Текст книги "(Не)счастливого Рождества (СИ)"

Автор книги: Эфемерия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– В подвале множество орудий пыток, это куда интереснее, чем общипанные розы, – непоколебимо возражает Уэнсдэй, вставляя в проржавевшую замочную скважину длинный ключ.

– Надеюсь, ты не собираешься применять их на мне, Уэнсди, – он не может удержаться от легкой саркастичной колкости. И от невесомого прикосновения к ее тонкой талии.

– Ещё раз назовёшь меня так, и я непременно это сделаю, – парирует Аддамс, но в ее голосе нет привычных стальных интонаций. И она не спешит сбрасывать его руку, хотя Ксавье четко ощущает, как напрягается ее спина в том месте, где лежит его широкая ладонь.

Подвал вовсе не выглядит заброшенным.

Трепещущие огоньки множества свечей заливают мрачное помещение приятным тёплым светом. Повсюду в хаотичном порядке расставлены причудливые сооружения из дерева и металла. Ксавье прекрасно знает их ужасающее предназначение, но все равно не может не восхититься человеческой изобретательностью.

– Человек – деспот от природы и любит быть мучителем, – задумчиво изрекает Уэнсдэй, обводя до боли изящными пальцами деревянный рычаг на странной конструкции из небольших круглых брёвен. Он не вполне уверен, но, кажется, это называется дыба.

– Ты сама пришла к такому выводу?

– Это не я. Это Достоевский. Знаешь, был такой русский писатель.

– Я знаю, кто такой Достоевский. Я смотрю, ты невысокого мнения о моих умственных способностях, – Ксавье чувствует себя слегка уязвлённым.

– Совсем нет. Просто обычно ты демонстрируешь способности… несколько иного рода, – туманно бросает она и подходит к другому сооружению в форме небольшого круга с острыми шипами вовнутрь.

Ксавье не знает, можно ли расценивать эту неясную фразу как намёк.

В случае с Аддамс никогда нельзя быть ни в чем уверенным, и он понемногу начинает к этому привыкать.

– Почему ты сказала родителям, что у нас нет отношений? – он не может не задать этот вопрос, терзающий разум с того самого момента, когда они покинули столовую.

– Потому что у нас их нет.

Он уже почти смирился с ее извечной арктической холодностью, но эти слова все равно бьют по сердцу жёстким хлыстом. Вряд ли хоть одно из убийственных приспособлений вокруг способно причинить такую же боль, как она.

Какая горькая ирония.

Уродливые конструкции с опасно торчащими шипами, одно неверное движение – и неизбежно поранишься до крови.

И она – ослепительно-красивая, обманчиво-хрупкая, сокрушительно-желанная… Вот только поранишься от абсолютно любого движения в ее сторону.

– И что же тогда у нас? – Ксавье всеми силами пытается держать лицо, но в голосе слышится плохо скрываемая дрожь. Настолько, что даже Аддамс, со своей скудной эмпатией, это замечает.

– Я… не знаю.

Что же, по крайней мере, она пытается быть откровенной. Ксавье понимает, насколько тяжело для неё признаться, что непоколебимая Уэнсдэй Аддамс чего-то не знает.

Он мгновенно смягчается.

Она с поразительной легкостью влияет на него, разбивая все барьеры, которые сама же и возводит.

Ксавье в несколько шагов сокращает расстояние между ними до минимального. Уже привычным движением руки ложатся на точеную талию. Уже привычным движением он склоняется к ее лицу, скользя пристальным взглядом по четкому контуру пухлых губ.

Тоненькие пальчики Уэнсдэй запутываются в его распущенных волосах, и этого простого прикосновения оказывается достаточно, чтобы внутри все вспыхнуло пламенем стремительного лесного пожара.

– Чего ты хочешь, Аддамс? – выдыхает Ксавье в ее приоткрытые губы.

– Тебя.

Комментарий к Часть 3

Как всегда, мне чертовски интересно ваше мнение 🖤

========== Часть 4 ==========

Комментарий к Часть 4

На эту главу ушло в два раза больше времени, чем обычно. Надеюсь, оно того стоило.

На этот раз два саундтрека:

Ciara – Paint it Black

Дима Корсо – Атлантика

Приятного чтения и с наступающим Новым годом!

