444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Ева Росс » Одна нить на два мира (СИ) » Текст книги (страница 3)
Одна нить на два мира (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 07:30

Текст книги "Одна нить на два мира (СИ)"


Автор книги: Ева Росс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Перемирие длилось ровно шесть дней.

Это были странные, светлые шесть дней. Кайрен не стал вдруг тёплым – он не умел, разучился за десятилетия, – но перестал обходить её по дуге. На занятиях теперь поправлял и её, сухо, как всех, но иногда, показывая приём, задерживал руку на её запястье на миг дольше нужного, и оба делали вид, что не заметили. Однажды принёс ей книгу – старую, про историю переходов между мирами, – молча положил на скамью и ушёл, но она видела: он искал её для неё, в библиотеке, ночью, когда не спал. Они начали разговаривать. По-настоящему. О его матери. О её доме, по которому она тосковала так, что ночами кусала подушку. О том, что он не помнит вкуса радости и не уверен, что заслужил вспомнить.

Нить между ними больше не резала. Она грела.

А на седьмой день Дом Ясеня сделал ход.

Началось невинно: Эления подошла к ней в библиотеке – впервые заговорила прямо, – и голос её был мёд, и улыбка была мёд.

– Александра. Можно тебя на два слова? – Она села напротив, изящная, безупречная. – Я должна извиниться. За тот толчок на тренировке. Это было мелко. Я была неправа. – Пауза. – И, честно говоря, я тебе завидовала. Все эти разговоры про твой дар… про то, какая ты особенная. А теперь я вижу, что тебе просто одиноко и страшно, как была бы напугана любая на твоём месте. Прости меня.

Каждое слово было ложью.

Саша сидела очень тихо, держа лицо ровным, и слушала – не слова, а тишину под ними, как учил Ортен. Извинение было ложью от первого слога до последнего. Зависть – ложь. «Одиноко и страшно» – а вот это, странно, правда, но сказанная с холодным расчётом, как ход в игре. И под всем этим, глубоко, пряталось то, ради чего Эления пришла: она что-топроверяла . Прощупывала. Хотела что-то узнать – и наблюдала за реакцией Саши, как наблюдают за зверьком в клетке.

– Спасибо, – сказала Саша ровно. – Извинения приняты.

Эления улыбнулась шире. И как бы между прочим, поднимаясь, обронила:

– Знаешь, а ведь про твой дар ходят удивительные слухи. Говорят, ты видишь связи. Даже – истинные узы. – Светлые глаза скользнули по Саше, ласковые, внимательные. – Это, должно быть, чудесно. Видеть, кто кому предназначен. Кто с кем… связан. – Крошечная пауза. – Наставник Кайрен, например. Такой закрытый. Интересно, есть ли у него нить к кому-нибудь? Ты бы ведь увидела, правда?

И вот оно.

Ловушка захлопнулась – тонко, изящно, в одном невинном вопросе. Эления пришла проверить одно: правда ли то, что все заподозрили в тренировочном зале. Правда ли, что между драконом-наставником и человеческой чужачкой – истинные узы. И если Саша дрогнет, изменится в лице, замешкается с ответом – Дом Ясеня получит подтверждение. А с ним – то, ради чего они наблюдали за ней с первого дня.

Саша поняла всё это за один удар сердца. И улыбнулась в ответ – так же мёдом, впервые в жизни солгав спокойно и гладко:

– Не знаю. Я вижу связи только когда касаюсь дара нарочно, а на людей его специально не направляю – невежливо. – Она пожала плечами. – А наставник Кайрен? Понятия не имею. Он со мной и парой слов не перемолвился, кроме как «не умри на тренировке».

Ложь вышла ровной. И Саша с холодком поняла, что Эления не может её проверить, – Перворождённые чуют многое, но не ложь, это её дар, не их.

Улыбка Элении на миг застыла. Совсем чуть-чуть.

