Такими хоккеистами не разбрасываются.

– Спасибо на добром слове, – фирменной усмешкой сбивает нависшую неловкость, а эти простые слова в груди отдаются странной волной благодарности. А еще Шмелев с незнакомым хмельным азартом думает о том, что на завтрашнем матче будет ложиться под каждую гребаную шайбу, рискуя себе что-нибудь сломать, но не допустит проигрыша команды – только чтобы услышать от Виктории Михайловны что-нибудь еще такое же незамысловато-теплое и... удивительное нужное?

И когда это, скажи на милость, мнение какой-то надменной спортивной директорши стало для тебя таким важным? Но копаться в себе в поисках ответа на этот вопрос – такая себе затея.

– Слушайте, Шмелев, по-моему, мы с вами засиделись, – спохватывается Каштанова, мажет взглядом по циферблату часов. – Тренерский штаб мне не простит, если игрок из-за меня выйдет из строя, – смеется.

Кузьма торопливо кивает, отчего-то неуклюже помогая убрать со стола чашки, тарелки и вазочки, и больше всего боится встретиться с Каштановой взглядом.

Ведь в ее глазах впервые за сегодняшний бесконечный день – смешливые искорки россыпью золотистой пыли.

Гольфстрим в груди начинает кипеть.

Сердце о грудную клетку грохает молотом, в руках все еще неловкая дрожь, а в легких осадком – январская стылая свежесть тонких духов, коснувшаяся на миг, когда Виктория Михайловна что-то говорила с улыбкой на прощание, стоя у двери.

В постели вратаря Шмелева побывало хрен-его-знает-сколько девиц; в сердце не задержалась ни одна. А вот сейчас, в двадцать с лишним, его угораздило... что? Втюриться в тетку как минимум на десять лет старше?

Бред.

– Что, Шмелев, ради бонусов так стараешься, что спортивному директору спокойной ночи зашел пожелать? – скалится один из группки "металлистов". Кажется, Смирнов. И кажется, Шмелеву уже очень хочется заехать в его двусмысленно ухмыляющуюся рожу.

– Ну я же не ты, – не задерживается с ответом Кузьма, – меня с детства учили быть с женщинами вежливым, не только спокойной ночи желать, но и гадостей про них не говорить. Или тебя, Смирнов, зависть грызет? У вас-то в клубе мужик рулит, захочешь – не подлижешься, причем во всех смыслах.

– Тоже мне, фаворит королевы Виктории, – фыркает Смирнов под аккомпанемент дружного ржача. А Шмелев понимает с удивлением, что Каштанова вообще – первая женщина, чью честь он готов отстаивать не только словесными пикировками, но и, если потребуется, в реальной драке.

Режим рыцаря успешно активирован, блин.

– Ну ты и сволочь, Шмелев.

Доброе утро, ага.

Виктория Михайловна – в пылающе-красном, сама пылающая ледяной яростью, не имеет ничего общего с той умиротворенно-расслабленной женщиной, что он видел вчера вечером в ее номере. Налетает на него в коридоре гостиницы бешеным вихрем, гневно сверкает своими ведьминскими зелеными глазищами и, похоже, готовится убить прямо на месте.

Знать бы еще – за что.

– Виктория Михайловна, я что-то не совсем понимаю, что...

– Да что ты говоришь?! – В прищуре глаз столько обжигающего презрения, что впору осыпаться кучкой пепла прямо к носкам ее элегантных лодочек. – Блогер! – выплевывает практически как ругательство.

– Но я правда...

Решительно отказывается понимать, какого хрена происходит и что могло довести неизменно выдержанную Каштанову до такой степени кипения гнева. Или кто.

– Не ожидала от тебя такой подлости, – очень тихо, глядя прямо в глаза. Вспыхнувший вулкан гаснет, чтобы разгореться с новой силой.

– Да что, в конце концов!.. – в отчаянной попытке понять, что успело случиться за одно гребаное утро, удерживает Каштанову за запястье; шелковистая кожа оставляет жгучие невидимые прокалины.

– Сволочь.

