Текст книги "Одна нить на два мира (СИ)"
Автор книги: Ева Росс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
После спасения Лиссы стало ясно: прятаться больше нельзя.
– Он знает, что ты растёшь, – сказал Кайрен. Они собрались вчетвером – он, Саша, Ортен и уже окрепшая Лисса, которая наотрез отказалась, чтобы её держали в стороне, – в башне старика, ставшей их тайным штабом. – Он попробовал тебя проклятием через твою подругу – и ты не просто выстояла, ты разбила его нить и ударила по нему в ответ. Он это почувствовал. Теперь он не будет ждать. – Дракон мрачно смотрел в окно. – Я знаю своего отца. Дальше он придёт сам. Или вытащит нас туда, куда придёт сам.
– Значит, надо готовиться, – сказала Лисса. Она была бледнее прежнего, но глаза горели. – К чему? Что он сделает?
Ответил Ортен – тихо, обречённо:
– Он попытается заставить Александру сделать выбор в его пользу. Разорвать Становую Нить вместо того, чтобы свести её края. – Старик развернул на столе ветхий свиток – то самое пророчество, которое он берёг всю жизнь. – Но заставить носителя дара нельзя. Пророчество ясно: выбор должен быть её. Свободный. – Он поднял палец. – И вот здесь кроется его замысел. Он не можетзаставить её выбрать разрушение. Значит, он сделает так, чтобы разрушение стало для неё единственным выходом. Загонит в угол, где любой другой выбор будет хуже.
– Как? – спросила Саша.
Ортен посмотрел на Кайрена. И Саша, проследив за его взглядом, всё поняла раньше, чем старик заговорил.
– Через него, – прошептала она.
– Через него, – кивнул Ортен. – Он захватит Кайрена. Твою истинную пару. И поставит тебя перед выбором: разорвать Становую Нить – или смотреть, как он убивает того, кого ты любишь. Медленно. Как убивал его мать. – Голос старика был еле слышен. – Он знает, что ради спасения мира ты, может, и устоишь. Он знает, что даже ради собственной жизни устоишь. Но ради него? – Он покачал головой. – На это он и ставит. Что твоя любовь окажется сильнее долга. И ты порвёшь мир, чтобы спасти одного человека.
В башне повисла тяжёлая тишина.
Кайрен заговорил первым. Голос его был спокоен и страшен.
– Тогда план прост, – сказал он. – Я не дам себя захватить. И если всё же дам – ты, Александра, не станешь меня спасать. – Он посмотрел ей в глаза. – Ты выберешь мир. Слышишь? Что бы он ни делал со мной. Ты сведёшь края Нити и спасёшь Аэртан, а меня – отпустишь.
– Нет, – сказала Саша.
– Александра…
– Я сказала нет. – Она встала. – Ты не понимаешь. Он думает так же, как ты сейчас. Он строит весь план на том, что выбор будет один из двух: мир или ты. Спасти всех – или спасти любимого. – Она обвела их взглядом. – А что, если выход есть третий? Тот, которого он не видит, потому что мыслит как тиран – только силой и жертвой?
– Какой третий выход? – тихо спросил Ортен.
Саша посмотрела на свои руки. На те самые руки, что расплели две сплетённые нити и не убили.
– Я научусь настолько, – сказала она, – что смогу и то, и другое. Свести края Становой Нити – и спасти Кайрена. Не выбирать. Отказаться от его выбора вообще. – Она подняла глаза, и в них была та упрямая твёрдость, что вела её с первой ночи. – Он ставит на то, что я слабая девочка, которую можно загнать в угол между двумя дверями. Так вот, я вышибу третью дверь. – Она посмотрела на Ортена. – Ты сказал, я учусь быстрее, чем ты надеялся. Так учи меня быстрее. Учи всему. У нас мало времени – значит, не будем его терять.
Долгую секунду все молчали.
А потом Лисса тихо, восхищённо присвистнула.
– А я говорила, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, – что человеческая девчонка, которую притащил дракон, – не так проста.
Кайрен смотрел на Сашу, и на его губах – впервые за всё время, что она его знала, – появилось что-то, похожее на улыбку. Слабое, недоверчивое, будто он сам разучился, – но настоящее.
– Хорошо, – сказал он тихо. – Третья дверь. – Он перевёл взгляд на Ортена. – Учи её всему, старик. А я научу её выживать достаточно долго, чтобы дойти до этой двери. – Жар вокруг него разгорелся ровным, тёплым огнём. – И когда мой отец придёт за ней, он найдёт не слабую девочку между двумя дверями.
