сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
— Я понимаю, Тирион. Мы с тобой никогда не были дружны. Но… — она помедлила, подбирая слова, и наконец продолжила, спокойно и уверенно, и что-то королевское снова появилось в ней: — Но мы нередко и понимали друг друга. Ты знаешь, ты видел, помимо всех тех вещей, за которые ты меня ненавидишь, ты видел и то, что когда я благодарна — я благодарна. Я помню и ценю помощь. А ты, — и она усмехнулась, отсалютовав ему бокалом, — ты, брат мой, как ни странно, оказался одним из двух человек во всём мире, кто помог мне в самый страшный час. И это изменило для меня очень многое. Я жалею, что мы не были друзьями. Вдвоём мы могли бы многого достичь.
Тирион медленно кивнул ей и отсалютовал бокалом в ответ. Кто знает, когда Серсея говорит правду, а когда лжёт. Но Тирион хотел верить ей. Он хотел верить женщине, которую ненавидел, которой сострадал, и которая, как бы ни пытался он об этом забыть, была его сестрой.
А потом она рассказала ему свою историю. И это была больше история Джейме, чем её.
Когда они выбрались из-под завала, Джейме был изранен ещё сильнее, чем когда только пришёл за ней — он прикрывал её от падающих камней. На полпути к лодке он начал спотыкаться, теряя силы. Тогда настала её очередь тащить его на себе, и она тащила, а потом гребла, не обращая внимания на боль в руках от непривычного напряжения. Они быстро нашли корабль, но по пути Джейме стало совсем худо. Она отнимала у других воду, чтобы промыть его раны и рвала своё платье, чтобы их перевязать. Пока он спал, она сидела рядом с ножом в руке, чтобы их не ограбили и не отняли то малое, что у них было с собой.
К концу путешествия ему стало лучше, и сойти на берег он смог уже сам. К тому времени она не думала ни о чём, кроме ребёнка и Джейме. Она была оглушена и делала то единственное, что умела ещё лучше, чем ненавидеть: выживала. Она готова была разорвать голыми руками и зубами любого, кто угрожал бы её ребёнку или её брату.
Наверное все, кто встречал её, читал это в её глазах, думал Тирион. Этим она восхищала его всегда. Готовностью бороться до смерти с тем, что угрожает ей, её детям или её любви. Это не довело её до добра, но посыл-то хороший, думал Тирион.
Как только Джейме достаточно окреп, она отдала всё в его руки. Он нашёл для них жильё, он приносил ей еду, заботился о том, чтобы ей было хорошо. Он был весел и нежен, и она любила его за это сильнее с каждой минутой. Он пытался смешить её, часами держал её в объятиях, он вёл себя так, будто они жили лучшую свою жизнь, как если бы ещё подростками сбежали вдвоём и укрылись ото всех. И она слушала его, и верила всему, что он говорил, и ей нужно было только одно: чтобы он никогда больше не уходил.
Выныривая из собственной апатии, она видела, как ему тяжело. Впервые в жизни он был никем и ничего не мог сделать. Он учился считать деньги, чего никогда не умел, беречь их. Если была возможность — он находил хоть какую-то работу, где в итоге неизменно оказывался не нужен, потому что кому нужен калека. Но он продолжал смешить её и часами держать в своих руках, и любил её так же отчаянно и страстно, как всегда.