I look inside myself

and see my heart is black.

– Тебя.

Это слово срывается с губ автоматически, Уэнсдэй даже не успевает подумать – Ксавье находится слишком близко.

Слишком сильный отвлекающий фактор.

Слишком насыщенная зелень его бархатных глаз.

Слишком крепкие руки, уверенно лежащие на ее талии.

С ним нет полумер, с ним всегда все «слишком», и Аддамс с неудовольствием ощущает, что рядом с ним теряет контроль над собой. Никогда прежде такого не случалось, даже когда в ее тринадцать дядя Фестер заставил ее впервые попробовать абсент. Тогда Уэнсдэй отчётливо запомнила безвольное ощущение опьянения – очертания комнаты расплываются перед глазами, все конечности становятся ватными, а мозг отравлен головокружительным туманом. Придя в чувство через несколько часов под ледяным душем, она дала себе мысленное обещание никогда больше не напиваться до подобного состояния.

Но Ксавье хуже абсента.

С их последней совместной ночи прошло уже много дней, а ей все никак не удаётся прийти в себя. Чем бы Уэнсдэй не занималась – печатала очередную главу романа, разучивала новые ноктюрны для виолончели, забавы ради метала дротики в яблоко, стоящее на голове младшего брата – абстрагироваться полностью никак не выходит. Где-то на задворках сознания постоянно маячат воспоминания о том, как преступно-восхитительно было прижиматься обнаженной грудью к его торсу. Как от каждого глубокого толчка сводило дрожью разведённые бедра. Как его горячие губы терзали ее кожу болезненными поцелуями-укусами, пробуждая инстинкты, о существовании которых она даже не подозревала.

Это кошмарно в нехорошем смысле.

Это потрясающе в самом лучшем смысле.

Уэнсдэй ненавидит терять контроль над ситуацией. Нет ничего хуже, чем зависимость, делающая тебя слабым и уязвимым. Она уже дважды преступила запретную черту, поддавшись проклятым гормональным всплескам. Или его рукам. Или губам. Неважно. Она необдуманно ввязалась в игру, правила которой ей неизвестны.

Хуже того – в их последнюю ночь в академии Ксавье прямым текстом нёс какой-то бред о любви, и она проявила недопустимую слабость, позволив ему сказать это. И даже не смогла уйти сразу, лежала в постели, прислушиваясь к его дыханию, пока оно не стало сонно-размеренным.

Пожалуй, главная катастрофа случилась именно тогда, ее сегодняшнее признание собственных желаний – полная ерунда по сравнению с этим.

Ксавье неотрывно следит за выражением ее лица, отмечая самые незначительные изменения. Его наблюдательность изрядно раздражает. Ведь он всегда замечает то, что Уэнсдэй упорно пытается скрыть.

Ее руки все ещё лежат в его волосах.

Аддамс вынуждена признать, что ей это нравится – медленно пропускать между пальцев мягкие каштановые пряди, заставляя его расслабиться. А мгновением позже бесцеремонно дернуть и потянуть на себя, принуждая Ксавье склониться ниже, чтобы впиться в его губы грубым поцелуем.

Это дарит Уэнсдэй иллюзию контроля над происходящим.

– Стой, стой… – он разрывает поцелуй и опасливо озирается на неплотно прикрытую дверь. – Вдруг кто-то войдёт?

– Не стоит злить меня, находясь в комнате, полной пыточных орудий, – она язвит и угрожает вовсе не специально. Просто по-другому не умеет.

И он поддаётся.

Он всегда ей поддаётся.

Осознанно или нет, Уэнсдэй не знает, да и не хочет знать. Жар его ладоней ощущается даже сквозь плотную ткань платья, и все прочие мысли разом вылетают у неё из головы. Ксавье с жадностью углубляет поцелуй, их языки встречаются, и Аддамс вдруг становится невыносимо душно в холодном подвале.

Его руки хаотично блуждают по ее спине, но в этих прикосновениях слишком много заботливой нежности. Уэнсдэй ощущает недовольство, ей вовсе не по вкусу столь явные проявления романтических чувств. Это очередное недопустимое «слишком». Ей гораздо больше нравится, когда Ксавье ведёт себя грубо, когда наматывает на кулак тугие косы и входит сразу на всю длину, когда быстро двигается внутри неё, до синяков сжимая бедра… Только в такие моменты Аддамс может быть уверена, что бегущие по телу мурашки вызваны исключительно зовом плоти, а не чем-то большим.