– Разумеется, – проворковала она. – Как глупо с моей стороны. Что ж, доброго вечера, Александра. Я рада, что мы поговорили.

Она ушла – плавно, беззвучно. А Саша осталась сидеть, и сердце колотилось где-то в горле.

Они знают, что она видит узы. Они подозревают про Кайрена. И они очень, очень хотят это подтвердить – зачем-то, для кого-то, кому Дом Ясеня пишет письма не своим именем.

В тот же вечер она рассказала всё – Кайрену и, после его короткого колебания, Ортену, в башне старика, при свете единственной свечи.

Кайрен слушал, мрачнея с каждым словом. А Ортен, к её удивлению, побледнел так, что Саша испугалась за него.

– Дом Ясеня, – тихо повторил старик. – Значит, началось. Раньше, чем я надеялся. – Он посмотрел на них двоих – на дракона и на чужачку с даром уз, – и в выцветших глазах его была такая усталая, древняя печаль, что у Саши сжалось сердце. – Дети. Кажется, пришло время рассказать вам то, что я скрывал. – Он опустился в кресло, будто разом постарел ещё на сто лет. – Про то, зачем ты здесь на самом деле, Александра. Про нить, что надорвалась в основании мира. И про то, кто на самом деле стоит за Домом Ясеня и посылает ловчих за девочкой, упавшей с чужого неба.

Пламя свечи дрогнуло.

И где-то далеко, в чёрном зале с колоннами из стекла, король-дракон, не знавший поражений, читал донесение из академии – и медленно, впервые за долгие годы, улыбался.

Он нашёл её.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

– Меня зовут не Ортен Сивый, – начал старик.

Свеча горела ровно. За узкими окнами башни стояла ночь без лун – они обе спрятались за тучами, – и оттого темнота казалась гуще, ближе, будто мир придвинулся послушать.

– Вернее, – поправился он, – Ортен – это правда. А Сивый – имя, которое я взял, когда решил спрятаться среди книг и притвориться безобидным старым учёным. – Он усмехнулся, невесело. – Я и был им когда-то. Очень давно. До того, как понял, что натворил.

Кайрен стоял у стены, скрестив руки, и лицо его было каменным. Саша сидела ближе, на краешке стула, и её дар был раскрыт настежь – она ловила каждый зазор, каждую тишину между словами. Пока их не было. Старик говорил правду. Впервые – всю.

– Я расскажу по порядку, – сказал Ортен. – Иначе вы не поверите. А поверить придётся. – Он сложил чернильные пальцы. – Этот мир, Аэртан, держится не на богах и не на тронах. Он держится на связях. На нитях, которые ты видишь, Александра. Живое с живым, клятва с тем, кто её дал, раса с расой. И в самом основании, глубже всех, лежит одна нить. Древнейшая. Первая. Мы зовём её Становой Нитью. – Он понизил голос. – Она сшивает воедино саму ткань мира. Пока она цела – Аэртан стоит. Стихии держатся в равновесии, магия течёт как должно, границы между мирами прочны. Порвётся она – и мир начнёт расходиться по швам. Не в один день. Медленно. Но необратимо.

– И она надорвалась, – тихо сказала Саша. – Ты говорил про надорванную нить в самую первую ночь. Кайрен тоже. Это она? Становая?

– Она. – Ортен кивнул. – Волосок за волоском. Уже давно. – Он посмотрел на свои руки. – По моей вине.

Кайрен шевельнулся.

– Как, – спросил он, – учёный, прячущийся в академии, мог надорвать основу мира?

Ортен долго молчал.

– Я не всегда прятался, – сказал он наконец. – Когда-то я был лучшим из тех, кто изучал связи. Единственным человеком, кого допустили к тайнам, что берегли долгоживущие расы. И я нашёл способ… касаться Становой Нити. Не рвать – я не был безумцем. Черпать из неё. Понимаешь? Это источник всей магии мира. Прикоснись к ней правильно – и получишь силу, какой не давала ни одна раса, ни один дар. – Голос его надломился. – Я был не один. Нас было несколько. Круг. Мы называли себя хранителями знания, а были – ворами. Мы черпали из Нити по капле, тайно, десятилетиями. И думали, что это безвредно. Что море не заметит нескольких вёдер.

