Текст книги "История Гончей (СИ)"

Автор книги: Arrianrhod

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

========== Пролог ==========

– Фламмина Альба, сознаёшь ли ты свою роль в этом деле?

– Да.

– Клянёшься ли служить Кругу Девяти верно и нелицемерно?

– Да.

– Клянёшься ли быть преданной Лорду Охоты, исполнять его приказы, принимать награду и наказание от его руки и не искать иной славы, кроме той, что дарует тебе служба?

– Во всём этом и этим оружием – клянусь.

Лезвие меча рассекло кожу на ладони, и узкая голомень древнего клинка окрасилась багряным.

Вот и всё.

Слово сказано. Кровь пролита. Обратного пути нет.

========== Глава первая ==========

Когда-то у меня было другое имя. И другая жизнь – обыкновенная жизнь обыкновенной девчонки. Возможно, я так и осталась бы ничем не примечательной обитательницей обычного города, если бы не сон. Один и тот же, он повторялся время от времени и почти сводил меня с ума.

Большой зал, скупо освещённый неверным светом факелов. Стены и потолок теряются в сумраке. Я стою посреди него на коленях, на каменном полу. Передо мной – неясная фигура человека, закутанного в серый плащ с глубоким, закрывающим лицо капюшоном. Остриё меча в его руке почти касается моего горла. Его слова падают в темноту, словно камни в неподвижную воду. Древнее оружие, древняя клятва…

Я повторяю слова клятвы за ним, моя ладонь, сжимающая клинок, вспыхивает мгновенным огнём, по лезвию течёт тонкая струйка крови.

И – просыпаюсь с чувством уходящей боли и обещания.

Мне было одиннадцать лет, когда я осталась одна. Мать сгорела в несколько месяцев от болезни, названия которой я не запомнила, а с отцом они расстались едва ли не сразу после моего рождения. Я его почти не знала, и он меня, видимо, тоже. По крайней мере, на похороны он не пришёл.

Я помню это урывками, но очень отчётливо. Мать хоронили в последний день января. Было холодно, облачно и очень ветрено. Я стояла, держась за руку Ольги – младшей сестры матери – так, словно она была последним, что ещё связывало меня с реальным миром. Всё остальное выглядело в сумрачном полусвете пасмурного дня неправильным и ненастоящим. И продутое ледяным степным ветром кладбище, и чужое, странно заострившееся лицо матери, и стылая яма, в которую её опустили, и беспощадный, окончательный стук мёрзлых комьев земли по крышке гроба…

Потом я потерянно бродила по квартире и не могла понять – что здесь делают эти совершенно посторонние люди? Суетятся, накрывают стол, едят, пьют, говорят – зачем?

Наконец все разошлись и осталась только Ольга.

– Ну что, Ксенька, – сказала тётушка, – собирайся, солнышко, поедем жить ко мне.

И тогда я закатила истерику: ревела навзрыд, кричала, что не пойду, и как же мама… Дав мне откричаться, Ольга отвела меня в ванную, умыла и сказала только:

– Пойдём.

Так случился первый крутой поворот в моей жизни.

Следующий произошёл в конце десятого класса. Не сказать, что отношения с одноклассниками у меня были очень хорошими. Но и очень плохими не были. Было всё, как у всех: друзья, недруги, любимые и нелюбимые учителя. И один враг. Серёга по кличке Серый. Не знаю, что ему было надо, но изводил он меня целенаправленно и жестоко. Он дал мне дурацкое прозвище Стропила: оно не прижилось, но Серый иначе меня не называл. Он мог стащить мою сумку и всю перемену играть ей в футбол, пиная по классу. Он много чего проделывал, запас пакостей у него был неистощим. В тот день, на перемене между алгеброй и геометрией в классе, тихом и спокойном, не было никого, кроме меня, моей соседки по парте Лариски и Серого: все остальные носились во дворе, блаженствуя под неверным апрельским солнцем. Серый устроился на парте позади меня и принялся тыкать в спину авторучкой. Мне было не до него: хотелось прочитать взятый на два дня «Обитаемый остров»

– Стропила, ты чё там делаешь? Читаешь? А ты грамотная? А чё читаешь? Стропила, ты глухая? А чё молчишь? Стропила… Стропила… Стропила…

Голос, зудящий, как муха на стекле. И тычки в спину, щелчки линейкой, дёрганье за волосы…

А потом что-то случилось. Словно лопнула перетянутая струна. Я отложила книжку, встала и медленно развернулась лицом к Серому. Меня подхватила и понесла тёмная, страшная волна. И глядя в его наглые бледно-голубые глазёнки, я понимала: сейчас всё это прекратится. Совсем. Из раскрытой готовальни на Серёгиной парте плавно поднялся измеритель с двумя острыми иглами на разведённых ножках, нацелился ему в глаза и на мгновение завис возле самого лица. Серый словно окаменел, не в силах ни двинуться с места, ни отмахнуться, ни даже закричать.

Дикий, уходящий в ультразвук визг Лариски выбросил меня из транса. Измеритель упал с коротким стуком. Я в полном изнеможении плюхнулась на своё место и уронила голову на руки. Серый выскочил из класса, как ужаленный, и больше я его в тот день не видела. На уроке нам с Лариской было не до геометрии.

– Как ты это сделала? – поинтересовалась она шёпотом, ткнув меня в бок локтем.

– Не знаю.

– А раньше получалось?

– Не пробовала, – говорить мне совершенно не хотелось, но Лариску пожирало любопытство. Меня же занимало другое.

– Серый теперь классной нажалуется. Антонина мне устроит сказочную жизнь, мы с ней и так в контрах.

– Не нажалуется, – утешила меня Лариска, – что он, дурак, что ли? Понимает же, что никто ему не поверит. Телекинеза не бывает, это все знают.

– Бывает, не бывает – а вот…

Как удалось поднять этот проклятый измеритель, я в самом деле не знала. Единственное, чего я хотела в тот момент – прекратить издевательства. Как угодно, но прекратить.

Лариска оказалась права: Серёга никому ни словом не обмолвился о происшествии. Меня он с тех пор обходил десятой дорогой.

Потом я много раз пыталась повторить странный фокус – но ничего не получалось. Ни с какими предметами не получалось. И я бросила это занятие. Тем более, что стало не до экспериментов. Выпускные экзамены, вступительные экзамены, первый курс … Бог знает, почему я пошла в педагогический – преподавать историю оболтусам в школе особого желания не было. Впрочем, это всё равно. К тому времени отношения между мной и Ольгой несколько охладели. Ничьей вины в этом не было, просто так сложилось. Она собиралась замуж. Понять её было можно: в первый раз тётушка помчалась под венец, едва ей исполнилось восемнадцать, а через полгода овдовела, когда её благоверный отравился палёной водкой. Конечно, ей, молодой ещё женщине, хотелось иметь нормальную семью. А полувзрослая и довольно симпатичная племянница в Ольгины представления о семье не вписывалась. И мы с ней, спокойно обсудив ситуацию, сошлись на том, что сразу после её свадьбы я переберусь в квартиру матери, что Ольга и Павел будут по мере сил помогать мне деньгами и прочим, что понадобится, и я буду вести себя хорошо.

Развесёлая студенческая жизнь по большей части проходила мимо меня. Я исправно занималась, сдавала сессии, но всякого рода вечеринки, клубы и прочее меня не привлекали. Куда больше занимали сны. Они были разными. Иногда – и довольно часто – я видела всё тот же зал, освещённый факелами, фигуру в сером плаще. Иногда это были улицы древнего города. Почему-то, бродя по его улицам, я знала, что это Рим. По крайней мере в этих снах я видела себя одетой, как молодая римлянка из семьи среднего достатка: в льняную золотисто-жёлтую столу и белый плащ-паллу. Иногда мне снились охота, погоня, бой, и я просыпалась с неистово колотящимся сердцем.

Объяснения этим снам не находилось, а обдумать их требовалось. И я выплёскивала их на бумагу или в Paint. Рисование всегда было одним из моих любимых занятий.

А потом сны ушли, и рисование было заброшено. Я влюбилась. Этот эпизод моей жизни не из тех, которые хочется вспоминать. Мы познакомились в «Гараже», на концерте «Озера Эльфов». Не то, чтобы я любила эту команду, просто было скучно, вот и составила компанию одногруппникам. До сих пор не понимаю, что я тогда нашла в Олеге. Обыкновенный сын выбившихся из грязи в князи родителей, тщательно выхоленный и журнально-красивый, самоуверенный и самодовольный. Скорее всего, со мной сыграло злую шутку одиночество. Я прекрасно знала его репутацию мелкого пакостника, человека расчётливого, подлого и себе на уме. Я видела его барские повадки, апломб, манеру обо всём судить с точки зрения «пользы», как понимал её Олег. И тем не менее… Возможно, надеялась как-то изменить его к лучшему, считая, что это всё внешнее, наносное. Возможно, думала, что со мной он будет другим – не знаю.

Друзья потихоньку жалели меня, но не вмешивались. И лишь Курбан, прищурив жёлтые глаза нахального котяры, сказал:

– Ну, Ксюха… Большей мрази ты найти не могла.

С Курбаном нас связывала давняя и весёлая дружба. Как ни странно – дружба, и ничего более. О характере её говорило уже то, что он единственный мог называть меня Ксюхой, не рискуя получить выволочку. Я это имя, мягко говоря, недолюбливаю.

Кончился этот роман так, как и должен был кончиться.

Утром первого дня летних каникул мы завтракали на моей кухне. Пили кофе, Олег курил, стряхивая пепел в блюдце: пепельницы он игнорировал по каким-то неведомым, но видимо, принципиальным соображениям. Наверно, я не вполне проснулась, иначе не задала бы этого вопроса:

– Олежек, а что, если ты познакомишь меня со своими друзьями? Надеюсь, ты меня не стесняешься, – я улыбнулась.

Олежек вытаращился на меня, как та самая коза на ту самую афишу.

– Ксю, ты о чём? – знал, скотина, что идиотское «Ксю» я ненавижу ещё больше, чем «Ксюху», – я не против спать с тобой, но не лезь, пожалуйста, в мою жизнь!

Наверно, если бы он влепил мне пощёчину, было бы не так обидно.

– Ладно, не буду, – покладисто согласилась я, – а чтобы уж совсем с гарантией, ты сейчас соберёшь манатки и исчезнешь отсюда. Насовсем.

Он погасил сигарету и потянулся ко мне через стол.

– Ну что ты, детка, мы же взрослые люди…

На мгновение я словно увидела всю картинку со стороны: удивлённого Олега и себя, охваченную белым, яростным огнём. Наверно, он тоже что-то такое почувствовал: выскочил из-за стола, быстро оделся и ушёл.

Куража моего хватило ненадолго – я повалилась на диван и ударилась в рёв.

Следующие несколько дней прошли в каком-то тупом оглушении. Не хотелось ни делать что-либо, ни читать, ни разговаривать… Даже рисовать не хотелось. В то время я отчётливо поняла смысл выражения «тоска зелёная»: все краски мира поблёкли, смешались, исчезли, и осталась только размытая болотная зелень. Действительно тоскливый цвет.

Кончилось это безвременье неожиданно и – совсем.

В какое-то утро в дверь настойчиво позвонили. Пришлось вставать и, несмотря на острейшее нежелание видеть хоть кого-нибудь, идти открывать.

– Швецовы здесь живут? – на пороге стоял абсолютно ничем не примечательный человек в элегантном, слегка поношенном сером костюме, с плащом через локоть.

– Нет, – ответила я, пытаясь разобраться в нахлынувшем на меня странном чувстве.

– А где они живут, не знаете?

– Не знаю.

– Простите за беспокойство, – незнакомец пристально смотрел на меня, и внезапно мне стало нехорошо… Слишком уж знакомым был этот взгляд.

– С вами все в порядке? – осведомился он.

– Да, благодарю, – я, собрав все силы, все-таки закрыла дверь, доковыляла до дивана и рухнула на него. Со мной было все не в порядке – да и как еще может быть, когда среди бела дня к тебе приходит человек из сна? Я была уверена – нет, знала – что это он, несмотря на то, что во сне никогда не видела лица. Затем до меня дошло, что он не мог далеко отойти, если вообще вышел из подъезда, и я бросилась к окну.

Разумеется, я никого не увидела. Почему-то стало ясно, что так и должно быть.

Я почувствовала, что ещё немного – и свихнусь. Надо кофе выпить. И подумать.

Стоп, Ксенька, стоп. С чего я решила, что это – тот самый? Лицо? Нет, я не то, что лица не видела, я фигуру-то рассмотреть никогда толком не могла. Голос? Чёрт знает, во сне голос звучал негромко, но жёстко и отчётливо. Манера двигаться? Тоже нет, во сне он был неподвижен.

Схватив альбом, я принялась лихорадочно перелистывать страницы. Но ни на одном из рисунков фигура в сером плаще не имела чётких очертаний.

Зазвучала мелодия из любимого мультика и я не сразу сообразила, что это надрывается мой мобильник.

– Ярославна, – услышала я жизнерадостный голос Курбана, – дело есть! «Ярославна» – ещё одна кличка, у него их было великое множество, и не только для меня. Объяснять, что моё отчество – Вячеславна, было бесполезно, и я смирилась.

– И какое у тебя дело?

– Подработать хочешь? В археологическую экспедицию нужны рабочие. Пойдёшь? Если у тебя, конечно, других планов нет…

Других планов у меня не было, и я согласилась.

========== Глава вторая ==========

Начальника экспедиции звали Митёк. То есть, был он, конечно, Дмитрий Рудольфович, но за глаза его только так и называли. Было в нём нечто от повзрослевшего хиппи: хаер острижен, потёртые джинсы и майку с пацификом сменил деловой костюм, но что-то неуловимо и неистребимо хипповское осталось… А периодически проскакивавшие «Ёлы-палы», «А вот так!» и «Можно хоть раз в жизни спокойно…» наводили на мысли о его связях с ленинградской компанией неформалов-художников.

Митёк же и поймал меня на рисунках.

Работа на раскопе оставляет немного времени для личных занятий: целый день ковыряешься в земле, на солнце, на ветру, и к вечеру устаёшь так, что валишься спать и даже снов не видишь. Тем более, в том кургане – маре вместе с его «обитательницей» лежало множество мелких предметов: рассыпанные бусы, какие-то амулеты, зеркало… Видимо, это была жрица или шаманка. И всю эту мелочь надо осторожно выкопать, когда ножом, когда и руками, очистить мягкой кисточкой – в общем, то ещё занятие.

С утра я решила , что хоть камни с неба, а вечером буду рисовать. Степной пейзаж – бескрайнее, выцветшее небо, белёсые волны ковыля, острый блеск излучины Илека вдалеке – властно требовал воплощения на бумаге. Откопав в сумке альбом и коробку с акварелью, я нашла подходящее место, уселась прямо на землю и принялась за дело. Хотелось передать беспредельность пространства, когда взгляд проваливается куда-то за горизонт, не находя, за что зацепиться, игру оттенков зелёного в траве, нескончаемый, пахнущий полынью ветер, скрип кузнечиков … Но получалось плохо.

– Вот не знал, Ксюшенька, что вы художник!

Митёк подкрался незаметно, подумала я, а вслух сказала:

– Ага. От слова «худо».

Начальник всех в экспедиции называл уменьшительными именами и на вы. Мне это сначала казалось нелепым, потом привыкла. Митёк – он и есть Митёк, и взять с него нечего.

– Ну, не прибедняйтесь. Впрочем, это хорошо, что вы так строго относитесь к своему творчеству. Не зазнаетесь.

Высокий, жилистый, в камуфляжных штанах и панаме адской зелёно-оранжевой расцветки, он стоял надо мной, как грех над душой, а я ломала голову, пытаясь сообразить, какого овоща ему надо.

– Думаю, вы не откажетесь помочь Алёнушке с зарисовками – разрешил мои сомнения Митёк, – сами понимаете, Ксюшенька, фотографии фотографиями, но хорошие зарисовки – это очень важно.

Попробуй тут, откажись. Я даже пробовать не стала.

– Конечно, помогу.

Весь следующий день я рисовала в компании Алёнушки – болтливой, богемного вида девицей семь на восемь, восемь на семь. Алёнушкой её мог назвать только наш начальник. Но в общем, болтовня её не раздражала, и с ней было весело.

– Бери вот это – Алёна сунула мне в руки бронзовое зеркало.

Зеркало как зеркало – размером ладони с полторы, на обратной стороне чеканный рисунок – орёл, выполненный в скифском, «зверином» стиле: его я уже различала. На груди птицы – всадник с натянутым луком в руках. По кругу, вдоль ободка надпись. «Flammina Alba Dianae Triviae dedicat». Я повернула зеркало отражающей поверхностью к себе – и провалилась куда-то в темноту. Снова зазвучал тот же голос – «Фламмина Альба, сознаёшь ли ты свою роль в этом деле…». Как сквозь морок я поняла, что вопрос задан по-латыни, на языке, который мне незнаком. Но почему понятен? И надпись: Фламмина Альба Диане Трёх Дорог посвящает. Чёрт возьми, почему?!

– Ксень, ты чего? – голос Алёны вернул меня в реальность.

– Так, задумалась, откуда в сарматском погребении римское зеркало, да ещё с посвятительной надписью.

– Митька спроси.

– Да уж спрошу непременно.

Собственно, задавать вопрос не пришлось: Митёк вцепился в зеркало мёртвой хваткой.

– Обратите внимание, – вещал он, когда все собрались вечером в лагере, – на первый взгляд обычное зеркало, римская работа времён республики. Как оно могло попасть к сарматам? Как угодно. Через купцов, например. Но нас должно интересовать не это. Приглядимся внимательнее к надписи. Что мы можем о ней сказать?

– Надпись как надпись. Посвятительная, – прогудел кто-то из парней.

– Э, нет, – усмехнулся Митёк, – надпись очень необычна. И дело даже не в том, что зеркало посвящено Диане Тривии – в конце концов Диана была весьма почитаемой богиней. Дело в имени посвятительницы. Напомню, что в отличие от мужчин женщины в Риме не имели личных имён. Что мы видим здесь? Не Флавия какая-нибудь, не Корнелия или ещё кто в этом роде – Фламмина Альба. Причём, больше всего это похоже на прозвище: перевести его можно приблизительно как Пламенно-Белая.

Белое Пламя, подумала я, но озвучивать свой вариант не стала.

– Идём дальше, – продолжил Митёк, – и смотрим на рисунок. Кто мне скажет, как сочетаются орёл, выполненный в скифском стиле с латинской надписью? И что может обозначать всадник поверх орла? Не знаете? Я тоже. И почти без паузы:

– Назавтра объявляю выходной.

Виражи митьковых мыслей ставили в тупик не одну меня.

С утра лагерь заметно опустел: Митёк и завхоз экспедиции поехали в Соль-Илецк за продуктами, и чуть не половина народу увязалась за ними. Как только в экспедиционный УАЗик поместились…

У меня на этот день были свои планы: во-первых, пойти купаться на Илек. Во-вторых, рисовать. В третьих, в четвёртых, в-пятых – рисовать. Я бросила в пакет купальник, альбом и карандаши, доложилась оставшемуся за начальника Курбану и отправилась на реку. Вообще говоря, тащиться километр с лишним по жаре до Илека, а потом обратно – приключение для любителя. Но мне хотелось побыть одной и подумать.

За что люблю степь – за простор и одиночество. Идешь по укатанной до состояния асфальта дороге – в сухую погоду по такой дороге идти одно удовольствие – вокруг ни души, только над головой какая-то птица распевает, жаворонок, наверно. Впрочем, человек я сугубо городской, и такие подробности мне неизвестны. В слегка выгоревшей траве изредка вспыхивают золотистые искорки – запоздавшие дикие тюльпаны, они в основном уже отцвели. Небо широкое, светло-голубое, местами чуть тронутое белилами облаков. Ветер, как всегда, пахнет полынью. Мне всегда кажется, что у него и цвет полынный – зелёно-сизый.

Спустившись к реке, я переоделась, зашла в воду по пояс, постояла немного и поплыла. Прозрачные струи незаметно смывали усталость и беспокойство. Доплыв примерно до середины, я перевернулась на спину и подумала: двигаться на тот берег или возвращаться? Не хотелось ни того, ни другого. И некоторое время я просто лежала на воде, медленно сплавляясь по течению и бездумно щурясь в небо. Развернулась к берегу, нырнула, достала ракушку, повертела в руках и бросила обратно – короче, блаженствовала вовсю. И выбралась на песок только, когда основательно замёрзла.

«Водные процедуры» привели меня в состояние такого глубокого и безмятежного покоя, которого я не испытывала очень давно. А может, и никогда не испытывала…

Обсохнув и согревшись, я вытащила альбом, устроилась в тени старой ивы и задумалась. Первоначальная идея – рисовать пейзаж – куда-то делась, и вместо неё появилась другая. Мне не давала покоя Фламмина Альба. Кто она, откуда, как и почему оказалась связанной со мной? Что ж, попробуем выяснить, кто ты есть. Итак…

Несомненно, ты свободная римлянка – зеркало слишком роскошная вещь для рабыни. Я быстро набросала карандашом фигуру женщины в длинном одеянии, с простой, похожей на греческую, причёской. Сдаётся мне, Фламмина, что мы с тобой примерно ровесницы, и лет тебе не больше двадцати – двадцати двух. Хотя по тогдашним меркам это не так уж и мало. И у тебя каштановые волосы и зеленовато-серые глаза. В этом ты немножко похожа на меня. Но в отличие от моей славянской курносой физиономии, лицо у тебя тонкое, аристократичное и едва заметно вытянутое. Наверно, кто-то из твоих предков был этруском, да, Фламмина?

Примерно так ты и выглядела… А вот нет, что-то не вяжется. Я перевернула лист и начала рисовать заново. Понятно: никакой столы, ты одета в короткую тунику, босиком, и волосы распущены. Вот теперь похожа.

Занятая рисунком, я совершенно потеряла счёт времени, и спохватилась только тогда, когда увидела, что солнце миновало не только зенит, но и ту точку, которая у Крапивина названа истинным полднем. Пора возвращаться, если я хочу успеть хотя бы к ужину – уж не говорю про обед.

Как это иногда бывает, обратный путь показался несколько длиннее прямого, позволив мне кое-что обдумать. Нужно было с кем-то поговорить, а с кем? По всему выходило, что кроме Курбана, не с кем. Он единственный может выслушать меня, не крутя пальцем у виска.

Разговор, однако, пришлось отложить. Сперва Курбан был занят, потом ужин, потом ещё что-то… В общем, уже смеркалось, когда я поймала его между палаток:

– Давай прогуляемся. Я хочу с тобой поболтать.

Он посмотрел на меня странно – не то удивлённо, не то понимающе – и ответил:

– Ну давай.

Мы шли по дороге в сторону от лагеря, и я пыталась более-менее связно изложить Курбану всё, что со мной происходило в последнее время. Он слушал, не перебивая, и когда я добралась наконец до точки, спросил:

– То есть, ты обладаешь необычными способностями, но управлять ими не можешь. Так?

– Примерно.

Курбан ещё помолчал. И спросил ни к селу, ни к городу:

– Что ты знаешь о Союзе Девяти, Ксения?

– Тьфу! – я обиделась, – слышала, и кино смотрела. Мировое правительство, масоны, инопланетяне… Я тебе серьёзно, а ты шуточки строишь.

– Ничего не знаешь, – подвёл итог Курбан, – ладно, слушай. Прежде всего – если и есть какое-нибудь мировое правительство, то это не они. Они хранители равновесия мира, а не его владыки. Их действительно всегда девять, и уходит эта традиция во времена, совсем уж незапамятные.

Дело в том, Ксенька, что у нашего мира есть изнанка. Называют её по-разному – астрал, иной мир, хаос, ещё как-нибудь… Если ты знакома с Warhammer’ом, то ближе всего будет тамошний Имматериум. На этой изнанке обитают разные существа, иногда даже разумные. Иногда они прорываются в на нашу сторону, и это всегда плохо. Их нельзя назвать злыми или добрыми – они другие. Настолько другие, что с жизнью в нашем понимании просто несовместимы. Так вот, Девятеро хранят знания об этом мире, его законах и обитателях. А для того, чтобы отследить прорыв иного мира в наш, и отправить его обитателя обратно в его вселенную, у них есть помощники, поскольку сами они не всегда могут оказаться в нужное время в нужном месте. Зовутся такие помощники Гончими Союза, или иногда – Гончими Круга.

Некоторое время мы шли молча. Я переваривала услышанное, пытаясь сообразить, каким боком это касается меня, а Курбан, не дождавшись моей реакции, продолжил:

– Когда-то давно, в начале всей затеи, один из Девяти – его потом назвали Лордом Охоты – отыскал нескольких людей с необычными свойствами. Они обладали неслабыми магическими способностями, но открыто проявляли их только в присутствии существ, отмеченных хаосом. Всё остальное время их дар был скрыт, и им пришлось долго учиться пользоваться этим даром по собственной воле. Со временем таких нашлось довольно много. Они и стали первыми Гончими. Этот дар передавался из воплощения в воплощение. Так вот, друг мой: ты – Гончая Круга. Необученная, не знающая, кем была в прошлых жизнях, не всегда сознающая собственную силу, но тем не менее.

Сказать, что я была ошарашена – ничего не сказать…

– И что мне теперь делать?

Курбан пожал плечами:

– Можешь ничего не делать и жить, как жила. А можешь дождаться окончания сезона, в городе я тебя познакомлю с одной мадам. Поговоришь с ней, а там видно будет.

Когда мы вернулись в лагерь, стемнело окончательно. Я никак не могла решить, верю я услышанному или нет. С одной стороны рассказ Курбана выглядел на редкость фантастично. А с другой – зачем ему выдумывать? Полночи я вертелась с боку на бок, прокручивая в памяти слова Курбана. А потом уснула, и до подъёма спала без всяких сновидений.

========== Глава третья ==========

Полевой сезон закончился, и мы вернулись в город. Потихоньку начиналась осень. Днём ещё было жарко, ночи заметно холодели, и в общей массе зелёной листвы уже мелькали вспышки желтизны. С Курбаном мы изредка перезванивались, ещё реже встречались, и больше он ни разу обо всех этих тайных делах не заговаривал. Я тоже. Да и не до того было: последний курс, всё-таки… Тем не менее, всегда можно выкроить время, чтобы залезть в интернет и поискать там нужную информацию. Её оказалось свински мало. О Союзе Девяти писали, ссылаясь либо на фильм «Девять Неизвестных», либо на книгу Жаколио. О Гончих не было вообще ничего. Я решила зайти с другой стороны и забила в поисковую строку «Диана Тривия».

Здесь мне повезло несколько больше: я узнала, что Диана отвечала отнюдь не только за Луну, деторождение и охоту, но покровительствовала магии и прочим таинствам. Потом я нашла в Сети «Золотую ветвь» Фрэзера и проглотила её одним духом. Что ж, если Гончим Круга нужен небесный патрон, то только она – Diva Jana, охотница, колдунья, богиня дверей между мирами…

За всеми этими разысканиями я чуть было не прохлопала одиннадцатое октября – свой день рождения. Обычно я никого не приглашаю, кто помнит – приходит сам. И каждый раз является довольно большая компания. На сей раз это было воскресенье, и первыми с утра забежали Ольга и Павел.

– Поздравляем! – тётушка чмокнула меня в щёку, дядюшка торжественно вручил подарок – рисовальный планшет. Словами не передать, как я обрадовалась, поскольку мечтала о нём очень давно. Но на стипендию такой девайс не укупишь, а доходы от фриланса в виде выполнения мелких художественных заказов, позволяли всего лишь не слишком часто побираться у родственников. Мы немножко посидели за кофе с тортом и «Кадаркой», потом я проводила их и занялась подарком. Перекинула на него все свои «рисовалки», попробовала в деле – и осталась довольна, как сто китайцев.

От этого занятия меня отвлёк звонок Олега. Он поздравил меня и долго мямлил что-то невразумительное, видимо, ждал, что я его приглашу. Не пригласила.

Часам к пяти заявились мои дражайшие одногруппники, а чуть позже пришёл Курбан. Праздник состоялся. Соседи, наверно, не раз подумали: не пойти ли разогнать тёплую компанию? Правда, к одиннадцати все угомонились и расползлись сами. Курбан, задержавшись на пороге, спросил:

– Где думаешь работать?

– Пока не знаю.

– В школу не очень хочется?

– Ну, в общем – да. Ладно, после практики посмотрим. Вдруг понравится?

– Как что-нибудь надумаешь – позвони, – загадочно подмигнул он и двинулся к лифту.

Время шло, и всё катилось по наезженной колее. Практика, которая отнюдь не добавила мне желания работать учительницей. Ну не было у меня страстной потребности учить истории обалдуев чуть моложе меня… Дипломная работа, которую я вопреки модным тенденциям, писала сама, а не скачивала из интернета. Защита. Выпускной.

Всё как у всех, и ничего чудесного. Я цеплялась за эту обыденность, чувствуя, что ещё немного, и моя жизнь полетит куда-то к чёрту.

«Можешь ничего не делать и жить, как жила», сказал тогда Курбан. Но было совершенно ясно: не получится. Я не очень-то верила в разную магию, считая её по большей части банальным шарлатанством. Но с другой стороны, эпизод с Серым был. И сны. И зеркало Фламмины Альбы.

В конце-то концов, что я теряю, рассуждала я. Позвоню Курбану, посмотрю, что получится. Я ведь даже не знаю, что он может мне предложить. Не понравится – ладно, пойду в школу работать. Или к Вере Васильевне, подруге матери, она меня давно звала в свою фирму секретаршей…

И когда мне надоело бесконечно перемалывать в голове одно и тоже, я взялась за телефон, нашла в списке нужный номер и нажала вызов.

Прошло довольно долго времени прежде, чем Курбан отозвался. Я уж подумала – опять где-нибудь телефон забыл. Моему звонку он совершенно не удивился, только спросил:

– Надумала?

– Похоже на то.

– Тогда через два часа встречаемся возле Гостиного Двора, на углу.

– Договорились.

Я посмотрела на часы. Через два часа – это значит, в четыре. Ну, Курбан и выбрал время: в самую жару…

Июль в нашем городе – тяжёлый месяц, сухой и очень жаркий. Температура ниже тридцати не опускается, и тридцать-то благословенная прохлада. С утра, часов до десяти ещё можно жить, но к четырём дома и асфальт раскаляются так, что чувствуешь себя как в доменной печи.

До Гостиного Двора десять минут неспешного хода, поэтому я включила компьютер и пробежалась по форумам. Почитала комментарии к своим работам на Девианте, поучаствовала в восхитительном холиваре на Альтистории – в общем, с пользой провела время, спохватилась только, когда до назначенного свидания осталось полчаса, и принялась собираться. Надела любимое крепдешиновое платье с удлинённым красным лифом и расписанной крупными жёлтыми цветами по красному фону юбкой, добавила к этому серьги и бусы из прохладного, лунно-белого камня кахолонга, глянула на себя в зеркало и никаких изъянов в своем облике не нашла. Однако чего-то не хватало. Я подумала секунду и повязала голову солнечно-жёлтой шёлковой косынкой. Вот. Теперь всё правильно. Я подмигнула своему отражению, взяла тёмные очки и сумку и захлопнула дверь.

Курбан ждал меня, спрятавшись от солнца под аркой, ведущей во двор. Увидев издалека, помахал рукой: заходи, мол.

– Привет! И что в лесу сдохло, что ты сегодня не опоздала?

– И тебе привет. Курбанчик, – я попыталась вернуть ему подкол, – тебе кто-нибудь говорил, что ты похож на молодого Чингисхана?

–Нет, – хладнокровно отбился он, – до такой ереси никто, кроме тебя, не додумался.

Ну, а что я сделаю, если он со своими степнячьими скулами, жёлтыми глазами барса и тонкими азиатскими усиками в самом деле похож на Тэмуджина тех времён, когда он ещё не был Великим Ханом?

Курбан тем временем целеустремлённо шагал куда-то вдоль длинного здания Гостиного Двора, вниз по улице, плавящейся на солнце. Остановился возле скромной двери с вывеской, гласившей – серебром по тёмно-синему – «Магический салон «Лунный Свет». Он открыл дверь, под нежный перезвон колокольчиков мы шагнули в маленький тамбур и поднялись на второй этаж по узкой деревянной лестнице. Вообще говоря, здание Гостиного Двора было построено в середине XIX века. Сначала там действительно располагались разные лавки, магазины и прочее, потом – ткацкий цех шёлкокомбината, а ещё потом оно снова стало пристанищем мелких и не очень магазинов, контор, закусочных…