Уэнсдэй безжалостно сильно кусает его нижнюю губу, и Ксавье шумно выдыхает, опускаясь поцелуями на шею. Горячее дыхание опаляет холодную кожу, и она чувствует, как начинают пульсировать мышцы внизу живота. Сегодня Ксавье не требуется много времени, чтобы заставить ее застонать – осознание, что их могут обнаружить в любой момент, будоражит кровь адреналиновым всплеском.

Он задевает языком бьющуюся жилку над ключицей и впивается зубами, оставляя новый красноватый след поверх ещё не сошедших предыдущих.

За считанные минуты пустота внутри становится невыносимой. С новым стоном Уэнсдэй подаётся ему навстречу, прижимаясь всем телом и поспешно стягивая с него футболку.

Ксавье зажимает ей рот левой рукой, в то время как правая настойчиво нащупывает застежку платья. Он возится с замком невыносимо долго. Не имея никаких сил ждать, Уэнсдэй заводит руки за спину и чрезмерно резко дёргает язычок замка – раздаётся треск рвущейся ткани.

– Так не терпится? – он самодовольно усмехается в промежутке между поцелуями.

И тут же шипит от боли.

Аддамс не оставляет эту фразу безнаказанной – впивается в спину Ксавье, с садистским удовольствием раздирая кожу острыми ногтями. Восхитительное ощущение бисеринок крови под подушечками пальцев срывает с ее губ очередной стон, слышимый даже через его ладонь.

– Черт, постарайся вести себя тихо… – шепчет Ксавье, склонившись к ее уху.

Это порядком злит.

В ее же собственном доме он указывает ей, как нужно себя вести. Остатки здравого смысла, ещё не испепелённые огнём возбуждения, подсказывают Уэнсдэй, что он абсолютно прав.

Но ей все равно хочется, чтобы Ксавье немедленно замолчал. В последнюю ночь в Неверморе она угрожала приковать его к кровати. И пусть кровати здесь нет, зато оков более чем достаточно.

Совместными усилиями наконец-то удаётся справиться с застежкой, и Аддамс поспешно снимает платье через голову, отбрасывая прочь. Руки Ксавье ложатся на грудь, прикрытую простым чёрным бюстгальтером и настойчиво стягивают бретельки вниз по плечам. Когда его пальцы задевают напряженные соски, ей буквально начинает не хватать воздуха. Ставшее безвольным тело снова предаёт ее, оказываясь в полной власти сокрушительного желания. Каждый нерв ощущается словно оголенный провод под опасным для жизни напряжением. Очевидно, длительный перерыв не прошёл даром, в разы усилив чувствительность.

Пытаясь сдержать стоны, Уэнсдэй утыкается ему в шею. Но становится только хуже. У Ксавье дьявольски приятный парфюм – насыщенно-древесный, с горьковатыми нотками специй. Она чувствует себя совершенно пьяной, и, желая отомстить за это, яростно впивается зубами в его кожу в том месте, где быстро пульсирует сонная артерия. Аддамс знает, что это чертовски больно. И ей это чертовски нравится.

Тепло его настойчивых пальцев так резко контрастирует с холодом ее мертвецки бледной кожи. И лёд неизбежно плавится. Каким-то непостижимым образом Ксавье удаётся раз за разом пробивать все барьеры, прежде казавшиеся несокрушимыми. У него определённо есть склонность к мазохизму – чем сильнее Уэнсдэй пытается провести между ними черту, тем настойчивее он тянется к ней. Мягко, но уверенно. Третий закон Ньютона во всей красе – сила действия равна силе противодействия.

Аддамс не любит признавать поражение, но, похоже, его тактика работает.

Губы Ксавье сжимаются вокруг ее соска, и она разом забывает о физике.

Затуманенный взгляд ее угольно-чёрных глаз скользит по очертаниям пыточных орудий и останавливается на тяжелых кандалах, прицепленных к дыбе. Вот оно.