– Но заметило, – сказала Саша.

– Каждая капля оставляла надрыв, – прошептал Ортен. – Крошечный. Незаметный. А их набрались тысячи. И однажды я понял, что мы наделали, – и ужаснулся. Я вышел из круга. Умолял остальных остановиться. Спрятался здесь, в академии, под чужим именем, и всю оставшуюся жизнь положил на то, чтобы понять, как исправить содеянное. – Он поднял на них глаза. – А они не остановились. И один из них – сильнейший из нас, тот, кто черпал больше всех и жаждал больше всех, – не остановился до сих пор.

В комнате повисла тишина.

– Кто, – глухо спросил Кайрен. Но Саша по его лицу поняла, что он уже знает. Что он знал с той минуты, как услышал про Дом Ясеня.

Ортен посмотрел на него с бесконечной жалостью.

– Мне жаль, мальчик, – сказал он тихо. – Мне так жаль. Сильнейшим из нас был дракон. Тот, кому сила Нити дала века жизни, мощь, какой нет ни у кого в Аэртане, и голод, который ничем не утолить. – Он выдохнул. – Твой отец. Король Вейдрахан а'Драхан. Он и по сей день черпает из Становой Нити. И это его капли рвут мир.

Кайрен не двинулся. Не издал ни звука. Но жар, всегда окружавший его, вдруг опал – будто внутри у него что-то погасло.

– Продолжай, – сказал он ровным, страшным голосом.

– Твой отец не просто вор, – продолжил Ортен. – Он понял то, что понял и я, только раньше и иначе. Он понял, что Нить рвётся. И решил не спасать мир, а… оседлать разрыв. – Старик подался вперёд. – Есть пророчество. Древнее, старше меня, старше даже кругов. Оно говорит о том дне, когда Становая Нить надорвётся настолько, что мир окажется на грани. И тогда, сказано в нём, придёт Та, кто держит нити в руках. Родившаяся не в этом мире. И в её власти будет выбор. – Он посмотрел на Сашу, и в глазах его стояли слёзы. – Свести края и спасти Аэртан. Или разорвать Нить до конца – и обрушить старый порядок, чтобы на его месте поднялся новый.

Саша сидела, не дыша.

– Я, – прошептала она. – Это про меня.

– Мир призвал тебя, дитя, – мягко сказал Ортен. – Не я. Не круг. Сам Аэртан, умирая, потянулся через грань и нашёл единственного носителя дара, способного коснуться Становой Нити. Тебя. Ты здесь, чтобы её спасти. – Он помолчал. – А твой отец, Кайрен, знает пророчество наизусть. И для него ты, Александра, – не спасение. Ты – ключ. – Голос его стал жёстким. – Тот, кто владеет Той, что держит нити, владеет выбором. Он не хочет, чтобы ты спасла мир. Он хочет заставить тебя разорвать Нить его руками – в тот единственный миг слабости, – и в хаосе, что за этим последует, черпнуть из неё всё, до дна. Стать не королём. Богом. Единственным, кто уцелеет, когда старый мир рухнет.

Пламя свечи дрожало на трёх застывших лицах.

– Дом Ясеня, – тихо сказала Саша, – работает на него.

– Дом Ясеня – остатки круга, – подтвердил Ортен. – Перворождённые, что черпали вместе с нами и не смогли остановиться. Они служат твоему отцу, Кайрен, потому что он обещал им место у Нити, когда придёт срок. Они следят за девочкой. Проверяют, готова ли она. И ищут рычаг, которым её можно будет сломать. – Он посмотрел на дракона. – А теперь они нашли его. Самый надёжный рычаг из всех.