Яростно-тихий голос в голове взрывается жгучей болью – звон пощечины в тишине коридора не глушит даже стремительная дробь каблуков.

День определенно не задается с утра.

========== Точки кипения и не случившиеся поцелуи ==========

В раздевалку Шмелев влетает с горящей щекой, полной сумятицей в голове и отчаянным непониманием – какого хрена, собственно, только что произошло.

Мерный гул голосов обрушивается тяжелым маревом, заставляет внутренне ежиться – неужели кто-то успел увидеть жаркую сцену в коридоре? Этого еще не хватало!

– О чем трещим? – роняет подчеркнуто обезличенно-беззаботно, тщательно зашнуровывая коньки.

– А ты че, не в курсе? – горящим бумажным самолетиком долетает откуда-то с другого конца раздевалки. – Ты на наш сайт заходил с утра?

– Да нет, а че такое?

– Да сам посмотри, – перед глазами возникает чей-то планшет с открытой вкладкой, и облегченный выдох комом застревает на подступах к горлу.

«Тайный порок спортивного директора "Медведей"», – в желтогазетном стиле кричит заголовок новой темы на форуме. А чуть ниже – снимок части очень знакомого номера, той его части, где заваленный бумагами стол и почти пустая бутылка вина.

Твою же мать!

Невидящим взглядом вмерзается в пропитанный ехидством текст – что-то о трагедии в семье Виктории Михайловны, уходе мужа и бабском одиночестве, о сомнительных организаторских способностях и о статистике команды, только подтверждающей выводы... А ниже – лавина комментариев, от снисходительно-жалостливых до откровенно хейтерских и скабрезных – "бабе лечиться надо, а не клубом рулить", "а я б такую как следует пожалел" и тому подобный интеллектуальный шлак от людей, считающих себя вправе обсуждать и судить совершенного незнакомого им человека.

У Шмелева темнеет в глазах; леденящая ярость в груди поднимается мутной волной.

В застывающем Ледовитом разгневанные черти стремительно уходят на дно.

– Смирнов, тормозни.

Кузьма ловит главного остряка и мажора "металлистов" у двери в соседнюю раздевалку, удостоившись обыденно-снисходительной усмешки.

– Че такое? – цедит Смирнов лениво; останавливается, будто делая одолжение.

– Слушай, такая засада, позвонить надо срочно, а мобила села. Наши все уже разбежались... Дашь позвонить?

– Не вопрос, – пожимает плечами Алексей, протягивает навороченную трубку последней модели. А Шмелев, пальцами скользя по экрану, успевает подумать только, каким же идиотом окажется, если все его догадки – всего лишь плод больной фантазии на грани паранойи.

Притихшие черти опасливо всплывают на поверхность из мутных вод холодной ярости, чтобы тут же захлебнуться волной цунами.

На экране смирновского смартфона – снимки номера Каштановой в приоткрытую дверь, в числе прочих – тот же самый, что висит с утра на форуме.

– Так это, значит, ты у нас в папарацци записался? – давится неестественным спокойствием в тихом голосе, сам удивляясь собственной выдержке.

– А твое какое дело? – моментально огрызается Смирнов, напрягаясь сжатой пружиной. – Страна должна знать своих героев.

– И статью эту поганую ты сам наклепал или как, помог кто?

– Да пошел ты, – лениво отмахивается Смирнов, вырывая свой мобильный и разворачиваясь.

– Я с тобой не договорил вообще-то, – моментально доходит до точки кипения Шмелев, придерживает собеседника за плечо.

– Иди ты со своими разговорами, понял? В постели с Каштановой свое гребаное рыцарство доказывай, а не передо мной, – кривится Смирнов, дергает плечом, стряхивая тяжесть чужой ладони. И давится последними словами, раздраженным рывком отброшенный вплотную к стене; в левом боку разгорается жгучая боль от внушительного удара.

– Слушай меня сюда, урод, – тихо чеканит Кузьма, вцепившись пальцами в ворот пижонской куртки; в хмурости синих глаз стремительно тяжелеют грозовые свинцовые тучи. – Если ты прямо сейчас не удалишь эту долбаную статью, я сам про тебя такое в интернет солью, что ты не то что из "Металлиста" вылетишь, ты вообще ни в один самый задрипанный клуб не устроишься, понял?

