Текст книги "Одна нить на два мира (СИ)"
Автор книги: Ева Росс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
ГЛАВА ПЯТАЯ
ГЛАВА ПЯТАЯ
Первое занятие по боевой магии едва не стало последним.
Не потому, что было опасно, – потому что вёл его Кайрен.
Саша поняла это, только когда Лисса втолкнула её в тренировочный зал – огромный, круглый, с полом из чёрного отшлифованного камня и стенами, что дышали теми же защитными нитями, – и она увидела его в центре. Он стоял вполоборота, в тёмном, с закатанными рукавами, и объяснял что-то полукругу студентов, а воздух вокруг его рук едва заметно дрожал жаром. При виде неё он не сбился. Даже не повернул головы. Но золотые нити, которыми – теперь она знала – был оплетён и он сам, дрогнули все разом, будто по ним прошёл ток.
Он почувствовал её раньше, чем увидел. Как тогда, на пустоши.
– Опоздавшие встают в общий строй, – сказал он ровно, не глядя. – Все, кто впервые. Магию не колдуем. Сегодня учимся только одному – не умирать. Тело помнит быстрее, чем разум.
Занятие оказалось не про огонь и молнии, как ожидала Саша, а про уклонения, про равновесие, про то, как падать, чтобы встать. Кайрен ходил вдоль строя, поправлял, показывал, и был он с студентами сух, но справедлив, и она видела – под холодом в нём жило что-то, похожее на настоящую заботу об этих мальчишках и девчонках, которых он учил выживать.
Со всеми – но не с ней.
К ней он не подошёл ни разу. Ни разу не поправил, не окликнул, не посмотрел прямо. Онобходил её – физически, огибая по дуге, как огибает поток камень, – и Саша, стоя в строю и раз за разом неловко заваливаясь на бок, чувствовала это всё острее. Он держал между ними расстояние с таким усилием, что оно почти звенело.
А потом одна из Перворождённых – тонкая, серебряноволосая, с ленивой усмешкой – как бы невзначай качнулась в упражнении и толкнула Сашу в спину. Несильно. Ровно настолько, чтобы та полетела на камень лицом вперёд.
Саша не долетела.
Жар обрушился на неё стеной – сухой, обжигающий, знакомый, – и что-то поймало её падение, будто сам воздух сгустился и подхватил. Она устояла на четвереньках, тяжело дыша, и подняла голову.
Кайрен стоял в трёх шагах. Он не сдвинулся с места – только вскинул руку, – но лицо его больше не было ровным. В золотых глазах горело что-то, от чего Перворождённая, толкнувшая её, вдруг перестала усмехаться и сделала шаг назад.
– Эления из Дома Ясеня, – сказал Кайрен, и голос был тих и спокоен, и оттого страшнее крика. – В этом зале я решаю, кто и как падает. Ещё раз – и падать будешь ты. Долго.
Тишина в зале стала плотной.
Эления склонила голову – то самое вежливое, ласковое движение – и отступила в строй. Но перед этим её светлые глаза скользнули с Кайрена на Сашу и обратно, и в них зажглось понимание. Расчётливое, холодное понимание.
Она увидела. Все увидели. Дракон-наставник, который не подходил к человеческой девчонке ближе чем на три шага, ради неё одной пролил магию через весь зал за долю секунды.
Кайрен это тоже понял. Саша видела, как что-то захлопнулось в его лице.
– Занятие окончено, – бросил он. – Все свободны.
Студенты потянулись к выходу, перешёптываясь. Саша поднялась, отряхивая колени, и хотела уйти вместе со всеми – но у самой двери его голос настиг её:
– Александра. Останься.
Лисса метнула на неё встревоженный взгляд, но Саша кивнула ей – иди, – и осталась. Дверь закрылась. Они были одни в огромном пустом зале, и жар от него, теперь ничем не сдерживаемый, окутывал её всю.
– Не смотри на меня так, – сказал Кайрен, не оборачиваясь. Он стоял к ней спиной, глядя в глухую стену. – Я поймал бы любого. Это моя работа.