Он найдёт нас всех. У третьей.
За окном башни падали первые снежинки чужого мира.
Гонка вошла в последний круг.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Зима легла на академию, и вместе с ней пришла цена.
Саша училась так, как не училась никогда в жизни, – с утра до глубокой ночи, разрываясь между башней Ортена и залом Кайрена, между нитями и клинком. И тело начало сдавать.
Она поняла это не сразу. Сначала были просто мелочи: кровь из носа после особенно долгого касания нитей. Потом – обмороки, короткие, на секунды, когда мир вдруг гас и возвращался. Однажды, удержав слишком много связей разом, она пролежала полдня, не в силах встать, и Лисса не отходила от неё, а Кайрен, узнав, едва не разнёс полбашни.
– Хватит, – сказал он в тот вечер, стоя над её постелью, и жар от него дрожал от сдерживаемой ярости. – Ты убиваешь себя. Ортен, скажи ей!
– Он прав, дитя, – тихо сказал старик, и лицо его было виноватым. – Дар уз берёт плату с самого носителя. Всегда брал. Ты касаешься того, что связывает живое, – и часть себя оставляешь в каждом касании. Чем больше держишь, тем больше отдаёшь. – Он опустил глаза. – Я толкал тебя слишком быстро. Прости. Я так боялся не успеть, что забыл: можно успеть – и всё равно потерять тебя. Только иначе.
Саша слушала их – двух мужчин, что смотрели на неё с одинаковым страхом, – и качала головой.
– Я не остановлюсь, – сказала она. – Я не могу. Вы оба знаете, что времени нет. – Она села, превозмогая слабость. – Но я буду умнее. Не больше часов – а лучше. Ортен, научи меня отдавать меньше. Есть же способ? Не может не быть.
Старик долго смотрел на неё. А потом медленно кивнул.
– Есть, – сказал он. – Но он… – Он замялся, и Саша уловила зазор, тень чего-то, что он не хотел говорить.
– Договаривай.
– Носитель дара уз, – тихо сказал Ортен, – платит меньше, когда не один. Когда есть связь, из которой можно черпать силу вместо собственной жизни. Прочная связь. Глубокая. – Он не смотрел на Кайрена. – Истинные узы дают именно это. Пара делится силой через нить. Ты могла бы держать вдесятеро больше и не сгорать – если бы черпала не из себя, а из уз.
Тишина.
Саша поняла, о чём он, раньше, чем Кайрен.
– Но узы не закреплены, – сказала она. – И мы договорились не закреплять их до конца войны. Чтобы после я могла выбрать свободно.
– Да, – сказал Ортен несчастно. – В этом и загвоздка. Незакреплённая связь так не работает – черпать через неё можно лишь по капле. Чтобы она давала тебе силу, способную удержать Становую Нить и спасти Кайрена, – узы нужно замкнуть. – Он поднял на них глаза. – А замкнуть их сейчас – значит сделать ровно то, чего вы поклялись не делать. Связать себя прежде, чем ты, дитя, свободно выберешь.
Кайрен отвернулся к стене. Саша видела, как напряглась его спина.
– Значит, не будем, – сказал он глухо. – Ищи другой способ, старик. Она не станет закреплять узы под давлением войны. Я не позволю превратить нашу связь в… в инструмент. В то, что берут, потому что прижало. – Он сжал кулак. – Она замкнёт узы, только когда сама захочет и без ножа у горла. Или не замкнёт вовсе. Точка.
И Саша, глядя на него – на дракона, который снова, снова выбирал её свободу вместо собственной надежды, вместо даже её безопасности, – почувствовала, как что-то в ней окончательно, бесповоротно решилось.
Она любила его. По-настоящему. Не зовом крови – сердцем.
Но вслух сказала другое:
– Хорошо. Ищем другой способ. – И, помолчав, тихо добавила, скорее себе: – Пока.
Ни один из них не услышал этого «пока».
А зря.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Предатель обнаружился в самый обычный день, и это было хуже всего.
Саша возвращалась из башни Ортена короткой дорогой – через галерею над малым двором, – когда услышала голоса внизу. Один она узнала сразу: мягкий, медовый голос Элении из Дома Ясеня. А второй заставил её замереть и вжаться в тень колонны.