– Что здесь происходит?!

Алым всполохом вспыхивает из-за поворота знакомый красный костюм; перестук каблуков разлетается звонкой дробью.

Очень вовремя, что тут скажешь.

– Ерунда, Виктория, Михайловна, не сошлись во мнении об искусстве фотографии.

– Шмелев, ты что, совсем обалдел? – заводится с пол-оборота Каштанова; в холодном прищуре пыльно-зеленых – кипящее недовольство. Провожает взглядом скрывшегося в раздевалке Смирнова; немного сбавляет тон, но не градус горящего раздражения. – Ты думаешь, что творишь?! Сегодня игра! Ты хочешь игроков противника покалечить, чтобы у команды проблем прибавилось? А если бы не я, а кто-то другой увидел ваши разборки? Тебя бы с игры сняли, и это только в лучшем случае!..

Шмелев долго смотрит на Викторию Михайловну в упор, ожидая логического завершения гневной реплики – чтобы оправдаться, рассказать, объяснить...

– Виктория Михайловна, я...

– Я все сказала! Надеюсь, ты меня понял, – жалящее недовольство сменяется ледяной отстраненностью; в заиндевевшем голосе – лишь на грани презрительного стылое отчуждение. А Шмелев думает совершенно не к месту, что глаза у Виктории Михайловны цвета сумрачной зелени в продождившем насквозь утреннем лесу – веет такой же прохладой и смутно-тревожной тоской.

А еще ему до томительно-жаркого Гольфстрима в груди хочется ее поцеловать.

– Я только хотел сказать, что знаю, кто про вас написал эту идиотскую статью и надеюсь, что сегодня ее уже на сайте не будет.

– Я тоже очень надеюсь, – тон Каштановой леденеет еще на пару десятков градусов – впору поежиться. Разворачивается стихийно, обдавая невесомым ароматом привычного уже января; как обычно стремительно скрывается за поворотом.

Лед и пламя, твою мать.

Удушливо знобит.

В самый разгар бурной дискуссии с сайта «Медведей» исчезает тема тайных пороков нового спортивного директора; остаются лишь смутные шепотки и переглядывания в коридорах и по углам.

Инфостервятникам не остается ничего другого, кроме как переключиться на грядущий матч.

Рев трибун сливается в монотонный ровный гул; крошево льда из-под коньков вылетает искрами. «Металлист» полон азарта и вполне обоснованной самоуверенности; нетерпеливые окрики тренеров коротят разрядами.

Для Шмелева вся площадка сжимается до одной-единственной точки – мелькающей совсем рядом шайбы; а еще ему кажется (наверняка просто кажется) что прохладный взгляд с высоты трибун бьет навылет.

"Медведи", измотанные и загнанные, за полминуты до финального сигнала вновь упускают соперника. Шмелев, взмокший, с тянущим напряжением во всех мышцах и неподатливостью движений, в самый последний момент распластывается по льду, не пропуская шайбу в ворота.

Повисшая над трибунами тишина становится оглушительной. И только ровно через десять секунд взрывается криком, ревом и радостным победным гудением.

Шмелев, уже поднявшись, непослушными руками наконец стягивает осточертевший шлем и зачем-то кидает взгляд в сторону трибун, где мелькают знакомые каштановые завитки.

В дождливо-зеленых глазах Виктории Михайловны солнечной пылью вспыхивают золотистые искорки.

========== Дежавю, непосредственность и январь ==========

В раздевалке душно и шумно, от радостного рева закладывает уши. Короткая тренерская речь сбивается аплодисментами и новой волной невнятного гула.

– Ну к этому мне добавить нечего. Разве что одно: вы правда все молодцы, обыграть "Металлист" это нужно было постараться, так что ваши старания будут оценены. В виде премии, как вы понимаете.

У Каштановой глаза сияют, и в глубине – все та же солнечная пыль клубами. Только сквозь одобрительно-сдержанную улыбку просится наружу тягучая густая усталость – или Шмелеву это только кажется?

А впрочем, ему-то какое дело?