Ложь. Такая огромная, что Саша едва не рассмеялась – сквозь подступившие слёзы.
– Нет, – тихо сказала она. – Не любого.
Он обернулся резко.
– Ты не понимаешь, во что ввязалась. – Голос его наконец дрогнул. – Каждый раз, когда я тебя защищаю, я делаю тебе хуже. Каждый раз. Сегодня половина академии написала домой, что дракон-наставник неровно дышит к человеческой чужачке. К завтрашнему утру это будет знать вся округа. К послезавтрашнему – те, кому лучше бы не знать вовсе. – Он шагнул к ней, и жар стал невыносимым. – Держись. От меня. Подальше. Ради всего, что тебе дорого.
– Почему? – Саша не отступила. – Просто скажи почему. Не «узнаешь», не «неважно». Почему ты смотришь на меня так, будто я одновременно всё, чего ты боишься, и всё, чего…
Она осеклась.
Между ними, в воздухе, туго натянутая, дрожала нить.
Она увидела её впервые – по-настоящему увидела, не краем чувства, а глазами дара: толстую, живую, золотую нить, что шла от его груди к её, пульсируя в такт двум сердцам сразу. Такой яркой, такой сильной нити не было ни у кого во всей академии. Саша смотрела на неё, приоткрыв губы, и медленно, страшно понимала.
Кайрен проследил за её взглядом. И побледнел.
– Ты её видишь, – сказал он глухо. Не вопрос.
– Что это? – прошептала Саша. – Что это между нами?
Долгую секунду он молчал. А потом произнёс – тихо, обречённо, с болью человека, зачитывающего собственный приговор:
– Это то, из-за чего я не сплю с той ночи, как ты упала с неба. – Он отвернулся. – Уходи, Александра. Пожалуйста.
И это «пожалуйста» – единственное слово за весь разговор – было чистой, голой правдой.
Она ушла.
Но нить осталась. И, выходя за дверь, Саша спиной чувствовала, как та тянется за ней – и не рвётся.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ГЛАВА ШЕСТАЯ
– Истинная пара, – сказала Лисса и села на пол.
Прямо там, где стояла, – в их общей комнате, куда Саша перебралась накануне, – сложилась вниз, будто у неё разом отказали ноги, и уставилась на подругу снизу вверх круглыми янтарными глазами.
– Ты уверена? Ты видела нить? Прямовидела ?
– Видела. – Саша обхватила себя руками. – Золотую. От него ко мне. Он сказал, из-за неё не спит с той ночи. Лисса, что это значит? Что такое истинная пара?
Лисса потерла лицо ладонями. Вся её обычная лёгкость куда-то делась, и на её месте проступило что-то очень серьёзное и очень древнее – то, что живёт в оборотнях глубже слов.
– Это… – Она подбирала слова. – Это самое большое, что может случиться. У нас, у зверей, про это поют. Мир иногда сшивает две души – так, что они дополняют друг друга. Идеально. Одна на всю жизнь, а у долгоживущих – на века. Истинные становятся сильнее вместе. Чувствуют друг друга. Это… – Голос её дрогнул. – Это дар, Саша. Величайший дар. Почти никому не выпадает.
– Тогда почему, – медленно сказала Саша, – он смотрит на этот дар так, будто это приговор?
Лисса опустила глаза.
– Потому что у дара есть тень, – тихо сказала она. – Узы можно закрепить. Навсегда. И если это делают… по согласию, обоюдно – тогда всё правильно. Тогда это остаётся даром: тянет друг к другу, но каждый волен уйти. – Она сглотнула. – А если один закрепляет узы силой. Против воли второго. Тогда всё ломается. Слабый больше не может уйти. Не может отвергнуть. Тянется к своему мучителю, даже если тот его ненавидит, унижает, губит. Тело и магия не отпускают. – Она подняла на Сашу глаза, и в них стоял ужас. – Это как… как быть запертой в собственной любви, которой уже нет. Живой клеткой. У нас за такое изгоняют из стаи. Или убивают того, кто посмел.