Кайрен закрыл глаза.

– Меня, – сказал он.

– Тебя, – тихо подтвердил Ортен. – Истинную пару. Твой отец знает лучше всех в мире, что можно сделать с человеком через того, кого он любит. Он это делал. С твоей матерью. И теперь он сделает это снова – с ней, – чтобы через неё дотянуться до тебя, и через тебя – до неё. – Старик уронил голову. – Вот зачем я молчал. Я надеялся успеть научить её управлять даром прежде, чем он поймёт, кто она для тебя. Я не успел. Простите меня. Я так виноват перед этим миром, что уже и не считаю.

Долго никто не говорил.

А потом Кайрен открыл глаза, и в них горело что-то новое – не холод, не страх. Ярость. Чистая, ясная, драконья ярость, у которой наконец нашлась цель.

– Он не получит её, – сказал он. – Слышишь, старик? Ни её, ни выбор, ни Нить. Я сожгу мир прежде, чем позволю ему сделать с ней то, что он сделал с матерью.

– Не мир нужно жечь, – тихо сказала Саша.

Оба обернулись к ней.

Она встала. И впервые с той ночи, как упала с неба, она не чувствовала себя потерянной. У страха, оказалось, есть дно. И, коснувшись его, она нашла под ногами твёрдое.

– Пророчество говорит про выбор, – сказала она. – Мой выбор. Не его. Значит, что бы он ни делал, последнее слово – за мной. – Она посмотрела на Ортена. – Учи меня. По-настоящему. Не смотреть на нити – трогать их. Я должна научиться держать Становую Нить прежде, чем он до меня доберётся. – Она перевела взгляд на Кайрена, и голос её смягчился. – А ты научи меня не умирать. Как обещал в первую ночь.

Кайрен смотрел на неё – маленькую, человеческую, упрямую, стоящую посреди чужого мира с приговором на плечах, – и что-то в его лице сломалось окончательно.

Не броня.

Сопротивление.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Будь по-твоему, Александра Ветрова.

За окном башни, в темноте без лун, надорванная Становая Нить разошлась ещё на волосок.

Но впервые с начала времён рядом с ней стояла та, кто мог её удержать.

И она больше не собиралась убегать.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Учиться трогать нити оказалось всё равно что учиться дышать под водой.

– Ещё раз, – сказал Ортен.

Перед Сашей на столе лежал сорванный цветок – уже вянущий, с той бледной нитью, что связывала его с корнем, оставшимся в горшке. Тонкая, рвущаяся нить угасающей жизни. Задача была проста и невозможна: не порвать её. Коснуться – и удержать. Влить капельку себя, замедлить увядание.

Саша потянулась даром. Нащупала нить – ту самую дрожащую бледную струну. И, затаив дыхание, коснулась.

Цветок почернел и рассыпался в прах.

– Опять порвала, – вздохнула она, откидываясь на спинку. Голова гудела. Каждая попытка отнимала силы, будто она таскала камни. – Ортен, я не хирург. Я мясник. Я всё, к чему прикасаюсь, только рву.

– Потому что ты боишься, – спокойно сказал старик, ставя перед ней новый цветок. – Ты касаешься нити как враг – резко, зажато, готовясь к худшему. А нить чувствует страх и умирает от него. – Он сел напротив. – Связь – это доверие, дитя. Между корнем и цветком. Между матерью и ребёнком. Между истинными. Чтобы удержать связь, нельзя приходить к ней с ножом. Нужно прийти… как приходят к тому, кого любят. Мягко. Позволяя. – Он мягко улыбнулся. – Не хватай нить. Обними её.

Саша посмотрела на новый цветок. Подумала о Лиссе, что доверчиво брала её за руку с первого дня. О матери, которую она потеряла в другом мире, – и о матери Кайрена, обнимавшей сына у погасшего очага. О самом Кайрене, что впервые за десятилетия позволил кому-то увидеть себя.