Только предательский Гольфстрим в груди растекается кипящей лавой; мешает дышать.

– Шмелев.

Предельно утомленное и свербяще-деловитое обращение настигает на лестнице отеля, бьет со спины куда-то в область лопаток – вздрагивает.

– Да, Виктория Михайловна?

Подчеркнуто-официальное имя-отчество царапает горло изнутри, на зубах скрипит колючими песчинками неестественности. У Кузьмы перед глазами как сейчас – вчерашний вечер, как маячил возле ее двери с колотящимся сердцем, а после торчал в ее номере, забивая концентрированную неловкость глотками горячего чая и беззаботным шутливым трепом – и теперь Шмелев чувствует себя не просто идиотом, идиотом в квадрате как минимум.

Ну куда ты полез, а? А самое главное – нахрена?

– Я хотела извиниться. За то, что так набросилась на вас... Очень некрасиво вышло, я...

– Ерунда. Я все понимаю, – обрывает на полуфразе.

Застывшая тишина леденеет, осыпается крошевом. А Шмелеву вдруг очень просто хочется накрыть рукой точеную ладонь, лежащую на полированных гладких перилах, и...

И что?

Ничего, в том-то и дело.

– Спокойной ночи, Виктория Михайловна.

Легко взбегает по ступенькам – не дожидаясь ответа, не оборачиваясь, не дыша.

В его легких становится критически много ее января.

Выездная серия заканчивается неожиданно блестяще – три матча, три победы. У «Медведей», воодушевленных громкой победой над «Металлистом», будто открывается второе дыхание: две другие команды они обходят просто играючи, зарабатывая необходимые очки и поднимаясь в турнирной таблице.

– Слушайте, я все понимаю, серия была тяжелая, но это не повод спать на ходу, – требовательно поторапливает Макеев лениво копошащихся у автобуса игроков. А Шмелева накрывает гребаной волной дежавю, когда Точилин с невесть откуда взявшейся галантностью помогает Каштановой забраться в салон.

– Мне правда неудобно, что... – доносит ветром обрывок фразы.

– Да что вы, Виктория Михайловна, нам даже приятно... В том смысле...

Шмелев рывком дергает соседнюю дверцу, меньше всего желая выслушивать неуклюже любезничающих в проходе тренера и Каштанову.

Раскаленным прутом ввинчивается в мозг неожиданное и нелепое осознание: ему категорически не нравятся на ней чужие руки.

Но это ведь только твои проблемы, правда же?

Свет фар плавится в темноте бледным золотом; в салоне – тишина, разбавляемая только сонным сопением. Шмелева выбрасывает из полусна резким рывком, и это тоже долбаное дежавю – ночная дорога, полутемный автобус и...

Виктория Михайловна, дремлющая на его плече.

Захлебывается вскипевшим Гольфстримом.

Она, такая вымотанная, издерганная, старательно-дежурно улыбающаяся – просто спит на его плече. И Шмелеву горячие волны нежности пробивают ребра, а еще что-то такое мучительно-сладкое и всеобъемлющее – счастье, быть может?

– Простите, я...

У Каштановой голос тихий, со сна отдающий хрипотцой, а щеки, замечает Шмелев даже в сумраке, вспыхивают жаром внезапной неловкости и смущения.

Так вот вы какая, оказывается, госпожа спортивный директор...

– Будете? – вместо того, чтобы развивать неловкую тему, протягивает пакет с жевательным мармеладом, полученный на сдачу в магазине у остановки. Ловит изумленно-недоуменный взгляд и снова чувствует себя полным кретином – кажется, в присутствии Каштановой это давно уже норма.

– Спасибо, – растерянно кивает Виктория Михайловна; вытягивает из хрустящего пакетика красного мармеладного мишку.

Улыбается. Впервые – просто и мягко, без наклеенно-натянутой вежливости.

У Виктории Михайловны – самая красивая улыбка на свете, и даже веющий от ее волос прохладный январь не сможет его разубедить.

Смутному счастью в груди становится отчаянно тесно.