Саша сидела очень тихо.
Она думала о Кайрене. О том, как он огибает её по дуге. О том, как терпит – она вдруг поняла, что онтерпит , – эту тянущуюся между ними нить, не давая ей замкнуться. О «держись от меня подальше», сказанном с такой болью.
Он не отталкивал её из холода. Он отталкивал её, потому что боялся сделать с ней то, что кто-то когда-то сделал с кем-то на его глазах. Он держал узы незакреплёнными – намеренно, – и это чего-то ему стоило. Она вспомнила его лицо на занятии: серое, измученное, «не сплю с той ночи».
Разлука причиняет боль, поняла она. Ему больно от того, что он держит между ними расстояние. И он всё равно держит. Ради неё.
– Лисса, – тихо спросила она, – а если незакреплённые узы? Их можно… разорвать? Просто уйти?
– Можно. – Лисса кивнула. – Пока не закреплены – можно. Больно, говорят, очень. Но можно. – Она помолчала. – Только, Саша… ты уже видишь нить. Своими глазами видишь. А я её чую от ворот. Это не слабые узы. Это самые сильные, что я встречала в жизни. – Она взяла подругу за руку. – Разорвать такие – это как отрезать себе руку и сказать, что так и надо.
За окном садилось бледное солнце.
Саша смотрела на переплетённые пальцы – свои и Лиссы – и думала о том, что в этом мире, отнявшем у неё всё, ей за три дня достался и первый друг, и связь, которой боятся даже те, кто о ней поёт.
– Он хочет, чтобы я ушла, – сказала она наконец.
– Хочет, – согласилась Лисса. И, помолчав, добавила тихо, с той звериной прямотой, что была её сутью: – А ты чуешь, что он врёт.
Саша не ответила.
Потому что да. Чуяла.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Ортен начал учить её на следующее утро.
– Дар, которым нельзя управлять, – не сила, – сказал он, расставляя на столе меж книг три плошки с водой. – Это протечка. А протечки топят корабли. Начнём с малого. Смотри.
Он окунул палец в первую плошку. И Саша увидела, как от воды к его руке протянулась тонкая, едва различимая нить – не такая, как между живыми, бледнее, тусклее, но нить.
– Всё связано, – сказал старик. – Живое с живым, живое с мёртвым, вещь с тем, кто ею владел, слово с тем, кто его дал. Ты видишь эти связи. Со временем – научишься их трогать. Но трогать, – он поднял чернильный палец, – это как хирург с ножом. Одно неверное движение – и вместо того чтобы зашить, ты разрежешь. Поэтому сперва – только смотреть. Месяцами только смотреть. Понятно?
Саша кивнула. И стала смотреть.
Дни потекли в странном, напряжённом ритме. Утром – Ортен и его плошки, свитки, бесконечные упражнения на то, чтобы видеть нити ясно и не тонуть в них. Днём – общие занятия, где она была последней и худшей во всём, кроме одного: никто в академии не чувствовал ложь так, как она, и на уроках у плетельщиков иллюзий, где всех учили отличать наваждение от правды, она обходила даже старших. Вечером – Лисса, тепло, каша по вторникам, которая и правда была испытанием.
И Кайрен.
Он был везде и нигде. Вёл её поток по боевой магии – сухо, безупречно, обходя её по дуге. Проходил по коридору – и золотая нить туго натягивалась, и оба они делали вид, что не чувствуют. Ни разу не заговорил с ней о том, что было в пустом зале. Ни разу не подошёл ближе, чем на три шага.
Но Саша, научившаяся видеть, теперь видела больше, чем он хотел.
Видела, как он не спит: тени под глазами становились глубже день ото дня. Как он терпит боль разлуки – потому что это была боль, она понимала теперь, тупая, тянущая, которую он носил в себе, лишь бы не замкнуть узы. Как он, думая, что она не смотрит, смотрел на неё сам – долго, жадно, с той обнажённой мукой, которую прятал при свете.
А ещё она видела то, что творилось вокруг неё, – и это пугало сильнее.