Уэнсдэй настойчиво подталкивает его, принуждая сделать несколько шагов назад. Ксавье немного запинается о разбросанные вещи, но покорно подчиняется, опираясь обеими руками на неотесанные круглые брёвна. Стремясь отвлечь, она целует его почти нежно, невесомо проводя пальцами по выступающим позвонкам. Свободной рукой Аддамс пытается нащупать тяжёлые металлические оковы и подтянуть их к его запястью. Ей почти удаётся это сделать, но его близость вызывает легкую дрожь в пальцах… Раздаётся режущий слух звон металла. Ее реакция притуплена возбуждением.

Ксавье усмехается сквозь поцелуй и неожиданно резким движением приподнимает ее за талию и усаживает на дыбу. Плохо закреплённая конструкция шатается, и Уэнсдэй инстинктивно вцепляется в брёвна. С тихим лязгом оковы смыкаются вокруг ее левого запястья. А через долю секунды – вокруг правого.

– Ты правда думала, что я не разгадаю твоих намерений? – на уровне едва различимого шепота выдыхает Ксавье, отстранившись буквально на пару сантиметров. На его лице сияет раздражающе победная улыбка.

Уэнсдэй тяжело дышит, глядя на него исподлобья. Сердце бешено колотится в клетке из рёбер.

Она не готова так быстро признать поражение.

Дергает руками в попытках освободиться, но кандалы весят не один килограмм, и успеха ей не добиться никакими усилиями.

– Ты даже не знаешь, как обращаться с этой конструкцией, – пусть она не может причинить физическую боль, ядовитый сарказм все ещё при ней.

– Все-таки ты правда невысокого мнения о моих умственных способностях, – Ксавье вовсе не выглядит уязвлённым, и Уэнсдэй почти шипит от бессильной ярости.

Он обводит причудливое сооружение из дерева и металла задумчивым взглядом и, сообразив, тянет одну из лежащих на полу цепей. Тяжёлые оковы больно врезаются в ее тонкие запястья и тянут назад.

Уэнсдэй вынуждена признать, что эта боль действует возбуждающе. Принимая правила игры, она откидывается назад, опираясь локтями на брёвна. Звенья цепей, лежащие за ее спиной, приятно холодят обнаженную кожу.

Жар между бёдер усиливается, мышцы внутри сводит тянущей судорогой, и она машинально раздвигает ноги. Но Ксавье явно намерен поиздеваться над ее терпением. И хотя зелёно-карие глаза явственно темнеют от желания, он не спешит приступать к делу. Зафиксировав цепь вокруг одного из столбиков, он мучительно медленно проводит пальцами по внутренней стороне бедра. От этого почти невинного прикосновения ее сердце проваливается куда-то вниз. Уэнсдэй подаётся навстречу его ладони настолько, насколько позволяют наручники. Ксавье быстро убирает руку. Она не может сдержать разочарованного стона.

Отчаянно хочется закрыть глаза, чтобы полностью сконцентрироваться на острых ощущениях, но Аддамс опасается, что в таком случае пожар внизу живота станет совершенно невыносимым. Поэтому она заставляет себя смотреть – пристальным, немигающим взглядом. Челка падает на глаза, но оковы не позволяют дотянуться, чтобы ее поправить. Внимательный Ксавье замечает это и тянется к ней рукой, чтобы заправить за ухо выбившийся локон. Несмотря на все происходящее, это слишком интимный жест – она ловко уворачивается от прикосновения.

Он делает шаг вперёд, устраиваясь между ее разведённых ног. Дразнящими движениями пальцы Ксавье касаются ее ключиц и скользят вниз, задевая тяжело вздымающуюся грудь с напряженными сосками. Она почти ненавидит себя за то, что выгибается навстречу его рукам. Он медленно опускается ниже, касаясь выступающих косточек на бёдрах, и избавляет ее от остатков одежды. Уэнсдэй чувствует, что его пальцы бьёт мелкой дрожью, и уголки ее губ едва заметно приподнимаются в торжествующей улыбке. Плевать, что запястья скованы тяжёлыми кандалами – власть по-прежнему в ее руках.

Их взгляды встречаются – весенняя зелень против бездонной черноты.

Тёмные тона всегда сильнее светлых.