Она потянулась к нити снова. И на этот раз не схватила.

Обняла.

Цветок дрогнул – и остался жить. Бледная нить под её касанием налилась чуть ярче, увядание замедлилось, лепестки приподнялись. Саша держала связь – впервые, – и это было похоже не на таскание камней, а на то, как держишь чужую ладонь: бережно, чувствуя чужое сердце сквозь кожу.

– Держу, – прошептала она, боясь спугнуть. – Ортен, я держу!

– Вижу, дитя. – В голосе старика была гордость и что-то ещё – облегчение пополам с печалью. – Вижу. Ты быстро учишься. – Он смотрел на цветок в её руках. – Быстрее, чем я смел надеяться. И быстрее, боюсь, чем нам всем хотелось бы.

Саша отпустила нить – осторожно, – и цветок остался стоять, живой. Она откинулась, вымотанная, счастливая, и только потом уловила зазор в словах старика.

– Почему «быстрее, чем хотелось бы»? – спросила она.

Ортен помолчал.

– Потому что чем сильнее ты становишься, – сказал он тихо, – тем ближе тот день, когда тебе придётся выбирать. И тем больше причин у твоего отца, Кайрен, поторопиться. – Он посмотрел в окно. – Слабую девочку, не владеющую даром, можно похитить и держать про запас. А ту, что уже умеет держать Нить, – нужно либо получить немедленно, либо уничтожить, пока она не встала у него на пути. – Он повернулся к ним. – Мы выигрываем гонку, дети. Но всякая гонка кончается. И проигравший не он.

Радость в груди Саши остыла.

Но не погасла. Потому что теперь у неё было то, чего не было ещё вчера.

Она держала связь. И не порвала.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Кайрен учил её иначе.

– Ты никогда не победишь в бою существо, что сильнее тебя, – сказал он на первом настоящем занятии, наедине, в пустом зале. – Никогда. Забудь об этом. Ты человек. Против дракона, Перворождённого, ловчего – ты всегда слабее телом и почти всегда слабее магией. – Он обошёл её кругом. – Значит, ты будешь побеждать иначе. Не силой. Тем, что есть только у тебя.

– И что у меня есть? – спросила Саша.

Он остановился перед ней.

– Ты видишь ложь, – сказал он. – Ты видишь связи. Ты видишь, кто на что опирается, кто кого боится, где у врага слабина. В бою это стоит больше любого огня. – В золотых глазах впервые мелькнуло что-то похожее на уважение. – Твой отец, – он запнулся на слове, потом продолжил, – мой отец никогда не поймёт этого. Он всю жизнь черпал грубую силу и верит только в неё. Он не увидит удара, которого не ждёт от слабого. Вот твоё оружие. Быть слабой, которую недооценили.

Он учил её падать и вставать. Уходить с линии удара. Читать движение по нитям, что связывают тело с намерением, – и она обнаружила, что может, что за миг до удара видит, как натягивается нить между рукой врага и целью, и успевает уйти. Он учил её не бояться жара, боли, чужой силы. Он был жёсток, требователен, безжалостен – и ни разу, ни разу не позволил ей сдаться.

А ещё между ударами и падениями что-то менялось.

Он стал прикасаться к ней. Сначала только по делу – поправить стойку, перехватить запястье, – но с каждым днём касания длились дольше, и оба уже не делали вид, что не замечают. Однажды, показывая ей, как уходить в сторону, он на миг оказался совсем близко – грудь к спине, его ладонь поверх её на рукояти учебного клинка, его дыхание у виска, – и они оба замерли. Нить между ними натянулась и загудела, как струна. Жар от него окутал её всю. Саша слышала, как колотится его сердце, – своим даром, сквозь связь, – и знала, что он слышит её.

– Кайрен, – прошептала она.

Он отступил. Резко. Отпустил её, отошёл к стене, встал, тяжело дыша, спиной к ней.