========== Малиновое вино и глобальное потепление ==========

Целовать нельзя,

За руку не взять. ©

Города, гостиницы, ледовые арены перемешиваются в калейдоскопе будней битыми стекляшками; суета затягивает в водоворот.

И вроде бы все так обыденно-правильно, но...

Трясясь в клубном автобусе, идущем обратно в Подольск, Шмелев сквозь мутную пелену дремы понимает внезапно, чего ему так отчаянно не хватает.

Точнее – кого.

И самое время вроде бы скривиться презрительно-недоверчиво – ну бред же, в самом-то деле. Только Кузьма осознает вдруг с болезненной четкостью, что невероятно сильно, до замерзающего Гольфстрима в груди, хочет видеть Каштанову рядом, на соседнем сиденье. Чтобы она сонно жалась к его плечу, щекотала шею мягкими прядями оттенка разбавленного кофе и... просто, блин, была рядом.

Мечтать не вредно, не так ли?

– Слышь, Куницын, – толкает залипшего в телефон друга. И думает совершенно не к месту, что тоже хотел бы вот так – переписываться всю дорогу с кем-то необходимым и важным, что-то обсуждать и ждать встречи; вот только пустоголовые девочки-фанатки не вдохновляют от слова вообще.

– Чего? – рассеянно отзывается Влад, не сразу отвлекаясь от мобильного.

– Слушай, у тебя было такое... когда ты, ну, вроде как скучал по кому-то?

– Ну естественно, – пожимает плечами Куницын, смотрит с недоумением. – По Ленке вот скучаю...

– Да я не про то, – досадливо морщится Кузьма, не зная, как правильно сформулировать. – Ну вот бывает так, что не хватает рядом вообще постороннего человека? Вроде как между вами ничего такого, но...

Куницын, откидываясь на спинку сиденья, смотрит на друга чуть внимательнее и неожиданно усмехается. Даже с долей понимания кажется.

– Походу, попал ты, вот чего. Может, влюбился?

Шмелев, успевший открутить крышку бутылки и сделать внушительный глоток, давится водой и явственным возмущением.

– Чего-о?

– Другого объяснения не нахожу. Да не боись ты, это вовсе не больно, – смеется Куницын, снисходительно хлопает по плечу.

Вот только Шмелеву нихрена не смешно.

Гольфстрим в груди отчаянно штормит.

Все идет кувырком в душный летний вечер. Расплавленный за день асфальт остывает медленно, будто бы неохотно; в наливающемся синевой небе – ни намека на скорый дождь.

Каштанова ловит Шмелева в затихшем коридоре после очередной дополнительной тренировки. Замотанная, забегавшаяся, но неизменно безупречно-элегантно-красивая; тараторит что-то о каких-то поправках к контракту и документах, которые срочно нужно подписать, а у Шмелева сердце заходится панической радостью, пробивая грудную клетку.

В кабинете Виктории Михайловны пахнет совсем неуместным для вечера кофе, прохладными духами и ей. Шмелев, рухнув на ближайший стул, не вникая даже в текст, проставляет на шуршащих листах необходимые подписи; бумаги на столешницу вспархивают вспугнутыми птицами. Каштанова, мельком просмотрев документы, возвращает один лист назад.

– Вот этот пропустили.

– Где? – поспешно склоняется Шмелев, выискивая взглядом нужную графу.

Сталкиваются.

– Да вот здесь же, – кончик ручки чертит небрежную галочку. От Каштановой предсказуемо пахнет кофе, простудливой зимней свежестью и предельной усталостью.

Простодыши.

Шмелев не глядя чиркает небрежную подпись и наконец выпрямляется.

Продолжает дышать.

Из Ледового выходят вместе. Вика очень вовремя вспоминает, что ее машина еще не скоро вернется из ремонта, мобильный сел и такси не вызвать. И вдруг:

– Виктория Михайловна, вас проводить?

Вездесущий Шмелев стоит на крыльце парой ступенек ниже и вопреки обыкновению не выглядит обыденно-нагловатым, скорее растерянным. И Вике вроде бы (разумно же?) нужно вежливо-холодно отказаться, но...

– Поздно уже, – долетает вдогонку.