Ксавье опускает глаза, и даже в скудном освещении подвала заметно, что на его щеках вспыхивают красные пятна.

Аддамс обхватывает его бедра своими, и Ксавье склоняется над ней, вжимая в неровную деревянную поверхность. Она морщится, когда чувствует, что мелкие занозы впиваются в спину. От неудобной позы быстро затекают скованные руки. Но все это отступает на задний план, когда его язык скользит по впалому животу, спускаясь все ниже. Уэнсдэй приходится закусить губу, чтобы сдержать стон.

Она наконец позволяет себе прикрыть глаза.

Губы Ксавье касаются ее клитора, и это похоже на разряд мощностью в тысячу вольт. Никогда прежде она не предполагала, что ее тело способно на такие острые ощущения. Возбуждение концентрируется в одной точке – там, где его горячий язык раздвигает влажные складочки. Ксавье легко проникает в неё двумя пальцами, начинает двигаться дразняще медленно.

Уэнсдэй этого недостаточно. Прикосновения губ и рук слишком мягкие.

Она отчаянно хочет почувствовать внутри его член.

Пульсация мышц вокруг его нежных пальцев становится невыносимой пыткой.

– Стой… – из-за сбившегося дыхания ей не удаётся придать голосу обычную твёрдость. Это звучит почти как просьба. Отвратительно. – Я хочу по-другому.

– Кажется, ты немного не в том положении, чтобы диктовать условия.

Глаза Уэнсдэй по-прежнему закрыты.

Она не может видеть его лица, но, судя по интонации, Ксавье улыбается. В бессильном гневе она предпринимает ещё одну попытку освободиться, но умельцы Средневековья явно были мастерами своего дела – кандалы держат крепко.

– Если ты хочешь, ты всегда можешь попросить, – продолжает он, не прекращая толкаться пальцами внутри неё. Изгибает кисть, меняя угол проникновения. Очередной электрический разряд пронзает тело, и она сильнее закусывает губу, ощущая во рту металлический привкус собственной крови.

Нет, ему не по силам заставить ее опуститься до мольбы.

Ксавье увеличивает амплитуду движений, добавляя ещё один палец, и снова припадает губами к клитору.

Удовольствие накатывает обжигающими волнами. Аддамс невольно задерживает дыхание – ощущения становятся еще ярче, перед глазами возникают цветные вспышки. Кислород догорает в лёгких. Пульс стучит в висках.

Ещё несколько движений.

Ещё несколько секунд.

Он резко убирает руку и отстраняется, оставляя невыносимую пустоту. Уэнсдэй распахивает глаза – Ксавье тяжело дышит, опираясь руками по бокам от ее дрожащих бёдер. Взмокшие волосы падают на лоб, глаза затуманены желанием, но каким-то невероятным усилием ему удаётся сдерживать себя.

– Тебе нужно только попросить.

А он упрямый.

Впрочем, будь это не так, его бы здесь не было.

Мозг Уэнсдэй категорически отказывается генерировать хоть немного остроумный ответ. Все чувства, мысли и желания сконцентрированы между раздвинутых бёдер. Это почти больно, и вовсе не в приятном смысле.

Чаша весов неумолимо склоняется в одну сторону.

Она непременно отомстит за это унижение.

– Я хочу, чтобы… – ей не удаётся подобрать подходящие слова. Уэнсдэй Аддамс не умеет просить, только требовать. Вот только в голову не идёт ни одной более-менее благозвучной формулировки.

Поморщившись, она сдаётся.

– Трахни меня.

И коварно улыбается, наслаждаясь произведённым эффектом. Щеки Ксавье вспыхивают пунцовым румянцем, но всего через секунду зеленые глаза ещё сильнее темнеют от возбуждения. Заметно дрожащими руками он быстро расстегивает ремень, а затем и молнию на брюках.

Он рывком подтягивает Уэнсдэй ближе к себе. Она наконец ощущает твёрдую головку члена, упирающуюся в истекающие влагой складки, и сама инстинктивно подаётся навстречу. Ксавье резко толкается вперёд. Уэнсдэй с глухим стоном выгибает спину, сраженная восхитительным чувством наполненности. От этого движения цепь кандалов натягивается, стальные оковы обжигают запястья, и режущая боль многократно усиливает ощущения.