Кое-что она не рассказала Тириону, потому что это принадлежало только им с Джейме. Их ночи, их жаркая и неутолимая страсть. Ничьи прикосновения не доставляли ей такое наслаждение, как его, никому она не доверяла в постели так, как ему. Он истосковался по ней в разлуке, но она истосковалась не меньше. Он рассказал ей о Бриенне — конечно, он не мог лгать ей, не мог предать её, держа в секрете единственную измену в своей жизни. А она не стала рассказывать ему о своих. Это причинило бы ему боль, достаточно было тех мучительных часов, что он провёл за дверью опочивальни Роберта, когда она была там. К тому же, в своих изменах она всегда искала его, пыталась заменить его. Узнав про Бриенну, сперва она была задета и разочарована. Она была единственной женщиной в его жизни, а он был рыцарем, лучшим из всех, что она знала — и вот он разрушил эту связь и так грязно растоптал всё своё рыцарство, вызывавшее её восхищение и гордость. Они поругались. Она дала ему пощёчину, а он в ответ схватил её за плечо здоровой рукой, сильно и грубо. Она вскрикнула и попыталась вырваться, лупя его кулаками куда попадала, но он не отпускал, подставляя под удары покалеченную руку. Он встряхнул её так, что её голова дёрнулась в сторону и в шее что-то хрустнуло, и сказал:
— Думаешь, я не сомневался каждый день вдали от тебя, ждёшь ли ты меня? Думаешь, я не прощал тебе в своих мыслях воображаемые измены? Я не знаю и не хочу знать. Мне плевать, с кем ты спала, пока меня не было рядом. Я смирился с твоим мужем, сестрица, смирюсь как-нибудь и с твоими шлюхами. Я люблю тебя, и никто не полюбит тебя так, как я. И ты никогда никого не полюбишь так, как меня. Потому что для нас обоих есть только мы.
Она яростно вырывалась, но он повалил её на спину, прижал её запястье к подушке и целовал, жадно и нетерпеливо. Она продолжала делать вид, что сопротивляется, била его кулаком свободной руки по плечам и по спине, но хотела его так же сильно, как и он её. Хотела, чтобы он взял её вот так, яростно и настойчиво, чтобы он был таким — сильным и грубым. Она любила его нежность, но сейчас желала именно этого, и всё её тело наполнялось жаром от мысли, как он силой раздвинет ей ноги и втолкнёт в неё свой член. И она извивалась под ним, сопротивляясь и постанывая от предвкушения, а он, чувствуя её желание, ещё сильнее терял разум. Они оба были безумны, их обоих пожирали изнутри обиды, злоба и одиночество, и они находили им выход в этом неистовом и грубом желании. Они уже были вместе сегодня и одежды давно были сброшены. Он протолкнул колено между её ног и с силой раздвинул их.
— Я ненавижу тебя, — прошипела она и вцепилась зубами ему в плечо.
Он застонал и навалился на неё сильнее, выбив воздух у неё из груди.
— Я ненавижу тебя и люблю, — прохрипел он в ответ, и она вскрикнула, почувствовав его член, и сама раздвинула ноги шире, впуская его глубже.
А потом она обнимала его и впивалась в него то зубами, то поцелуями, а он двигался в ней сильно и резко, он брал её, доказывая своё право, и она наслаждалась этим. Никто не смел трахать её так, и она ненавидела, когда Роберт показывал свою власть над ней, грубую и мерзкую власть, и от него она всегда шла к Джейме, и заставляла его взять её так, как сейчас, и они оба торжествовали над её мужем. Она отдавалась Джейме так горячо и покорно, как только была способна, чтобы он вышиб из неё дух Роберта, стёр его следы внутри неё, заполнил её своей спермой, которая всегда была сильнее жалкой мёртвой спермы её мужа.
И сейчас Джейме был таким, как тогда. Жадным, одурманенным желанием и голодом по близости с ней. И она подначивала его, шептала ему на ухо: «возьми меня, напомни мне, что я твоя и ничья больше, а ты мой», и он двигался быстрее и жёстче, приподнимался на локте и забирал в кулак её волосы, а она запрокидывала голову и стонала, и скребла ногтями по его спине, и сжимала его член внутри себя. Он дрожал под её руками, наклонялся и целовал её в шею, оставляя следы и этим тоже утверждая свою власть, своё обладание ею — сколько лет они боялись малейших следов на теле, которые могли выдать их. И под этими поцелуями, под его напором, жар заливал её тело, и она вскрикивала, затопленная упоением им, мыслями о нём, его плотью внутри себя, наслаждением, властью над ним, его любовью и всем, чем он был для неё: любовником, братом, мужем, рыцарем, отцом её детей, свидетелем и соучастником всех её грехов.
А потом она взяла его лицо в ладони и заставила смотреть на себя, пока он вздрагивал и кончал, а она шептала: «Я люблю тебя, всегда — только ты. Я убью тебя, если ты не будешь моим». Он застонал громче от её слов, содрогнувшись всем телом, а потом уронил голову ей на плечо и прошептал в ответ: «Я люблю тебя, всегда — только ты. Я всегда буду твоим».
Он хотел её сколько себя помнил, с того момента, как впервые испытал желание. Он ненавидел её мужа за то, что тот смел прикасаться к ней там, где касался её он. Ему было плевать, если она приходила за его любовью, просто чтобы отомстить Роберту после ссоры. Она была горячей, податливой и страстной, и, беря её, он наслаждался не только любовью, но и тем же торжеством, что и она. Она никогда не была такой с Робертом, он это знал. Только ему, Джейме, принадлежал этот жар её тела, эта горячая влага, обволакивавшая его член и стекавшая по её бёдрам, когда она содрогалась под ним, эта сладострастная улыбка, когда она раздвигала губы и позволяла ему протолкнуть член до самого горла, этот жадный язык, слизывавший потом каждую каплю его спермы, но больше всего — её любовь: страстная, отчаянная, жестокая, нежная и бесстрашная. В точности такая же, как и его.
Это был быстрый и грубый секс, а после Джейме был нежным, и Серсея лежала у него на здоровой руке и гладила и целовала искалеченную. Она больше не хотела, чтобы он смущался своего уродства, и он почти привык к нему. А потом она гладила его грудь, его бёдра, ласкала пальцами его член, Джейме постанывал, запрокинув голову, а она хитро улыбалась, заглядывая ему в глаза. Он приподнимался и забирал ладонью её уже набухающую грудь, и целовал её, то сжимая, то ослабляя пальцы, потягивая и сдавливая, прикусывал сосок, и уже Серсея запрокидывала голову и тихо стонала, и сжимала его снова напрягающийся член крепче. И они ещё раз любили друг друга, и теперь Джейме был ласков и нетороплив, и Серсея отвечала ему тем же. Он повторял её имя и смотрел так, будто в мире больше не было никого, ничего, что имело бы значение, и она не могла оторвать взгляда от его лица. Всё, что они не могли сказать друг другу, они выражали этой близостью, и в такие моменты становились одним целым — и самым тяжёлым после было отпускать друг друга, ощущать навалившуюся пустоту, словно часть твоего собственного тела оторвали от тебя.
Но больше им не надо было расставаться, и они засыпали, прижавшись друг к другу, и, проснувшись, Серсея смотрела на брата, ещё спящего, и иногда лицо его было спокойным, а иногда таким скорбным, что она скорее склонялась к нему, гладила по щеке и мягко целовала в губы, и шептала: я здесь, я с тобой. И он улыбался раньше, чем открывал глаза.
Апатия Серсеи прошла, и она стала помогать Джейме сладить с их новой жизнью. Слуг у них не было, и она сама училась прибираться и готовить какую-никакую еду. Это выводило её из себя, но сейчас она выживала и готова была смириться с этим унижением, как Джейме смирялся со своим. Она стала смеяться его шуткам — и однажды утром посмотрела на него и поняла, что счастлива. Очень осторожным, несмелым счастьем. Счастьем одного того, что они живы.
Они не знали, на что надеялись. И когда Серсея в очередной раз сильно разволновалась о том, какое будущее их ждёт, когда закончатся деньги, Джейме впервые предложил написать Тириону.
Сперва Серсея была против.
— Он ненавидит меня, — говорила она. — Это опасно. Он может выдать нас. Письмо может попасть не в те руки. Это безумие. Нет, нет, ты не будешь писать ему, придумай что-то другое.
Джейме на время отступил. Ей нужно было обдумать всё и понять, что вариантов у них практически нет, что бы он ни пытался придумать.
Когда она упомянула те ужасные дни, когда горе поглотило их обоих, Тирион, уже слышавший историю Джейме, хотел было прервать её, но не стал. Она говорила о Джейме больше, чем о себе, и Тирион, слушая её, думал о том, на какую жестокость и на какую любовь способна эта страшная женщина, на какое сострадание. Она не знала его ни к кому, кроме своих детей и своего близнеца. Но к ним её сострадание могло быть безгранично.
Она говорила о том, как Джейме, дав волю своим чувствам вместе с ней, теперь не мог взять их под контроль. Как он впервые по-настоящему оплакивал их детей, как он вспоминал тысячу моментов, о которых забыла сама Серсея, а он помнил, потому что у него их было меньше и он дорожил каждым. И как всё равно он заботился о ней и утешал её, когда ему самому нужно было утешение.
— В конце концов я смогла совладать со своим горем, потому что больше не могла смотреть на его, — сказала она.
Прежняя Серсея сказала бы это с презрением к мужчине, который должен был проявлять только силу ради неё. Но нынешняя Серсея свела брови не в гневе, а в печали, произнося эти слова. Потом села в кресле прямо и отчеканила:
— Мы пережили это вместе, и теперь было время вместе жить дальше, оставив прошлое в прошлом.
Она посмотрела на Тириона, будто ожидая подтверждения, и он кивнул.
— В пекло прошлое, — сказал он.
Серсея криво улыбнулась в ответ и подняла бокал.
После рождения ребёнка денег осталось совсем мало, Джейме продал украшения Серсеи, а вскоре она наконец согласилась написать Тириону. Не только из-за денег. Прошло полгода, и она склонялась к тому, что обстановка стала более благоприятной. А помимо этого — они с Джейме начали говорить о том, смогут ли когда-то вернуться домой. Серсея скучала по дому отчаянно. Мысль о Королевской Гавани была ей противна, но об Утёсе Кастерли, о местах, где они выросли и были счастливы, она мечтала ночью и днём. Ей не нравилась такая жизнь — здесь, на чужбине, без денег и оглядываясь через плечо, и только Джейме и Аурелия делали её счастливой.
Джейме, поняв, как сильно она хочет домой, конечно, немедленно посвятил свою жизнь осуществлению этой мечты.
Тирион улыбнулся.
— Было трогательно получать его письма, написанные твоей рукой.
Серсея хмыкнула в ответ.
— Представляю, как бы выглядели письма, написанные им. Левой рукой и с пятью ошибками в каждом слове. Это был бы бенефис его письменной карьеры.
Уже темнело и они слышали, как Джейме с Аури вернулись и девочка что-то взахлёб рассказывала отцу своим резким детским голоском. Он понёс её наверх, не потревожив брата и сестру. Тирион снова разглядывал Серсею. Она была невероятно хороша в своём багровом бархате и изящном золоте, с чуть склонённой набок головой и упавшей на щёку прядью волос. Она смотрела в огонь, медленно покручивая в тонких пальцах хрустальный бокал с алым вином. Огонь освещал её лицо, грудь, колени, подол её платья, вспыхивал на ожерелье и посверкивал в крохотных камнях, вставленных в длинные серьги.
— Ты никогда не расскажешь мне, что было в письме Сансы? — спросил Тирион.
Серсея качнула головой.
— Она многому научилась у меня.
Тирион хохотнул.
— Это вряд ли.
— Это её слова, не мои, — возразила Серсея. — И это видно по её письму.
Серсея улыбнулась, будто была довольна собой. Тирион вздохнул.
— Ну что ж, тогда храни боги её душу.
Серсея вновь взглянула на него.
— Я не только жестока, я ещё и умна, — напомнила она. — А Сансе понадобится весь её ум, если она хочет быть королевой Севера до конца жизни.
— И что же она вынесла из твоих уроков?
— Как минимум то, что убедило меня не вставать на её пути, — спокойно ответила Серсея.
— А ты собиралась?
Наконец он задал этот вопрос. Наконец он спросил о том, что волновало всех, кто знал его сестру. На что ещё она способна, на что надеется и чего желает?
— Нет, — просто ответила она.
И ничего больше.
Тирион поднялся и подошёл к ней. Она склонила к нему голову и серьги качнулись в ушах. Он молча смотрел на неё, а потом спросил:
— Я могу тебе доверять, сестра? Потому что, видят боги, я этого хочу. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Я не хочу больше терять никого из вас. Включая Аури.
— А я могу доверять тебе, брат? — спросила она в ответ. — Ты пришёл на меня и мой город войной, ты служил моему врагу, ты убил нашего отца.
— Ты убила тысячи невинных людей, ты тысячу раз хотела моей смерти, и, неловко напоминать, но вы с Джейме едва не убили нынешнего короля.
Серсея улыбнулась очаровательной улыбкой, наклонилась к нему ещё ниже, коснулась своим бокалом его и заговорщицки произнесла:
— Так значит — мир?
Тирион закатил глаза.
— Что за женщина. Значит — мир.