Оправдывается будто. Перед собой? Перед ней?

– Проводите, – очень естественно кивает Вика и торопливо шагает с освещенного крыльца в душные летние сумерки.

Сутулые фонари светятся апельсинно-оранжевым; влюбленные парочки где-то на заднем плане обозначены смутными тенями.

Вика не помнит уже, когда ей было так... просто. Наверное только той ночью в салоне автобуса, где была сонная тишина, разноцветные мармеладные мишки в хрустком пакетике и разговоры ни о чем и обо всем на свете.

А сейчас она, скинув туфли, сидит на прогретом за день бортике у фонтана, слушает очередные байки Шмелева, забыто-искренне смеется и просто чувствует себя живой.

Вика уже не помнит, как это – гулять по расцвеченным огнями вечерним улицам; держать в руках подтаивающее шоколадное мороженое; обсуждать что-то забавное и совершенно-не-деловое; просто дышать.

Самое странное – рядом с нахальным насмешником Шмелевым, который младше ее на страшно-сколько-подумать лет и с которым у них априори ничего не может быть.

Несовместимость зашкаливает.

– Что-то засиделись мы, поздно уже, а у вас выезд завтра, – Вика мажет взглядом по циферблату наручных часов; поднимается и тут же, ойкнув, непроизвольно хватается за плечо Шмелева. – Черт, мозоли натерла...

Гольфстрим в груди накрывает цунами.

Шмелеву больше всего сейчас хочется придержать ее за талию, прижать к себе крепко-крепко и больше не отпускать.

Что за наваждение, твою мать?

Виктория Михайловна тем временем переворачивает вверх дном содержимое крохотной сумочки, раздосадованно и как-то беспомощно чертыхается:

– И пластыря, как назло, нет...

– Я сейчас, – мигом подрывается Кузьма, лихорадочно вспоминая, где тут ближайшая аптека. Вика успевает только растерянно моргнуть: Шмелев, перемахнув через бордюр, скрывается в надвигающейся ночи.

– Спасибо, вы меня просто спасли.

Виктория Михайловна с неизменной тщательностью заклеивает пластырем закровившие ранки, а Шмелев успевает одновременно подумать о двух вещах: о том, что у нее охренительно красивые ноги, и о том, что понятия не имеет, как она сможет добраться домой. Нашаривает в кармане смартфон.

– Я вызову вам такси.

Виктория Михайловна благодарно кивает – в дождливо-зеленых горячими волнами плещет растерянность.

Со следующим матчем Шмелев пролетает как фанера над Парижем – также стремительно и без шансов. Травма, полученная в прошлый раз, дает о себе знать: ВасГен, качая головой, чиркает на листочке какие-то указания и до игры не допускает.

– Извини, астронавт, на этот раз придется побыть зрителем.

Побыть зрителем ему приходится вместе с Каштановой: уже по традиции устраиваются у фонтана; на экране Шмелевского смартфона – самый разгар игры «Медведей» и «Викинга». Кузьма, только чтобы удобнее было держать телефон, устраивает вторую руку возле тонких плеч – Каштанова, сосредоточенно глядя в экран и кусая губы, кажется, ничего не замечает.

– О господи, неужели, – выдыхает только, едва звучит финальный сигнал. Напряженная битва завершается с почти невероятным исходом – 3:4 в пользу "Медведей"; трибуны гудят.

А значит, случилось почти что невозможное: команда все-таки выходит в плей-офф.

Несколько секунд недоверчиво-радостно смотрят друг на друга; поднимаются синхронно. И только почти коснувшись точеных плеч, обтянутых тонкой шелковой блузкой, Шмелев приходит в себя.

– Простите, я... Просто... даже как-то не верится...

– Ничего, бывает, – невозмутимо-ровно роняет Каштанова.

И в самом деле, совсем ничего.

Кирпичные многоэтажки тают в чернильном полумраке; пахнет пыльным асфальтом, бензиновым смогом и ночными цветами. Шмелев, стоя у подъезда Виктории Михайловны, в очередной раз ощущает себя каким-то школьником – с этими прогулками по вечерним аллеям, посиделками у фонтана, провожаниями и подчеркнутым мыничеготакого.