Перворождённые из Дома Ясеня наблюдали. Ненавязчиво, вежливо, но постоянно: то один пройдёт мимо на тренировке, то другая окажется рядом в библиотеке. Эления кивала ей при встрече – ласково, как ловчая на пустоши. И всякий раз, когда кто-то из них оказывался близко, дар Саши шевелился в тревоге, а нити вокруг них были странными – слишком гладкими, будто прикрытыми, будто эти существа умели прятать даже собственные связи.
Однажды вечером она застала Ортена за странным.
Она поднялась в его башню без стука – привыкла уже, что можно, – и увидела, как старик стоит у окна с письмом в руках. Лицо его было серым. А нить, что тянулась от письма к его пальцам – та самая, «вещь с тем, кто ею владел», – уходила прочь, за окно, вдаль, к кому-то далёкому. И была она чёрной. Не тусклой, как у воды, не золотой, как у живых. Чёрной, будто выжженной.
– Ортен? – тихо позвала Саша.
Он вздрогнул. Смял письмо в кулаке – и нить дёрнулась.
– Дитя. – Улыбка вернулась на его лицо, тёплая, привычная. – Не слышал, как ты вошла. Задумался. Старость. – Он сунул смятое письмо в стол. – На чём мы вчера остановились?
Всё было ложью. Мягкой, доброй, привычной ложью.
И впервые Саша не сказала, что чувствует её. Она просто кивнула, села к плошкам с водой – и стала смотреть на нити. А заодно, тихо, краем дара, – на ту чёрную нить, что уходила из стола Ортена куда-то далеко, к тому, кому доброму старику лучше бы не писать.
Учись слышать тишину между словами, – сказал он ей когда-то.
Она училась.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Гроза пришла ночью, и вместе с ней – сон, который был не сном.
Саша поняла это сразу: слишком чётко, слишкомчужое . Она стояла в зале, которого никогда не видела, – огромном, с колоннами из чёрного стекла, с троном в дальнем конце. И она была не собой. Она была ниже ростом, тоньше, и всё вокруг она видела глазами ребёнка, прячущегося на галерее наверху.
Внизу, у подножия трона, на коленях стояла женщина.
Она была прекрасна и страшна – воин, это читалось в каждой линии тела, в шрамах на обнажённых руках, в осанке даже сейчас, на коленях. Драконья кровь горела в ней: волосы цвета тёмного пламени, кожа с золотым отливом. А на троне сидел мужчина, и Саша – та, чьими глазами она смотрела, – знала его. Знала до дрожи, до тошноты.
Отец.
– Повтори, – сказал мужчина на троне. Голос был спокойный, почти нежный, и от этой нежности стыла кровь. – При всех. Повтори, что ты виновата.
– Я виновата, – сказала женщина.
Она не была виновата. Даже во сне, даже чужим даром Саша слышала – это ложь, вырванная из неё, и женщина знает, что это ложь, и ненавидит каждое слово. Её глаза горели яростью, гордостью, презрением. Всё живое в ней кричало встать, уйти, ударить.
И всё равно она склонялась ниже.
Потому что не могла иначе. Саша видела нить – золотую когда-то, а теперь чёрную, выжженную, замкнутую намертво, – что шла от женщины к мужчине на троне. Узы. Закреплённые силой. Клетка без прутьев, из которой нет выхода, кроме смерти.
Ребёнок на галерее сжимал каменные перила так, что белели костяшки. И не мог ни закричать, ни отвести взгляд.
Потом была ночь. Женщина – одна, у погасшего очага. Ребёнок подошёл к ней, и она обняла его – крепко, отчаянно, – и от неё пахло пеплом и усталостью, которой нет дна.
– Не плачь, малыш, – сказала она. – Я не стою слёз.
– Ты стоишь всего, – прошептал ребёнок. Голос был мальчишеский, ломкий. – Уйдём. Просто уйдём. Куда угодно.
Женщина покачала головой. И улыбнулась – так, что лучше бы плакала.