Второй голос принадлежал Тарье Вельмунд.
Наставнице-хранительнице. Оборотню, что встретила её у ворот в первую ночь. Той, кому академия доверила её голову.
– …рискуешь, – говорила Тарья, и голос её был не тёплым, а низким, напряжённым. – Если старик узнает, что я вам сливаю, он…
– Старик ничего не узнает, – проворковала Эления. – А ты получишь то, что тебе обещано. Твою стаю снимут с чёрного списка. Твоих сородичей перестанут травить. Разве не этого ты хотела всю жизнь, зверь? – Пауза. – Всего-то и надо – говорить нам, чему её учат и как быстро она растёт. Ты уже сделала половину. Не останавливайся на полпути.
Саша стояла, не дыша, и её дар кричал: правда, всё правда, каждое слово. Тарья сливала их врагу. С самого начала. Знала про узы – почуяла в первую же ночь – и доносила Дому Ясеня.
Внутри у Саши всё оборвалось. Тарья, которая назвала её «потерянной». Которая укрыла одеялом. Которая приставила к ней Лиссу.
И тут Тарья заговорила снова – и голос её надломился.
– Я скажу тебе, чему её учат, – тихо сказала оборотень. – Я говорила и буду говорить, потому что у меня в горах триста душ моей стаи, и ваш король травит их, как крыс, пока я торгуюсь за их жизни. Триста, Эления. Против одной чужой девочки. – Голос её стал жёстче. – Но знай одно. Если вы тронете саму девочку в моих стенах – если хоть волос упадёт с неё, пока она под защитой Излома, – сделка отменяется. Я перегрызу вам глотки и плевать на стаю. Есть черта, зверь, ниже которой не идёт даже загнанный в угол. Я даю вам слова. Не её.
Пауза. Саша слышала, как колотится её собственное сердце.
– Как трогательно, – сказала Эления наконец, и в её медовом голосе прорезался лёд. – Хорошо. Слова. Пока. – Шаги. – Но помни, хранительница: черта, которую ты себе провела, – это роскошь. А король не любит, когда его орудия ставят себе черты. Однажды он попросит больше, чем слова. И тогда посмотрим, что окажется дороже – триста душ твоей стаи или чистая совесть.
Она ушла. Тарья осталась внизу одна, и Саша, глядя на неё сверху, увидела то, чего не видел никто: как крепкая, суровая наставница закрыла лицо руками и постояла так – долго, – прежде чем распрямиться и уйти с обычным своим непроницаемым лицом.
Саша не двинулась, пока обе не скрылись.
Предательство – но не простое. Не за золото, не из злобы. Тарья продавала их сведения, чтобы выкупить жизни трёхсот сородичей у короля, который держал её стаю заложниками. И при этом провела черту, за которую не шла: саму Сашу она защищала даже перед врагом.
Учись слышать тишину между словами, – сказал Ортен когда-то. —В этих стенах почти все говорят тебе не всю правду.
Он предупреждал. Он знал.
В тот вечер Саша не рассказала Кайрену. Не сразу. Она пришла к Ортену – одна – и тихо спросила:
– Ты знал про Тарью.
Старик поднял голову от свитков. И не стал лгать – она бы услышала.
– Знал, – сказал он. – С самого начала. – Он вздохнул. – Её стая – заложники короля. У неё не было выбора, дитя. Только выбор, где провести черту. И она провела её так высоко, как смогла. – Он посмотрел на Сашу. – Я не остановил её, потому что через неё я скармливаю Дому Ясеня то, что хочу, чтобы они знали. Ложную картину. Они думают, ты растёшь медленнее, чем на самом деле. Что ты слабее. – Тень улыбки. – Иногда, дитя, предателя выгоднее знать, чем разоблачить.
Саша долго молчала.
– Мне жаль её, – сказала она наконец. – Тарью. Триста душ против одной. Я бы, наверное, тоже… – Она не договорила.
– Вот поэтому ты и спасёшь этот мир, а не разрушишь его, – тихо сказал Ортен. – Потому что ты видишь предателя – и жалеешь его. – Он вернулся к свиткам. – Береги это в себе, Александра. Твой отец, Кайрен, разучился жалеть много веков назад. В этом – вся разница между вами. И, быть может, весь исход войны.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Король ударил в самую тёмную ночь зимы, и удар был не по Саше.
Он был по академии.