Снова чувствует себя идиотом.

– Так вот на кого ты меня променяла. Что, Викуля, на молодняк потянуло? Или это уже от отчаяния?

У стоящего перед ними мужика – дорогущий костюм, брутально-киношная небритость и противная до ломоты у скул ухмылка.

Вика замирает, будто резко споткнувшись.

– Вы извиниться не хотите, нет? – в присущей ему манере встревает Шмелев, замечая, как каменеет лицо Каштановой.

– Отвали, щенок, не видишь, взрослые разговаривают, – цедит презрительно мужик, даже не повернувшись.

– Что ты здесь делаешь? – отмирает наконец Вика, до боли выпрямляя спину.

– Встречный вопрос можно? Что это на тебя нашло, дорогая? Что, материнский инстинкт взыграл?

С лица Виктории Михайловны разом сходят все краски; в глазах – леденеющая яростно боль.

Шмелев, может быть, простил бы этому нагло ухмыляющемуся типу "щенка", откровенное пренебрежение и грязные намеки; но эту боль, стынущую сейчас в дождливо-зеленых – ни за что.

Хруст под его сжатыми в кулак пальцами – совершенно недвусмысленный; ответный выпад проходит лишь по касательной.

Гольфстрим в груди смерзается яростью.

– Еще раз подойдешь – оставшиеся зубы выбью, – чеканит холодно-зло; молча тянет неподвижно замершую Каштанову в гулкую тишину подъезда.

Что-то неуловимо меняется.

Квартира у Виктории Михайловны неожиданно уютная – без холодных хромированных поверхностей, дурацких барных стульев и кислотных цветов – бежевые стены, удобные мягкие кресла и полупрозрачные шторы на окнах, из акцентов – яркие подушки и милые мелочи вроде статуэток на полках и фотографий на стенах. А еще много книг – экономика, менеджмент и прочая байда, выдающая искреннюю заинтересованность и любовь к своему делу.

– У вас кровь, – наконец разрывает тишину Вика; Шмелев, потрогав ноющую скулу, только отмахивается пренебрежительно:

– Фигня, до свадьбы заживет.

Каштанова только качает головой укоризненно; принимается рыться в аптечке.

Кузьма наугад прикладывает к царапине полученную ватку с перекисью, промахивается.

– Дайте сюда, – выдыхает Вика; склоняется к его лицу.

Накрывает январем, теплым дыханием и кипящим Гольфстримом.

– Пойду сделаю кофе, – выбивает за секунду до неизбежного. Виктория Михайловна скрывается на кухне, а Шмелев в ритм судорожным ударам сердца успевает подумать, что готов получать по роже каждый день – только бы слышать на своем лице это теплое дыхание и ощущать прохладные пальцы на коже.

Рыцарство так и прет, да?

От Гольфстрима в груди становится трудно дышать.

Кухонные посиделки с чашкой кофе как-то незаметно сменяются терпким малиновым вином в гостиной и внезапными откровениями.

– ... А когда я вернулась, он собирал вещи. Рубашки, пиджаки, какие-то мелочи... Перевернул ящики в поисках каких-то документов, а лежащий перед глазами фотоальбом просто швырнул на стол. Вот тогда я поняла, что все кончено. Он не хотел помнить, вот в чем все дело...

Они сидят на светлом ковре, прислонившись спинами к дивану и соприкасаясь плечами; загорающийся рассвет заливает прозрачным золотом квадраты пола и Викино лицо, а Шмелев впервые в жизни думает с неожиданной сладко-тянущей болью под ребрами, что...

Хочет сделать эту женщину самой счастливой.

Опустевшая бутылка вина стучит об пол сбитой кеглей, а пальцы у Шмелева чуть заметно дрожат, когда протягивает руку и бережно отводит от лица спутавшиеся пряди.

У Вики мягкие шелковистые волосы, усталая горечь в дождливо-зеленых, а губы пахнут малиной, горячим летом и вином. Хмельным, нетерпеливым и судорожным почти-счастьем. Почти – потому что в самые губы лихорадочным выдохом:

– Шмелев, вам лучше уйти.