– Прости, – сказал он глухо.

– Не извиняйся. – Саша повернулась. – Я не хочу, чтобы ты извинялся за это.

– Я должен. – Он не оборачивался. – Пока узы не разорваны, я не могу быть уверен, что ты… что мы… – Он сжал кулак. – Я не позволю себе взять то, в чём не уверен, что оно твоё. Понимаешь? Я скорее сгорю.

И Саша поняла – с болью и с нежностью, – что даже сейчас, даже так, он держит своё обещание матери. Не запирать. Не брать. Не превращать зов в клетку.

– Тогда давай разорвём их, – тихо сказала она. – Ты сказал – дай время. Я дала. Уже недели. – Она подошла ближе. – Я не передумала, Кайрен. Разорви узы. Освободи меня от зова. И посмотри, куда я пойду.

Он обернулся. И в его глазах была буря.

– Если мы это сделаем, – медленно сказал он, – и ты… не придёшь. Если окажется, что без нити тебя ничего ко мне не тянет. – Он сглотнул. – Я не знаю, переживу ли я это, Александра. Впервые за всю жизнь я боюсь не стать отцом. Я боюсь потерять то, чего у меня ещё даже нет.

– А я не боюсь, – сказала Саша. – Потому что я уже знаю ответ. – Она взяла его лицо в ладони – впервые, – и жар его кожи обжёг ей пальцы, и она не отняла рук. – Я приду. С нитью или без. Я поняла это в ту ночь, когда увидела твою мать и увидела, как ты держишь её обещание ценой собственной боли. Я выбрала тебя тогда. Мир тут ни при чём.

Кайрен закрыл глаза. Накрыл её ладони своими.

– После, – сказал он хрипло. – Когда всё кончится. Когда он будет мёртв или мы будем свободны. Тогда разорвём узы – и я узнаю, что ты придёшь. – Он открыл глаза. – Дай мне это как надежду, Александра. Мне нечем больше жить в этой войне. Пусть будет – надежда, что после неё меня выберут. Сами.

– Обещаю, – сказала Саша.

И это была правда. Оба это знали.

За стенами академии сгущалась осень чужого мира. А внутри, в пустом зале, дракон и чужачка стояли, держась за руки, – и впервые нить между ними была не цепью и не приговором.

Просто дорогой, по которой они решили идти вместе.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Первый удар король нанёс через Лиссу.

Это было жестоко и умно – так умно, что Саша поняла замысел, только когда было почти поздно. Дом Ясеня не стал трогать саму Сашу – её берёг Кайрен, её берёг Ортен, её берегли защиты академии. Они ударили по единственному, кого она любила и кто был беззащитен.

Началось с малого. Лисса стала сама не своя – вялая, бледная, с погасшими глазами. Списывала на усталость, на тоску по дому, на что угодно. Но однажды утром она не смогла встать с кровати, и Саша, испугавшись, раскрыла дар – и похолодела.

Нить жизни Лиссы, всегда такая яркая, звериная, тёплая, – тускнела. Кто-то тянул из неё, по капле, издалека. Не жизнь даже – что-то тоньше. Волю. Силу. То, из чего Лисса была Лиссой.

– Проклятие связи, – сказал Ортен, осмотрев девушку, и лицо его было страшным. – Древнее. Кто-то привязал к ней нить и черпает через неё. Медленно, чтобы не заметили сразу. – Он посмотрел на Сашу. – Это послание, дитя. Тебе. Они показывают, что могут дотянуться до любого, кто тебе дорог. И что цена твоего упрямства – чужие жизни.

Саша сидела у постели подруги, сжимая её похолодевшую руку, и внутри у неё что-то менялось – твердело, как остывающий металл.

– Я могу это снять? – спросила она. – Проклятую нить. Я могу её убрать?