– Я не могу уйти, – сказала она тихо. – Ты знаешь, что я не могу. Он позаботился об этом. – Она взяла лицо сына в ладони. – Слушай меня. Слушай и запомни, потому что это всё, что я могу тебе оставить. – Её глаза, драконьи, золотые, смотрели прямо в него. – Не путай зов крови с любовью. Зов приходит без спроса – вот как пришёл ко мне, когда я была молода и глупа и думала, что раз мир свёл нас, значит, так правильно. – Голос её надломился. – Любовь – это другое. Любовь – это когда тебе позволяют уйти. А ты остаёшься. Сама. Потому что хочешь. – Она прижала его лоб к своему. – Обещай мне. Что бы ни случилось, кого бы ни свёл с тобой мир, – ты никогда, слышишь, никогда не запрёшь другого в клетку. Даже свою истинную. Особенно свою истинную.
– Обещаю, – прошептал мальчик.
А потом, совсем тихо, женщина добавила то, чего ребёнок тогда не понял, – а Саша, взрослая, поняла, и от этого понимания у неё остановилось сердце:
– Я бы давно ушла навсегда, малыш. Совсем. Если бы он позволил мне хотя бы это. Но узы не пускают даже туда.
Саша проснулась в слезах.
Гроза билась в узкое окно. Лисса спала. А Саша сидела в темноте, прижав ладони ко рту, и понимала, что видела не свой сон.
Она видела Кайрена. Его детство. Его мать. То, из чего он весь сложился.
Магия памяти, поняла она с ознобом. Второй дар, о котором говорил Ортен. Он проснулся – сам, через грозу, через натянутую между ними нить, – и показал ей самое сокровенное, самое страшное, что было в человеке, которого мир назначил ей в пару.
Теперь она знала.
Знала, почему он не спит. Почему обходит её по дуге. Почему держит узы разомкнутыми, терпя боль. Почему сказал «мне – в первую очередь».
Он не боялся, что она его не полюбит.
Он боялся, что полюбит – а он превратится в отца.
Саша просидела так до рассвета. А когда бледное солнце тронуло стену, она приняла решение – тихое, твёрдое, из тех, что меняют всё.
Она не станет держаться от него подальше.
Она докажет ему, что он – не отец. Чего бы это ни стоило.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Она нашла его до рассвета, в пустом тренировочном зале.
Кайрен был там один – конечно, он был там один, он ведь тоже не спал, – стоял в центре чёрного пола, и вокруг его рук вилось пламя, медленное, послушное, будто он не тренировался, а пытался выжечь что-то внутри себя. При её появлении огонь погас. Он обернулся, и на лице его была усталость, которую он уже не успел спрятать.
– Тебе нельзя здесь быть, – сказал он.
– Я видела твою мать.
Он застыл.
Всё в нём застыло – дыхание, жар, даже нить между ними на миг перестала пульсировать. Он смотрел на неё, и в золотых глазах медленно поднимался ужас пополам с чем-то, чему не было названия.
– Что ты сказала, – прошептал он.
– Ночью. – Голос Саши дрожал, но она не отступила. – Через грозу. Через… это. – Она качнула головой, обозначая нить. – У меня второй дар, Кайрен. Память. Я видела твоё детство. Зал с чёрными колоннами. Твоего отца на троне. Твою мать на коленях – и то, что она не была виновата. И ночь у очага. И то, что она тебе сказала. – Она сглотнула. – «Не путай зов крови с любовью». И обещание. Я всё видела.
Кайрен отвернулся. Плечи его были как из камня.
– Тогда ты знаешь, – сказал он глухо, – почему я гоню тебя. И перестанешь.
– Нет.
Он резко обернулся.
– Ты видела, во что превращается закреплённая связь! Ты видела, чем стала моя мать – воин, легенда, – стёртой в ничто, потому что мой отец решил, что истинная пара – это его собственность! Ты видела, как онане могла даже умереть , потому что узы не пускали! – Голос его сорвался, и жар хлынул от него волной. – И ты пришла сюда сказать мне «нет»?!