Ксавье начинает быстро двигаться, погружаясь на всю длину.

Она не может сдерживать стоны.

Он зажимает ее рот рукой.

Склоняется ниже, оставляя влажную дорожку поцелуев от груди до шеи. Уэнсдэй запрокидывает голову, предоставляя ему полный доступ к разгоряченному телу. Она теряет связь с реальностью, каждый глубокий толчок вызывает спазм мышц внизу живота. Отчаянно кружится голова.

Он чуть замедляет движения и убирает ладонь с ее искусанных губ.

Сквозь плотный туман доносится лязг металла, и лишь через несколько секунд Аддамс осознаёт, что больше не чувствует тяжести оков. Затёкшие руки отказываются подчиняться, да и необходимости в этом нет – Ксавье не позволяет ей опомниться. Быстро выходит и, крепко стиснув талию, переворачивает ее на живот.

Уэнсдэй задыхается от возмущения – эта поза кажется слишком унизительной. Она пытается сопротивляться, но конечности становятся абсолютно ватными, а тело горит огнём и отчаянно жаждет лишь одного.

Тотальная потеря контроля.

Сокрушительное фиаско.

Вот только объятому желанием разуму совершенно на это наплевать.

Ксавье снова врывается в неё, вколачиваясь быстро и грубо. В этой позе толчки получаются более глубокими и упоительно-болезненными – все нервные окончания раскаляются до предела. Настолько, что они оба напрочь забывают о необходимости вести себя тихо. Наплевать. На все наплевать. Единственное, что имеет значение – пульсация мышц где-то глубоко внутри.

Она чувствует, что движения Ксавье становятся рваными, а дыхание – шумным и сбивчивым, и вновь закрывает глаза, полностью отдаваясь во власть тактильных ощущений. Средневековое орудие пыток скрипит и шатается под ними.

Ксавье обхватывает ее поперёк талии, принуждая слегка приподняться. Ослабевшими ладонями Уэнсдэй упирается в неровные брёвна, вздрагивая от каждого толчка. Его рука ложится на ее клитор, лаская быстрыми круговыми движениями. Мышцы внутри сокращаются все сильнее, плотно обхватывая член, и Ксавье глушит стоны, уткнувшись в ее растрепавшиеся волосы.

Волны удовольствия накрывают ее с головой. Особенно сильный электрический разряд пронзает все тело. Это сокрушительно невероятное ощущение. Перед глазами все плывёт, у неё буквально подгибаются ноги. Ксавье толкается ещё несколько раз до упора, а затем быстро выходит, и Аддамс чувствует, как на ее бёдра брызжет горячая жидкость.

Уэнсдэй обессиленно сползает прямо на пол, глядя прямо перед собой расфокусированным взглядом. Ксавье усаживается рядом, привалившись спиной к одному из столбиков, и предпринимает попытку обнять ее. Аддамс грубо отталкивает его руку.

Теперь, когда туман возбуждения, рассеялся, она чувствует только злость. На него, и ещё больше – на саму себя.

– Что с тобой? Я не понимаю… – он смотрит на неё взглядом побитого щенка. – Я ведь чувствую, что тебе нравится быть со мной. И это не просто ничего не значащий секс, а что-то большее… Но когда все заканчивается, ты снова закрываешься…

Ксавье прав.

Как всегда, он чертовски прав.

Уэнсдэй хочется, чтобы он немедленно заткнулся.

– Ты принимаешь желаемое за действительное. А ждать и надеяться – верный способ скоропостижно рехнуться.

Она решительно поднимается с пола и принимается быстро собирать разбросанную одежду, всеми силами стараясь не обращать внимания на его разочарованный взгляд.

Она делала так много, чтобы оттолкнуть его. И продолжает это делать. Никогда прежде Уэнсдэй не сомневалась в правильности своих действий. Но отчего-то сейчас она упорно избегает прямого зрительного контакта, испытывая нечто похожее на чувство… вины?

Комментарий к Часть 4

P.S. Я жуткая фанатка парфюма, дома под флакончики выделен целый ящик, поэтому всегда акцентирую на этом особое внимание.

В «Аромате цитрусовых» постоянно фигурировал Byredo – Tobacco Mandarin, а у Ксавье в этой главе один из моих любимчиков – Baccarat Rouge 540.