– Теоретически, – осторожно сказал Ортен. – Ты научилась держать связи. Разорвать чужую, вражескую нить – сложнее и опаснее. Если ошибёшься, порвёшь вместе с ней нить жизни Лиссы. Убьёшь её своими руками. – Он покачал головой. – Это слишком рискованно. Ты не готова.

– Я готова, – сказала Саша.

– Александра…

– Ортен. – Она подняла глаза, и что-то в её взгляде заставило старика умолкнуть. – Ты сказал: не хватай нить, обними её. Приходи как к тому, кого любишь. – Она посмотрела на Лиссу – на первого друга в чужом мире, на веснушки, на рыжие вихры. – Так вот, я люблю её. Она мой друг. Первый и настоящий. Никто не сделает это лучше меня, потому что никто не любит её так, как я, прямо сейчас.

Она раскрыла дар.

И увидела всё: яркую, слабеющую нить жизни Лиссы – и чужую, чёрную, впившуюся в неё, как пиявка, тянущуюся прочь, за стены, вдаль, к тому, кто черпал. Две нити, переплетённые почти намертво. Одно неверное движение – и порвутся обе.

Саша дышала медленно. Вспоминала цветок, что расцвёл под её касанием. Вспоминала руки Ортена, руки Кайрена, тепло Лиссы. Обняла нить жизни подруги – бережно, как держат чужое сердце, – и, держа её, стала отделять от неё чёрную пиявку. Волокно за волокном. Не рвать. Расплетать. Как расплетают слипшиеся пряди, чтобы не выдрать волос.

Это было мучительно. Пот заливал ей глаза. Чёрная нить сопротивлялась – она была живой по-своему, цеплялась, впивалась глубже. Где-то далеко, на другом конце, Саша чувствовала того, кто держал её, – холодное, огромное, драконье присутствие, – и оно вдруг поняло, что его нить трогают, и рвануло на себя.

Саша едва не потеряла обе нити.

– Держи, – прошептал голос над ней. Тёплая, тяжёлая ладонь легла ей на плечо, и жар потёк в неё, вливая силу, – Кайрен, пришедший, почуявший через узы, что ей плохо. – Я держу тебя. Держи ты её.

И Саша удержала.

Собрав всё, что в ней было, – весь дар, всю любовь, всю ярость на того, кто посмел тронуть Лиссу, – она в последний раз обняла нить жизни подруги, отделила чёрную пиявку до последнего волокна и одним чистым, точным движением – впервые не мясник, хирург – рассекла чужую нить.

Чёрная пиявка лопнула. Далёкое драконье присутствие отшатнулось с беззвучным рёвом ярости. А нить жизни Лиссы, освобождённая, вспыхнула прежним ярким, тёплым, звериным светом.

Лисса открыла глаза.

– Саша? – прохрипела она. – Ты чего ревёшь?

Саша рассмеялась сквозь слёзы и обняла её – крепко, отчаянно, как обнимают тех, кого едва не потеряли.

А над ними стоял Кайрен, и смотрел на человеческую девушку, что только что переиграла его отца в его собственной игре, – и во взгляде его было то, чего он больше не пытался скрыть.

Не зов крови.

Восхищение. И любовь.

– Ты сняла проклятие, – тихо сказал Ортен, и в голосе старика дрожало что-то новое. – Разделила две сплетённые нити и не порвала жизнь. – Он смотрел на Сашу так, будто увидел её впервые. – Дитя. Ты понимаешь, что это значит? Если ты можешь это – с нитью жизни… – Он не договорил.

Но Саша поняла.

Если она может отделить чёрную нить от живой и не убить – значит, однажды она сможет сделать то, чего не мог никто за всю историю мира.

Она сможет разорвать навязанные узы. Освободить пленника из клетки любви, которой нет.

То, чего не было для матери Кайрена.

Она посмотрела на него – и увидела, что он подумал о том же. И что впервые за всю его долгую жизнь в его глазах стояла не боль утраты.

Надежда.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю