Текст книги "По шумама и горама (1942) (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Историческая справка №3

Уж сколько раз твердили миру, но если очень хочется, то взрывчатые вещества перевозят на чем попало, складывают где попало и как попало, подтверждением тому взрывы в Галифаксе, Бомбее, Бейруте и Смедерево.

Сразу после югославского блицкрига, Вермахт начал стаскивать захваченные у Королевской армии взрывчатку, горючее и боеприпасы в Смедеревскую крепость. Предполагалось в дальнейшем перебросить их по железной дороге и Дунаю в Германию.

В базарный день 5 июня 1941 года, когда в город съехалось множество людей из окрестных сел, примерно в два часа дня рвануло так, что образовалась воронка шириной пятьдесят и глубиной девять метров.

Около пятисот зданий из имевшихся в городе двух с половиной тысяч были разрушены, еще девятьсот серьезно повреждены, во всем Смедерево выбило стекла, взрыв ощутили даже в Беле Цркве, Вршаце и Белграде, т.е. на расстоянии до шестидесяти километров. Из-за большого наплыва окрестных жителей в базарный день число погибших точно не установлено, по разным данным от нескольких сотен до двух с половиной тысяч человек, в том числе сын, невестка и внук главы режима Милана Недича.

Причины взрыва остались неизвестны.

Несмотря на отсутствие у партизан бронетехники, Русская Охранная группа весной-летом 1942 года получила на вооружение противотанковые орудия, вероятно, в порядке унификации структуры и штата с немецкими подразделениями.

На одну 37-мм полуавтоматическую пушку «Шкода» с раздвижными станинами полагалось аж семь человек: командир, пять номеров орудийного расчета и два ездовых.

Легкость перемещения силами расчета и хорошая выучка взводов ПАК позволяли использовать орудия как «антиматериальные», в основном, против пулеметов.

Весной 1942 года партизанское движение переживало кризис. Этому способствовали, во-первых, лишения суровой зимы и потери в ходе Второго вражеского наступления, во-вторых резко усилившееся противостояние партизан и четников, в-третьих, не всегда дальновидная и зачастую догматическая политика партизанских штабов.

Например, командант Главного штаба в Боснии и Герцеговине Светозар Вукманович предпринял попытку привести в меридиан понесший тяжелые потери Озренский партизанский отряд, направив туда группу бойцов-коммунистов. Однако на основную массу бойцов, преимущественно местных крестьян, больше действовала пропаганда четников, чем призывы к революции. 18 апреля в отряде начался мятеж, Вукмановичу с группой партизан-коммунистов удалось отступить, а отряд прекратил существование.

Порой к неудачным последствиям приводили поспешные попытки создания «ударных» и «пролетарских» частей, для чего из отрядов изымались идеологически мотивированные бойцы. Так, отряд «Звезда» направил часть своих сил для формирования 1-го Восточно-боснийского пролетарского батальона и Зеницкого партизанского отряда. Местные сербские повстанцы, оставшись без большей части коммунистов и скоевцев, в ходе Третьего вражеского наступления массово переходили к четникам. В начале мая в отряде также произошел мятеж с арестом и расстрелом командиров и коммунистов. В итоге отряд распался – бойцы разошлись по домам или присоединились к четникам.

Нападение на Гойло 6 сентября – крупная и, наверное, самая заметная партизанская диверсия 1942 года.

В нападении участвовали подразделения 7-й хорватской народно-освободительной бригады, Банийской пролетарской роты, Мославинского партизанского батальона, а также 1-го Славонского отряда и Краинского пролетарского батальона, общей численностью около пятисот человек. Охранял нефтеразработки гарнизон из 120–130 домобранов и 30–40 немцев.

Ежегодная добыча нефти в Гойло составляла примерно 20–21 тысячу тонн нефти, которую вывозили для переработки на заводы в Сисак и Босански Брод. В результате уничтожения промыслов производство в 1942 году сократилось до 9,5 тысяч тонн.

Грамотно планирование и твердая координация принесли также и крупные трофеи, от оружия до одежды. 23 сентября Вальтер (Тито) передал в Москву:

В начале сентября партизанские батальоны атаковали нефтяные скважины в Кутине (Хорватия). Немецкий и усташский гарнизон уничтожен, нефтяное месторождение подожжено и горит до сих пор. Оно производило 80000 литров нефти в день и эксплуатировалось немцами.

Основные отличия в мире «Юнака»:

– продолжается активное переформирование отрядов в батальоны и бригады;

– успешно развивается движение в Боснии, Черногории и Санджаке;

– партизаны удерживают Фочанскую республику;

– позиции четников в Боснии ослаблены;

– диверсия в Гойло более крупномасштабная (не сожжение, а подрыв оборудования), восстановление нефтепромыслов потребует гораздо большего времени;

– нарастают трудности в снабжении армии «Африка»;

– продвижение Роммеля застопорилось у Мерса-Матрух, за 170 километров до Эль-Аламейна.

Глава 14
Обратным ходом

Взбежав по лестница на третий или четвертый этаж, Клопф захлопнул и тут же завалил дверь стоявшим рядом шкафом. Снизу топали по ступенькам горные ботинки – Сабуров все-таки достал его!

Страх умножил силы, фельдполицайкомиссар легко, как пушинку, сдвинул неподъемный комод, подпер им шкаф и затравленно оглядел комнату. Нет, больше ничего не успеть, тяжелые шаги уже здесь, на площадке!

– Юрген!!! – в дверь ударили всем телом.

Клопф кинулся за стол и спрятался за массивной тумбой. Рука снова впустую пошарила на поясе слева – какую же глупость он совершил, оставив портупею с кобурой на спинке кресла в кабинете! И «вальтер», выложил в ящик стола маленький «вальтер», который всегда носил в заднем кармане брюк! С ним, видите ли, неудобно сидеть!

Майн готт, где все эти бездельники из роты охраны??? Как бандит мог пробиться в центр Белграда, в здание за воротами и колючкой, сквозь караульных? Где остальные коллеги? Неужели Сабуров убил всех???

– Гестапо-швайн!!! – снова взревело за дверью. – Выходи!

От одной мысли, что с ним может сделать этот негодяй, у Клопфа поплыли цветные круги перед глазами. Он снова похлопал по пустому месту на боку – вдруг каким-то чудом там появилась кобура, – безнадежно проверил пустой задний карман, но вдруг понял, что это кабинет штурмбаннфюрера Заттлера и здесь наверняка есть оружие!

Юрген дернул первый ящик, вывалил содержимое на пол – ничего! Второй – ничего! Третий – пусто! Дверь перестала вздрагивать под настырными ударами, из-за нее послышались сдавленное рычание, шаги, грохот упавшего ведра и скрип.

Только в пятом по счету ящике нашелся вещдок, четницкая кама, с крестообразной прорезью в торце рукоятки и пружинной кнопкой.

– Я тебя все равно достану! – на дверь обрушился удар пожарного топора.

Отбросив ножны с адамовой головой, Клопф метнулся в угол, держа штык-нож обеими руками. Когда после третьего удара в лицо отлетела щепка, Юрген неожиданно для себя отчаянно завопил:

– Нет! Нет! Не надо!

Но Сабуров исступленно разносил преграду вдребезги.

– Умоляю, не надо!

Расколотая филенка вылетела из рамы и в щель протиснулась гнусная щетинистая рожа, с оскаленных клыков капала кровь.

«Он же оборотень!» – мелькнуло в парализованном ужасом мозгу – «Это все объясняет!»

И когда к шее потянулись поросшая густой жесткой шерстью лапа с когтями, Клопф позорно завизжал и проснулся.

Сердце колотилось в ребра как безумное, руки гуляли по одеялу, зубы клацали, норовя прикусить язык. Фельдполицайкомиссар с трудом отдышался, утер пот, а затем пересилил себя, встал и, хватаясь за мебель, добрел до буфета. Предательски дребезжа бутылкой о край стакана налил себе коньяку и одним махом вбросил в глотку половину. Потом подумал, вытащил пачку сигарет, неловко чиркнул спичкой, обжегся, но все-таки закурил.

И тут же зашелся в кашле.

Какая гадость эта ваша «Сегединская роза»!

Дым улетел в открытое окно, следом, после двух затяжек, отправился окурок.

Это нервное истощение. Отпуск, срочно нужен отпуск.

Только кто его даст?

Вот уже два месяца все гестапо в Сербии и вокруг стояло на рогах. Да, Клопфу удалось вывернуться после взрыва в Белграде, но задачи поиска диверсантов никто с него не снимал. Более того, там, наверху, приняли решение форсировать создание дивизии «Принц Ойген» и на кого свалили контрразведывательное обеспечение?

Правильно, на него.

Каждого – каждого! – призванного надлежало проверить, установить происхождение, сомнительные связи, при возможности завербовать в качестве осведомителя… Работы не то что по горло, а выше макушки, шестичасовой сон только в мечтах.

И тут натасканные англичанами бандиты убили Гейдриха!!!

Событие это произвело на Юргена крайне гнетущее впечатление – убили в тишайшей и лояльнейшей Богемии, где слыхом не слыхивали о партизанах! Убили рейхспротектора, да к тому же начальника РСХА! Убили среди бела дня!

Хиленькое чувство безопасности, за которое он так цеплялся в Белграде, улетучилось и больше никогда не возвращалось.

Но это не самое страшное – после смерти «своего мозга» Гиммлер лично возглавил РСХА и вниз потекли десятки новых указаний и директив. Возмездие, устойчивость режимов, подавление бандитов – и кто этим всем должен заниматься?

Правильно, Клопф.

Удивительно, что через месяц такого напряжения кошмар приснился всего лишь в третий раз. Особенно после поездки в Загреб, с заходом в Даково и Ясеновац, где среди сотен заключенных удалось отобрать парочку годных.

Он снова вспоминал детали той остановки – затрапезный Nobishaus с хорватской едой, сигарета у окна и… и три солдата на другой стороне улицы.

Это не сходство. Это был именно Сабуров.

Он снова перебрал свои аргументы – во-первых, «сабуровых» было двое, как и в Белграде. Сам Владимир и второй, наверняка тот самый, которого приняли за него, арестовали и отпустили придурки из сербской полиции. И даже третий похож – конобар слышал, как они назвались братьями.

Во-вторых, страшный взрыв и пожар, о которых он узнал уже в Загребе и последствия которых видел на обратной дороге. Клингенберг, Белград, Кутина – это один почерк и один человек. И Плевля, наверняка это тоже он, проклятый «Иоганн Вайс».

Доннерветтер, как плохо, что все на косвенных! Есть фотография и есть гипотезы, которые разнесет вдребезги любой грамотный криминалист. Но есть и чутье, и уверенность, и опознания. Но если сейчас опять сунутся к начальству с этим…

Фельдполицайкомиссар скривился и успокоил занывшие зубы глотком коньяка.

Да, в Хорватии действуют четники Дреновича и он недавно пошел на переговоры с усташами – местные хвастались, что получили вокруг «воеводы» несколько источников. Надо будет забросить им информацию о Сабурове, он наверняка действовал с опорой на тамошних бандитов.

Край неба едва посветлел, намекая, что вскоре окрасится розовым. Можно попробовать снова заснуть, но возбуждение не унять, сердце все еще гоняет кровь в режиме опасности – пока успокоишься, все равно настанет пора подниматься.

Юрген натянул брюки, с облегчением нащупал «вальтер» в кармане, накинул подтяжки и, прихватив недопитый коньяк, отправился к приемнику.

Под жизнерадостное бухтение о великих победах на Востоке, прорыве фронта, захвата русского городишки Воронеш и успешного продвижения к Росто-ам-Дон, он прикончил коньяк. Поигрывая пустым стаканом, прослушал перечисление трофеев после великого триумфа – взятия Тобрука, Бариды и Сиди-Барани. Судя по тому, что уже недели две о новых победах в Африке не слышно, Роммель с итальянцами завязли где-то под Мерса-Матрухом.

Клопф нервно дернул щекой и поймал музыкальную станцию.

Бог с ней, с Африкой, тут растет болячка похлеще ноющих зубов – на носу большая операция против четников в Поморавле и Копаонике. Собственно, в операции ничего страшного нет, беда в том, что она станет боевым крещением для дивизии «Принц Ойген», как только доформируют второй горнопехотный полк. Собственно, в боевом крещении тоже ничего страшного нет, горе в том, что на это мероприятие съедется большое начальство. Собственно такие визиты тоже не страшны, если только это не лично рейхсфюрер СС.

И потому усиливается режим, вводятся дополнительные мероприятия против бандитов и подполья от Ужице до Кралево. Одно счастье – фельдполицайкомиссара это хоть и касалось, но только как исполнителя. Коллега Рольф в стремлении выслужится оттер его от руководства оперативными мероприятиями и теперь все шишки падут на его голову.

А что шишки падут, многолетний опыт вещал со всей определенностью.

Не могут не пасть – слишком там все разнородно. Слишком сложно координировать усилия немецких частей, болгарской дивизии, сербов Недича, Русской Охранной группы. Слишком мало доверия у него ко всему этому славянскому сброду, да еще и не любящих друг друга. Как там было в донесении? «При полку, для партизанских действий, 21 июня сформирована охотничья команда под командой лейтенанта Флегинского». Доморощенная ягд-команда, только представить, как они влезут в этот котел…

Надо будет поднять старые дела и те досье, по которым не принято решение на вербовку. За истекшее время некоторые могли изменить свои позиции, да и в новой ситуации к ним наверняка возникли новые подходы. Два-три десятка новых источников информации в любом случае прикроют фельдполицайкомиссара от возможного недовольства свыше.

А когда четников возьмут за шкирку, надо будет перетрясти и отфильтровать пленных. Не может быть, чтобы никто ничего не знал про Сабурова…

* * *

Жрать хотелось неимоверно. Третий день мы шли практически на подножном корму, хорошо хоть нынче лето, можно кору поглодать.

Обратная эмбаркация, как по-научному называется отход после акции, тоже планировалась от отряда к отряду, с рук на руки. Но – человек предполагает, а бог располагает. У нас тут война, один отряд после боев с усташами и немцами отступил, другой передислоцировался по приказу Главного штаба Хорватии (ага, обычное несогласование), третий проходит переформирование в бригаду и вовсе не там, где мы ожидали с ним соединиться. Хорошо хоть проводники есть.

– Ничего, другови, – утешал старший из них. – Сейчас отрог перевалим, там долина, в долине села…

– А в селах четники, – буркнул Бранко.

– Или усташи, – словно выругался Марко.

– Или итальянцы, – флегматично добавил Глиша.

– Или все вместе, – примирительно суммировал я.

– Может, привал? – из хвоста цепочки раздался слабый голос Живки. – Поспим, а как стемнеет, тронемся.

– Точно, а если там не наши, то отойдем, – поддержал ее младший проводник.

– Нет, ребята, надо идти, мы и так сильно отстаем.

Переглянулись, хмыкнули и снова потащились, переставляя свинцовые ноги, туда, за седловину, где чаяли найти еду и ночлег. Хрустели камешки под ботинками Бранко, Небош перекладывал укутанную в брезентовый чехол винтовку с плеча на плечо, Лука настороженно шевелил стволом шмайсера на каждый звук.

Только девчонки, как птички, что-то тихо-тихо напевали и шептались.

До того момента, как за седловиной открылось село и мы застыли кучей.

Глиша легонько звякнул прикладом пулемета о камень:

– Никого…

Пусто.

Вокруг людей всегда хоть какой-нибудь шум, что в городе, что в селе – мычат коровы или тренькают колокольчики овец, тянут заунывные песни или покрикивают пастухи, ссорятся хозяйки, орут петухи и погавкивают собаки…

А тут – тишина.

– В цепь! – спохватился я.

Ребята задвигались, размыкаясь на привычную дистанцию, чтобы нас нельзя было накрыть одной очередью.

– Вперед, осторожненько.

Голый склон с некрупными камнями, без укрытий, привел нас к двум крайним домам. Один почти врос в землю, второй повыше, в два этажа, у обоих от крыш торчат только обугленные балки и стропила.

– Недавно сожгли, – повел своим носярой Небош.

– Не, смотри, – ткнул пальцем Глиша, – новая трава уже растет, а это не меньше недели.

– Я вас, сукиных детей, чему учил? – шикнул я для порядка. – А ну, в колонну для зачистки!

Вперед встал Глиша со «збройовкой». Вот чего-чего, а патронов у нас навалом, но это до первого боя. Гуськом, настороженно поводя стволами, мы тронулись сквозь пустое село.

Ближе к центру стояли дома побогаче или просто побольше, с садами и огородами, с амбарами и млекарами, но все так же безмолвные, без запаха очага и дыма, молока и хлеба. Ни курицы, ни собаки, ни кошки.

– Смотри, – ткнул Марко.

Дом справа не только горел, у него разнесло часть стены и засыпало все вокруг щебнем от кладки и кусками штукатурки.

– Из пушки стреляли, – уверенно заключил Бранко.

Да тут не только пушки, тут злая воля целенаправленно уничтожала все, нужное для жизни, поломала деревья в садах, вытоптала огороды, развалила заборы…

Резкий звук бросил нас в ближайшие укрытия – всех, кроме проводников. Секунды две они таращились на нас, прежде чем тоже сообразили спрятаться.

Звук повторился – скрипела бессильно висевшая ветка большого бука, треснувшая у самого основания.

– Не пожалели, – провел руками по коре Марко.

На дереве десятка полтора пулевых отметин, вокруг втоптанные в грязь щепки, а у самых корней, похоже, следы крови.

– Погано, – процедил Небош. – Ни души, ни огонька.

– И крыши все провалены, – жалостливо пискнула Живка.

– Вон там малость уцелело, – махнул рукой в сторону дома за буком проводник. – Надо проверить, если балки не рухнули, можно заночевать.

Мы поочередно проверили все постройки домачинства, Глиша печально поцокал над поваленным ульем:

– Сапогами разбили, сволочи…

Мы собрались у приземистого дома, сложенного из нетесанного камня. Оглядевшись, я прикидывал, куда поставить три поста – хоть и пустая деревня, но осторожность не помешает – когда над головой страшно гукнуло, посыпалась гарь пополам с трухой и захлопали крылья.

– Филин, чтоб ему, – выругался Бранко.

– Ф-фух, чуть в шатны не навалил, – взялся за сердце Глиша.

А девчонки молодцы – хоть и без кровинки в лице, но зубами не стучали и не тряслись. Альбина наклонилась и вытащила затоптанное под крыльцо полотенце – длинное, лентой, с кружевной каемочкой и вышитыми над ней красными цветами, некогда белое, а ныне измазанное до серости в грязи и саже:

– Свадебное…

– Очаг чуть теплый! – высунулся из дома младший проводник. – Утром кто-то был.

– Или беженцы, или наши, – заключил старший. – Немцам да усташам делать тут нечего.

– Первая смена Бранко, Лука и Живка, марш на посты. Остальные собираем что гореть может.

– Огонь не заметят?

– Нет, Марко, очаг в углу, из окон не видать.

Ребята натащили щепок и досочек, собрали из них шалашик, зашипела спичка и маленький огонек полез вверх по сухому дереву.

Теперь бы пожрать…

– Я сейчас, – старший проводник поднялся и потянул за собой младшего.

– Куда?

– По домам пошарим, что-нибудь да осталось.

И точно, через полчаса, в пыли и паутине младший приволок добытые после прочесывания огородов полусгнившие луковицы, несколько сиротливых морковок и горсть гороховых стручков. А старший гордо водрузил на очаг маленький помятый котел и развернул тряпицу с кусочком пршута, усохшего до каменной твердости – люди думают одинаково и заначки во всех селах устраивают похоже.

Потрескивал огонь, булькала вода с наструганным в нее вяленым мясом и редкими овощами, а Глиша осматривал дом: балки из дуба, обгорели только снаружи, еще крепкие. Можно поднять стропила и перекрыть крышу заново…

– Стой! – снаружи клацнул затвором Бранко.

Мы тут же похватали оружие и заняли оговоренные позиции у окон и дверей. После команды артиллериста «Вперед!» в дверь, спотыкаясь и похрустывая коленями, пролез сморщенный дедок.

– Заходи, дедушка, – пригласила его Альбина.

– Наши, наши, – заулыбался старичок, но глаза его испуганно бегали по углам.

– Ты один или еще кто есть? – срого начал Лука.

– Один, сынки, один. Никого больше не осталось. И Варешановичей нет, и Йовичей нет, и Лакичей тоже нет, никого, – пустился он в перечисление.

– Немцы или усташи в округе есть?

– Никого нет, сынки, нечего им тут делать.

– А четники или партизаны?

– Пусто все, сынки, людей нет, еды нет, ничего нет.

– Ты точно тут ты один тут?

– Один, как есть один, – дед подсел поближе к очагу и принюхался к вареву. – Истинная правда, один, как перст.

– Почему не ушел? – не отставал от него Лука.

Дед уставился вверх, туда, где когда-то был потолок, поднял и опустил седые всклокоченные брови, раскрыл рот, но растерянно замолчал.

– Так почему?

– Хорош, – я пнул Луку в бок. – Ложка есть, стари?

Живка разделила сваренный по рецепту ирландского рагу супчик и некоторое время тишину прерывали только хлюпанье да постукивание ложек.

Доев, дед уставился на Луку и высказал засевшее занозой в душе:

– Куда мне идти? К кому? Родню кого убили, кто сам в горы ушел, кого угнали.

– Всех сразу? – недоверчиво покосился комиссар.

– Прошлой весной итальянцы прошли, бой был недалеко, сожгли несколько домов. Потом четники трех коммунистов убили. Летом усташи или домобраны, джявол их разберет… Вон там, – он показал сквозь стену, – у бука, людей стреляли. Потом немцы, потом опять четники, потом хорваты. Вот люди и ушли кто куда, а я остался.

– Что с едой, стари?

– Есть немного. В город хожу, у итальянцев сено на бобовые отруби меняю, мешок на мешок.

– Это зачем?

– Мулам сено лучше, отруби им животы пучат.

– А тебе, значит, не пучит? – опять влез наш неугомонный.

Дед укоризненно посмотрел на Луку:

– Выходит, так, сынок. Покрепче у меня желудок, чем у итальянских мулов. Муки еще немножко осталось, жаль только соли совсем нет.

Бранко покосился на меня, я кивнул.

Запасенную еще в Фоче соль он еще по дороге в Кутину сумел передать своим через партизанских связных, но примерно килограмм оставил при себе, в качестве эдакого валютного резерва – население не горело желанием нас кормить, но обмен или деньги принимало. Вот малость старику и отсыпали, чему он несказанно обрадовался.

Вообще, я как-то не так представлял себе народную войну.

Приходят веселые румяные партизаны в любую деревню, их встречают мудрые старики и радостные женщины если не цветами и хлебом-солью, то хотя бы кормят от пуза, а тут…

А тут каждый раз не знаешь, с кем имеешь дело. Вон, дедок – мы его накормили, а завтра он пойдет в город и все расскажет итальянцам, потому что мы уйдем, а ему тут жить. И так почти все.

Вот я и задумался, и спросил вслух, почему население не пошло за партизанами, и получил от младшего проводника парадоксальный ответ – не дали пограбить.

Летом 1941, когда свободная зона полыхавшего восстания накрыла десятки больших сел и небольших городков, в них немедленно, с мешками и на телегах, потянулись жители окрестных деревень. Это мне, человеку XXI века, привыкшего к хай-теку и комфорту, казалось – ну что, что можно награбить в этих бедных селениях? Отрез ткани? Связку подков? Тяжелые и неудобные башмаки? А вот местные мечтали прорваться в города, где по их представлениям находились пещеры Али-Бабы, заполненные вожделенными сокровищами – отрезами ткани, подковами, башмаками… А еще ящики гвоздей, мешки соли, бутыли керосина, серпы, косы, вилы, порох и свинец для ружей, петли для дверей и тысячи других нужных в хозяйстве вещей. Причем их много и можно набрать сразу на всю жизнь, да еще при удаче хватит детям и внукам!

Но нет.

В городах крестьянская стихия напоролась на партизанские патрули, преимущественно из скоевцев, молодых, бескомпромиссных и упертых, прямо как наш Лука. Патрульные пресекали грабежи, а уже украденное безжалостно вытрясали из мешков, невзирая ни на какие слезы и стоны.

И это запомнили. Вечное противостояние село-город, махновщина с местным колоритом.

К тому же партизаны не давали трогать мусульман, вот сербы Боснии и не рвались на помощь. Не рвались до такой степени, что в отрядах порой случался самый настоящий голод, а голодный боец – не боец вовсе.

Вот такая вот диалектика. Грабить нельзя, но без грабежей ты останешься голодным.

После спокойной ночи – старик не соврал, что в округе никого нет, но мы его на всякий случай оставили при себе – мы бодро собрались и утопали в рассвет, несмотря на желание хоть что-то закинуть в рот. Проводники обещали к вечеру вывести нас к партизанами, но нет, оставалось утешаться, что теперь мы километров на двадцать ближе к Верховному штабу.

Умываясь в небольшой горной речке я заметил пятнистые спинки форели – есть бог на небесах, и он любит партизан! Вместе с Марко, Глишей и Бранко натаскали камней и запрудили поток, потом навтыкали кольев и переплели их ветками, к удивлению проводников.

Прошлись босиком по воде, загнали в ловушку рыбу, завалили выход…

– Бойся! – описав дугу, граната плюхнулась в середину заводи.

Кто сказал, что сербы не едят рыбу? Еще как едят, особенно, если несколько дней не жрамши.

Но как по-разному… Суровый Бранко мощно работал челюстями, его кузен тщательно вытаскивал косточки, порой брезгливо морщился, но ел. Марко с превосходством опыта оглядывал сотрапезников и ловко разваливал рыбешку на куски. Живка поначалу принюхивалась, но вошла во вкус, Альбина… Альбина даром что мизинчик не оттопыривала, отделяла небольшие кусочки и пальчиками доносила до рта. И откуда это в ней, девушке из, прямо скажем, дикого горного края? Нет бы как Глиша и Небош, два живоглота, всасывать тушки чуть ли не целиком.

Проводники сначала недоверчиво следили за нами, но куда деваться, счистили кожу и принялись за слоистое, исходящее паром рыбье филе.

Эх, пропеченная на камнях форель, да еще с солью, куда лучше, чем в ресторанах Парижа энд Лондона! Туда-то я попадал в худшем случае после ужасного шестичасового голодания, а тут… ммм…

Рыба ушла влет почти вся, на утро остались только три рыбешки. Ну да ничего, запруда цела, а гранаты у нас еще есть.

Лука, закончив свою порцию, отсел в сторону, выудил из сумки блокнот и принялся строчить карандашиком в неверном лунном свете.

– Что, оперу пишешь?

– Какую оперу? – вытаращился комиссар.

– Не какую, а какому, – вспомнил я древний анекдот, – неважно. В темноте зрение испортишь, будешь, как крот, наощупь воевать.

– Сейчас, пару строк, чтобы не забыть, и все.

Мы-то нажрались и спать (ну, кто не в карауле), а Лука, оказывается, трудился над докладной запиской Верховному штабу. Состояние хорватских и боснийских партизанских отрядов, с которыми мы имели дело. Сколько новичков, сколько хоть немного опытных, потребность в одежде, обуви, питании, вооружении… Так-то да – в отрядах знание военного дела у многих ограничивается отличием дула от приклада. Ну еще знают, куда патрон совать и куда нажимать чтобы грохнуло. А стрелковая подготовка, тактика – мимо.

– Правильное дело, – похвалил я Луку. – Подумай только, что будет, если твой блокнот попадет врагу.

И без того бледный от лунного света Лука сбледнул еще больше. Сглотнул, нелепо дернув кадыком, тщательно отсчитал страницы, выдрал и кинул в огонь.

Пламя немедленно взвилось вверх и за секунды вся наша военная тайна обратилась в дым.

Наевшийся впервые за столько дней Марко устроился у меня под боком и грустно засопел. Я поспорил сам с собой на патрон и выиграл – братца угнетала мысль, с которой он не хотел напрямую лезть ко мне. Причина же была все та же, жажда мести хорватам, вспыхнувшая, как огонь от бумажек Луки, после виденного в Кутине и высказанного Демоней желания напасть на Ясеновац.

И я Марко понимаю, душа просит мести, совесть требует покарать убийц, только у парня размах уж больно широкий, балканский – убить всех причастных.

– Это проще всего, – уставился я на тлеющие угольки. – Но если всех поубивать, чем ты будешь от них отличаться и с кем ты останешься?

Марко недовольно поерзал.

– И потом, мы же армия, хоть и партизанская. Армия стоит не на эмоциях и мести, а на приказе. Будет приказ – камня на камне не оставим, нет приказа – стиснули зубы и работаем. И вообще спи давай, завтра опять марш.

Хорошо что есть я такой умный, прошедший первую Боснию, помнящий Чечню и многое другое. Либо насмерть, до последнего человека, либо как-то договариваться и устраивать общежитие.