P.P.S. Как всегда с нетерпением жду вашего мнения, мне это очень важно 🖤

========== Часть 5 ==========

Комментарий к Часть 5

По традиции, саундтрек:

VOSTOK – Welcome to the Show

Приятного чтения!

Midnight falling upon us

Don’t be scared of monsters (come closer)

Wanna be our friend?

Она уходит из подвала очень быстро, даже не пытаясь застегнуть сломанную молнию на платье. Ксавье провожает ее взглядом, полным тоски. Он уже достаточно хорошо знает Уэнсдэй, чтобы понимать – нет смысла идти за ней, пытаясь вывести на откровенность. И пусть в этот раз их близость не закончилась его арестом, он ощущает полнейшую опустошенность. Будь они в школе, Ксавье непременно отправился бы в мастерскую в попытке отвлечься… Но здесь такой возможности нет. Наспех одевшись и пригладив волосы, он открывает дверь пыточной… И лицом к лицу сталкивается с молоденькой служанкой. При виде его девушка отчаянно краснеет, пряча глаза в пол, и в голову Ксавье приходит нехорошая догадка. Что, если она все слышала?

– Что вы тут делаете? – вопрос слетает с губ раньше, чем он успевает подумать.

– Я… Просто чистила перила, – горничная выглядит жутко смущенной и по-прежнему избегает прямого зрительного контакта. Буркнув себе под нос извинение, она быстрым шагом устремляется прочь.

Первым желанием становится последовать за ней, но Ксавье одергивает себя. Что он ей скажет? Даже вообразить подобное сложно. Остается надеяться, что служанка не направилась прямиком к хозяевам докладывать о пикантной ситуации, свидетельницей которой она стала. Пожалуй, все-таки стоит обсудить этот вопрос с Уэнсдэй. Он недоуменно озирается по сторонам, мысленно прикидывая, где может находиться ее комната. Длинный коридор с вереницей одинаковых дверей освещен настолько скудно, что ему не видно конца. Вдобавок в поместье еще три этажа с точно такими же безликими коридорами. Похоже, это станет непростой задачей.

– Не волнуйся, она не расскажет.

Ксавье вздрагивает и, повернув голову к источнику звука, натыкается взглядом на Пагсли. Младший Аддамс с самым невозмутимым видом сидит на верхней ступеньке лестницы, сосредоточенно зашивая чучело какого-то животного, отдаленно напоминающего белку.

– Прислуга боится Уэнсдэй больше, чем родителей, – доверительно сообщает он, перерезая нитку большими швейными ножницами и придирчиво оглядывая результат своего творения.

– О чем не расскажет? – Ксавье всеми силами пытается придать себе безразлично-спокойный вид. Он не слишком хорошо умеет лгать и не любит этого делать, но теперь обстоятельства вынуждают. Голос разума робко подсказывает, что присутствие Уэнсдэй в его жизни влияет на него не самым лучшим образом.

– Да брось… – Пагсли откладывает чучело в сторону и слегка улыбается одними уголками губ, становясь в этот момент жутко похожим на свою сестру. – И я тоже не стукач, если что.

Ксавье хочется провалиться сквозь землю. Он чувствует, как к щекам подступает румянец, но всеми силами старается сохранять самообладание. Смущаться перед двенадцатилеткой слишком унизительно. И он непременно должен выяснить, что именно видел или слышал Пагсли. Усилием воли взяв себя в руки, Ксавье поднимается по лестнице и усаживается рядом с братом Уэнсдэй.

– Ты что, специально шпионил?

– Ага. Но не беспокойся, я не подсматривал. Только немного подслушал в самом начале.

Нельзя сказать, что ответ Пагсли служит утешением, но, справедливо рассудив, что это – меньшее из возможных зол, Ксавье немного успокаивается. Он уже намеревается встать и уйти, но младший Аддамс неожиданно продолжает.

– Ты не слишком-то довольным выглядишь. Вы поссорились?

Откровенничать с двенадцатилетним мальчиком, почти ребенком, в планы Ксавье явно не входило. Но Пагсли и вправду выглядит обеспокоенным. Мало кто из круга общения Торпа проявлял к нему участие, и заинтересованность Аддамса невольно подкупает. А может быть, его душа просто слишком переполнена накопившейся горечью, отчаянно требующей выхода.

– Да. Или нет. Я не знаю, – он тяжело вздыхает. – Мне трудно ее понимать. Она порой ведёт себя… странно.

– Мне можешь не рассказывать. Вы недавно знакомы, а я с Уэнсдэй всю жизнь живу, – Пагсли сочувственно кивает. – Знаю, какой она может быть. Ты привыкнешь со временем. Тем более, отец говорит, что вы обязательно поженитесь…

– Не думаю, что она когда-нибудь на такое согласится.

Разговаривать с Пагсли оказывается неожиданно легко, несмотря на разницу в возрасте. Похоже, он искренне пытается выразить участие, и Ксавье не может не испытывать благодарности. Теперь, когда они сидят рядом, Ксавье с присущей художнику внимательностью отмечает, насколько сильно младший Аддамс похож на сестру внешне. И насколько не похож внутренне. Похоже, только он унаследовал материнскую эмпатию – Уэнсдэй не досталось и сотой доли.

– Шутишь что ли? Она бы не пригласила тебя к нам, не будь это серьезно, – Пагсли, похоже, действительно убежден в том, что говорит. Ксавье невероятно хочется верить, что его слова имеют под собой основание более серьезное, нежели присущая всем детям наивность. Вот только жизнь слишком доходчиво объяснила ему, насколько опасно питать иллюзии в отношении Уэнсдэй Аддамс.

– Не думаю, что для неё это серьезно. Ты просто не слышал, что она говорит… И как себя ведет, – меланхолично возражает он, разглядывая начищенные до блеска ступени прямо перед собой.

– Ну конечно. Это же Уэнсдэй. Она всегда третирует тех, кто ей особенно дорог. Всех прочих просто игнорирует. Тебе еще повезло, меня она вообще несколько раз пыталась убить, – Пагсли добродушно усмехается, словно речь идёт о чем-то совершенно обыденном.

Странная все-таки у них семейка.

Ксавье обводит задумчивым взглядом огромный мрачный холл, раскинувшийся у подножья лестницы. В темных углах висит плотная паутина, а на полу лежит ковровая дорожка, подозрительно напоминающая внешнюю обивку гроба.

И как только его угораздило так вляпаться?

Ксавье мысленно обещает себе, что если каким-то невероятным чудом Уэнсдэй однажды станет его женой, он непременно найдёт для них другой дом.

– Меня она как-то раз посадила в тюрьму, – отвечает он после небольшой паузы.

– Ух ты! – восклицает Пагсли с неподдельным восхищением, и Ксавье невольно улыбается. – Да вы почти как родители, отец тоже попал в тюрьму, когда защитил маму. И ты после этого еще сомневаешься?

– Боюсь, это совсем не одно и то же, – и хотя ему безумно хочется поверить в слова младшего из Аддамсов, здравый смысл упорно твердит обратное.

– Не попробуешь – не узнаешь, – резонно возражает Пагсли с несвойственной для его возраста серьезностью.

– Если бы это было так просто…

На самом деле все просто, и Ксавье это знает. Запутанного лабиринта, в который он сам себя загоняет, не существует.

Есть лишь два пути.

Наверх – в ее комнату.

И вниз – прочь из поместья.

Чтобы никогда больше не переступать порог этого дома.

Или любого другого, в котором будет Уэнсдэй.

Второй путь может стать его единственным шансом на спасение. На обычную спокойную жизнь без взлетов и падений, без ночных кошмаров, без отравляющих разум мыслей. Но на кой черт нужна тихая гавань тому, кто познал великолепие бескрайнего бушующего океана? Сравнение звучит почти поэтично. Любая другая оценила бы.

Но только не она.

Пожалуй, в этом и проблема – другой такой попросту не существует.

Как и второго пути.

С того самого момента, когда Ксавье впервые заглянул в бездонную черноту ее глаз, все пути к отступлению оказались отрезаны.

– Вообще-то я пошёл за вами не потому, что хотел проследить, – негромкий голос Пагсли вырывает его из вереницы бесконечных мыслей. – Мама велела показать тебе твою комнату, служанки уже все подготовили.