– Я пришла сказать тебе, – Саша шагнула к нему, в самый жар, – что ты не он.
Кайрен замолчал, будто она ударила его.
– Твоя мать взяла с тебя обещание, – тихо продолжала Саша, не отступая. – Никогда не запирать другого в клетку. Даже свою истинную. И ты его держишь, Кайрен. Держишь так крепко, что не спишь неделями, что терпишь боль разлуки, что готов оттолкнуть меня навсегда – лишь бы не рискнуть замкнуть узы против моей воли. – Её голос дрогнул. – Человек, который стал бы своим отцом, не мучился бы так. Ему было бы всё равно. А тебе – нет. В этом вся разница. Ты не он. Ты – доказательство, что онне победил .
Кайрен смотрел на неё, и что-то ломалось в его лице – медленно, слой за слоем, броня, которую он строил десятилетиями.
– Ты не понимаешь, – сказал он, и голос был почти беззвучным. – Дело не только в том, чтобы не закреплять силой. Даже незакреплённые, эти узы… они лишают тебя выбора уже сейчас. Ты тянешься ко мне не потому, что выбрала. А потому, что так решил мир. Откуда тебе знать, – он горько усмехнулся, – что то, что ты чувствуешь, – твоё? А не зов крови, который свёл с ума мою мать?
И вот оно. Настоящий страх. Не «я стану отцом». А глубже:что, если она не любит меня – а только связана со мной. И я никогда не узнаю разницы.
Саша поняла это – своим даром, всем сердцем – и ответ пришёл сам.
– Тогда разорви их, – сказала она.
Кайрен вскинул голову.
– Что?
– Незакреплённые узы можно разорвать. Лисса сказала. Больно, но можно. – Саша смотрела ему прямо в глаза. – Разорви их. Освободи меня от зова полностью. И если после этого я всё равно приду к тебе – сама, без всякой нити, – тогда ты будешь знать, что это выбрала я. А не мир. – Она перевела дыхание. – Ты боишься, что я не смогу выбрать свободно. Так дай мне свободу. И посмотри, что я с ней сделаю.
Тишина в зале была оглушительной.
Кайрен смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто вся картина мира, которую он выстроил вокруг своей боли, дала трещину – потому что в ней не было предусмотрено места для той, кто сама, добровольно, предложит разорвать узы, лишь бы доказать, что выберет их снова.
– Ты не понимаешь, о чём просишь, – прошептал он. – Разорвать такие узы… это может убить. Тебя. Меня. Обоих. Никто не рвал связь такой силы.
– Значит, – тихо сказала Саша, – будем первыми.
Он закрыл глаза. И на одно долгое, невозможное мгновение – она видела – он позволил себе представить это. Свободу. Её выбор. Мир, в котором он не отец и не чудовище.
А потом открыл глаза, и в них была не капитуляция. Ещё нет. Но – трещина. Первая настоящая трещина, сквозь которую пробивался свет.
– Не сейчас, – сказал он хрипло. – Не так. Разрыв уз – это ритуал, древний, опасный, и если делать – то зная, на что идём. – Он посмотрел на неё, и впервые за всё время в его взгляде не было брони. Только измученный, отчаянный, живой человек. – Дай мне время, Александра. Не с узами. Со мной. – Он сглотнул. – Я не помню, когда в последний раз кто-то смотрел на меня и видел не дракона, не наследника, не сына своего отца. А просто… меня.
– Я вижу тебя, – сказала Саша тихо. – С той первой ночи вижу. Каждый раз, когда ты врёшь мне «уходи», я слышу, как ты просишь остаться.
Он издал звук – не то смех, не то всхлип.
– Проклятый твой дар, – сказал он. Но в голосе впервые не было холода.
За высокими окнами вставало солнце Аэртана. И золотая нить между ними, туго натянутая столько дней, впервые за всё время чуть-чуть – самую малость – ослабла. Не оттого, что рвалась.
Оттого, что ей больше не нужно было тянуть их друг к другу силой.
Они и так стояли рядом.




