Защиты Излома – те древние нити, что тысячи лет держали стены нейтральными и неприступными, – начали гаснуть одна за другой. Саша проснулась оттого, что её дар закричал: онапочувствовала , как рвутся канаты, на которых висела безопасность академии, – и вскочила, разбудила Лиссу, и они выбежали в коридоры, где уже метались огни и крики.
– Как?! – Кайрен нашёл их у главной лестницы, полуодетый, с огнём, вьющимся по рукам. – Эти защиты не пробить снаружи! Их ставили перворождённые архимаги, их не сломать даже… – Он осёкся. И побледнел. – Изнутри. Их можно погасить только изнутри. Кто-то открывает нам горло.
– Дом Ясеня, – выдохнула Саша. – Они же здесь. Внутри. Всё это время.
Она раскрыла дар шире – и увидела: три фигуры на вершине главной башни, три Перворождённых, и от них к древним защитным нитям тянулись чёрные щупальца, гасящие свет узел за узлом. Эления и двое других. Они не пытались пробить защиту.
Они еёрасплетали . Изнутри. Тем же искусством работы с нитями, что было у Саши, – только грубым, ворованным, вычерпанным из Становой Нити за века.
– Они открывают дорогу, – сказал Ортен, подоспевший, задыхающийся, страшный в своей седой ярости. – Гасят защиты, чтобы впустить его. Или его войско. Мы должны остановить их прежде, чем падёт последний узел!
– Я остановлю, – сказала Саша.
– Ты не пойдёшь туда одна, – отрезал Кайрен.
– Я и не собиралась одна.
Они шли через горящую, кричащую академию вчетвером – дракон, старик, оборотень и чужачка. Студенты всех рас метались в панике, наставники пытались удержать порядок, где-то уже вспыхивали первые схватки. А на вершине башни три Перворождённых доплетали свою чёрную работу.
Бой на башне Саша запомнит на всю жизнь.
Кайрен обрушился на Перворождённых драконьим огнём – и впервые она увидела его в полную силу: не наставника, сдерживающего мощь, а древнее пламенное существо, от которого плавился камень. Лисса, обернувшись – Саша впервые увидела её истинную ипостась, огромную рыже-бурую волчицу, – рвала и теснила. Ортен, оказавшийся вовсе не безобидным стариком, плёл контрзаклятья, гасящие чёрные щупальца.
А Саша делала то, чего не мог никто из них.
Она видела нити. Видела, как Эления и её сородичи расплетают защиту, – и стала расплетать их самих. Не убивать – она не умела и не хотела, – а рвать связи между их руками и чёрной магией, отсекать щупальца от источника, распутывать сплетённое ими. Там, где они рвали, она чинила. Узел за узлом, наперегонки.
– Она латает быстрее, чем мы рвём! – крикнул один из Перворождённых.
– Тогда убейте её! – рявкнула Эления. – К тьме приказ короля брать её живой – если она починит защиты, всё зря!
И они бросились на Сашу все трое.
Что было дальше, слилось в вспышки. Огонь Кайрена, вставшего между ней и ими. Клыки Лиссы. Свет заклятий Ортена. И Саша посреди всего – держащая защитные нити академии из последних сил, чувствуя, как дар выпивает её досуха, как течёт из носа кровь, как гаснет свет в глазах.
Двоих Перворождённых они сразили. Третья – Эления – поняла, что проиграла, и сделала последнее.
Она не стала гасить защиту. Она рванула – одним движением – все оставшиеся узлы разом. Не расплести, а разорвать. Защита Излома с беззвучным гулом лопнула вся, целиком, – и на долю секунды, прежде чем Саша успела схватить рвущиеся концы, академия осталась голой перед ночью.
И в этой доле секунды – сквозь павшую защиту, сквозь разорванную преграду между миром и его стенами – Сашапочувствовала его.
Далеко. Огромно. Холодно. Древнее драконье присутствие, рядом с которым Кайрен был свечой против пожара. Оно коснулось её через павшую защиту – походя, оценивающе, – и она услышала голос. Не ушами. Внутри.
Вот ты какая, – сказал король Вейдрахан. —Наконец-то. Дитя, что держит нити. Я ждал тебя дольше, чем ты жила.
А потом присутствие отступило – не напав, не войдя. Просто посмотрев. Убедившись.
Эления исчезла в темноте, уходя тем же путём, каким уходили ловчие на пустоши.
А Саша, из последних сил схватив рвущиеся концы защитных нитей, кое-как связала их – грубо, наспех, но связала, – и рухнула на колени на холодный камень башни.
– Он видел меня, – прошептала она, когда Кайрен подхватил её. – Кайрен, он меня видел. Он приходил. Только посмотреть.
Кайрен прижал её к себе – впервые не сдерживаясь, – и она почувствовала, как колотится его сердце.
– Значит, – сказал он глухо, – смотрины окончены.
Внизу догорала академия. Защиты держались на честном слове и Сашиных руках. А на востоке, над зубчатым лесом, разгорался холодный зимний рассвет.
Время смотреть кончилось. Начиналось время войны.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Академия выстояла – но перестала быть убежищем.
Половина защит погибла безвозвратно. То, что Саша связала наспех, держалось, но она чувствовала: одна серьёзная атака – и всё падёт. Совет наставников заседал без сна. Студентов младших курсов начали вывозить – к родне, в другие твердыни, подальше от того, что надвигалось. Академия, тысячи лет бывшая нейтральной землёй, впервые за свою историю готовилась к осаде.
И впервые за это время Тарья Вельмунд пришла к ним сама.
Она вошла в башню Ортена – прямая, с непроницаемым лицом, – и остановилась перед ними четверыми. Долго молчала. А потом сказала, глядя Саше в глаза:
– Ты слышала меня с Эленией. На галерее. – Не вопрос. – Я почуяла тебя тогда. Твой запах. Знала, что ты стоишь наверху и всё слышишь.
Саша не отвела взгляда.
– Знала. И всё равно не тронула меня.
– И всё равно не тронула, – эхом повторила Тарья. Что-то дрогнуло в её суровом лице. – Я предавала вас, девочка. Месяцами. Скармливала Дому Ясеня всё, что знала о тебе, – ради своей стаи. Триста душ в горах, заложники короля. Я не прошу прощения. Я бы сделала это снова. – Она перевела дыхание. – Но вчера король перешёл черту, которую я себе провела. Он напал на мои стены. На детей под моей защитой. И прислал весть: сделка меняется. Отныне ему нужны не слова. Ему нужна ты, девочка. Живой, в его руках. И если я не приведу тебя – он вырежет мою стаю до последнего щенка.
Кайрен шагнул вперёд, и жар полыхнул от него. Но Саша остановила его, положив ладонь ему на руку.
– И что ты выбрала? – тихо спросила она Тарью.
Оборотень посмотрела на неё. И вдруг – впервые – опустилась на одно колено. Старая, гордая, суровая наставница-хранительница склонилась перед человеческой девчонкой.
– Я выбрала перегрызть королю глотку, – сказала она. – Даже ценой стаи. Потому что есть черта, девочка. Я говорила Элении, и я не солгала. Ниже неё не идёт даже загнанный в угол. – Голос её был твёрд. – Я пришла предложить тебе не слова. Себя. И мою стаю – тех, кто пойдёт за мной, а пойдут все, потому что мы не отдаём своих вожаков и не служим тем, кто держит нас за горло. Триста воинов-оборотней, девочка. Против короля. – Она подняла голову. – Прими нас. И прости, если сможешь. А не сможешь – просто прими. Клятву предателя, которая хочет умереть не предателем.
Тишина.
Саша смотрела на неё – своим даром, всем сердцем, – и не слышала ни капли лжи. Только боль, вину и отчаянную, выстраданную решимость.
Она шагнула вперёд. И сделала то, чего Тарья не ждала: взяла её за руки и подняла с колена.
– Не становись передо мной на колени, – тихо сказала Саша. – Ты защищала меня даже тогда, когда предавала. Ты провела черту там, где могла не проводить. – Она сжала жёсткие ладони оборотня. – Мне нечего прощать, Тарья. Ты не предатель. Ты мать трёхсот детей, которую загнали в угол. И ты всё равно выбрала честь. – Она улыбнулась сквозь подступившие слёзы. – Я принимаю. Тебя. Твою стаю. И спасём мы твоих сородичей вместе. Всех. Слышишь? Это часть плана теперь.
Тарья смотрела на неё – суровая, несгибаемая, – и по обветренному лицу её текли слёзы, которых Саша не ждала увидеть никогда.
– Ящер, – сказала оборотень хрипло, повернувшись к Кайрену, – ты хоть понимаешь, кого мир свёл тебе в пару?
– Понимаю, – тихо ответил Кайрен, глядя на Сашу. – Каждый день понимаю всё лучше.
За окном башни падал снег.
Их было четверо. Стало – четверо и триста. А где-то на юге, в чёрном зале с колоннами из стекла, король Вейдрахан ждал, что оборотень приведёт ему добычу.
Он ещё не знал, что только что подарил врагу армию.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
За неделю до того, как всё решилось, Кайрен рассказал ей остальное сам.
Они сидели на вершине его башни – той, где он жил, куда не звал никого, – закутавшись в один плащ от зимнего ветра, и смотрели, как встаёт над лесом тонкий серп меньшей луны. Саша давно видела его детство через дар памяти. Но одно дело – увидеть. Другое – услышать от него.
– Она умерла, когда мне было тридцать, – сказал Кайрен тихо. – По человеческим меркам – совсем мальчишка ещё, для дракона. Не убил её никто. Она просто… перестала. Угасла. – Он смотрел на луну. – Знаешь, что самое страшное? В последние годы она даже не сопротивлялась. Узы выпили из неё всё – гордость, ярость, само желание жить. Осталась оболочка, которая тянулась к тому, кто её уничтожил, потому что не могла иначе. – Он помолчал. – Я поклялся на её погасшем очаге, что никогда не стану им. И что никогда —никогда – не свяжу другого так, как он связал её.
Саша молчала, слушая тишину под его словами. Её там не было. Он говорил чистую правду – впервые всю, до дна.
– А потом с неба упала ты, – сказал он, и уголок его рта дрогнул. – И я почуял узы прежде, чем увидел тебя. И понял, что мой худший кошмар сбылся: у меня есть истинная. То самое, чего я боялся больше смерти. – Он повернулся к ней. – Я хотел тебя возненавидеть. За то, что ты есть. За то, что ты заставила меня хотеть – впервые за десятилетия хотеть, – того, что я поклялся себе запретить. – Голос его смягчился. – А ты вместо этого пришла ко мне и сказала: разорви узы, освободи меня, и я всё равно выберу тебя. – Он покачал головой. – Никто за всю мою жизнь не предлагал мне свободу от себя ради того, чтобы доказать, что останется. Ты перевернула всё, Александра. Всё, на чём я стоял тридцать лет.
Саша высвободила руку из-под плаща и коснулась его лица. Он не отстранился.
– Кайрен, – тихо сказала она. – Я хочу тебе кое-что сказать. И хочу, чтобы ты слышал, что это правда. Ты ведь тоже научился слышать – не даром, а сердцем. Слушай.
Он ждал.
– Я люблю тебя, – сказала Саша. – Не зов крови. Не нить. Я. Александра Ветрова, которая упала с неба и потеряла целый мир. Я полюбила дракона, который держит обещание, данное умирающей матери, ценой собственного счастья. Который встаёт между мной и огнём, а потом врёт, что ему всё равно. Который скорее сгорит, чем возьмёт то, в чём не уверен, что оно отдано свободно. – Её голос дрожал, но не ломался. – Я полюбилатебя . И никакой разрыв уз этого не изменит. Хочешь – проверь. Но я уже знаю ответ.
Кайрен смотрел на неё, и в золотых глазах стояло то, чего в них не было ни разу за всю его долгую жизнь.
Покой.
– Я слышу, – прошептал он. – Впервые… я слышу и верю. – Он прижался лбом к её лбу – тем самым жестом, каким его мать прощалась с ним у очага, только теперь в нём была не потеря, а обретение. – Я тоже люблю тебя, Александра. И когда это кончится – когда он будет мёртв и ты будешь свободна, – я разорву узы своими руками. И буду ждать. И если ты придёшь – а ты сказала, что придёшь, – я приму это как величайший дар, какой только видел этот мир. Свободно выбранным. Без единой нити.
Они сидели на башне под тонким серпом луны, лоб ко лбу, и нить между ними горела ровным, тёплым, добровольным светом.
Это была последняя тихая ночь.
Наутро пришла весть: король Вейдрахан выступил. Он вёл войско к академии, открыто, не таясь, – потому что тот, кто черпал из основы мира веками, больше не видел нужды прятаться.
Он шёл за той, что держит нити.
И он вёз с собой то, чем собирался её сломать.




