Промерзший Гольфстрим накрывает болью.

========== Вкус Победы ==========

Первый же матч плей-офф "Медведям" выпадает не с кем-нибудь, а с "Барсами" – лидерами турнирной таблицы, крепкой командой, раскатавшей в предыдущих играх всех соперников и горящей прорваться в КХЛ. Команда предсказуемо падает духом, тренеры гоняют игроков в хвост и в гриву, хлесткими и жесткими словами пытаются вывести из спячки – перспектива после стольких усилий вылететь из плей-офф после первой же игры вовсе не вдохновляет.

На игре трибуны предсказуемо забиты до отказа; явственный дух нервозности в Ледовом висит плотной завесой – на взводе игроки, тренеры, болельщики и даже клубное начальство. Вика, старательно кутаясь в короткую шубку поверх костюма, пропускает мимо ушей рассуждения сидящего рядом Калинина и старательно пытается себя убедить, что вовсе не высматривает встревоженно среди игроков одного-единственного.

Почти получается.

До того момента ровно, как Шмелев, вставший в рамку, за секунду до начального сигнала поднимает голову, бросая взгляд на трибуны – Вике кажется, смотрит прямо на нее.

Просто кажется.

Какая-то вульгарно одетая девчонка парой рядов ниже машет кому-то рукой – и Вика даже знает, кому именно.

Плотнее запахивает шубу, ежась от накрывшего внезапно озноба.

Становится холодно.

– Ребят, это было действительно круто, спасибо!

Каштанова влетает в гудящую ульем раздевалку как обычно стремительно, тараторит о том, какой получился зрелищный матч, как важна эта победа и что-то еще, а Шмелев неожиданно остро чувствует, насколько ему больно смотреть на нее – как обычно пылающую, в этом алом костюме, с чуть растрепавшимися каштановыми завитками и совершенно искренней радостной улыбкой.

– ... Просто спасибо, правда, – доносится будто эхом. А затем вдруг Каштанова, сияющим взглядом обведя сбившуюся в кучку взбудораженную команду, как-то очень естественно и просто подается вперед, мимолетно, на долю секунды лишь, одаряя недообъятием.

На эту долю секунды Шмелев перестает дышать.

Накрывает теплотой, январской свежестью и болью.

Задыхается.

На улице духота наливается приближающейся грозой; по небу чернилами медленно растекается хмурая синь.

Вика через полуопущенное стекло машины видит спускающегося с крыльца Шмелева; стайка разодетых школьниц вьется вокруг разноцветными мотыльками. А у Вики щеки внезапно вспыхивают досадливым и сердитым румянцем: вспоминает совершенно не к месту тот недопоцелуй золотящимся теплым утром – чувствует себя полной, беспросветной, непроходимой дурой. Уже собирается вжать в пол педаль газа, но замирает, замечая вдруг: Шмелев, успевший поравняться с машиной, заметно прихрамывает – все-таки последствия тяжелого матча дают о себе знать.

Опускает стекло до упора.

– Подвезти? – максимально обезличенно-сухо – обычная вежливость, ничего более.

– Если не затруднит, то, конечно, спасибо, – в зеркально-вежливом тоне Шмелева – откровенная насмешка колотым льдом.

Ощутимо морозит.

В салоне авто уже привычно пахнет кофе и прохладой тонких духов; приемник ненавязчиво вполголоса мурлычет что-то расслабленное на французском – про любовь, конечно же.

Становится так смешно, что даже грустно.

– Да что там еще такое! – приглушенно ругается Каштанова, когда до нужного дома остается буквально один поворот. Дергает дверцу машины, выбираясь на пасмурно притихшую улицу; раздосадованно пинает носком элегантной туфли спущенное колесо. – Черт, пробило... Придется теперь эвакуатор вызывать, – тянется в сумочку за мобильным.

И в этот момент на них тяжелым занавесом падает дождь.

Растерянное восклицание Каштановой тонет в шелестящем грохоте капель, а Шмелев (что-то напоминает, не так ли?) уже бесцеремонно тянет ее за руку в сторону пробивающих небо многоэтажек.