Текст книги "Я опять (не) хочу тебя (СИ)"

Автор книги: Andy Smith

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Andy Smith
Я опять (не) хочу тебя

ПРОЛОГ. Подпись

Ручка лежит на столе – обыкновенная, чёрная, с логотипом нотариальной конторы на колпачке. Я смотрю на неё и думаю о том, что через минуту этот кусок пластика сделает то, чего мы оба не смогли за пять лет: поставит точку.

В кабинете пахнет кофе и чужой жизнью. Нотариус – сухонькая женщина с аккуратным пучком и очками на цепочке – перекладывает бумаги, выравнивает их по краю стола с хирургической точностью. Она делала это тысячу раз. Для неё мы – просто дело номер сто двадцать семь дробь два, четверг, пятнадцать тридцать, между чьим-то завещанием и чьей-то доверенностью.

Соня сидит напротив.

Не рядом – напротив. Полтора метра полированного дерева между нами, и эти полтора метра – самое честное расстояние, которое мы допустили за последний год. Когда жили вместе, дистанция была больше. Просто измерялась не в сантиметрах.

Она не плачет.

Я ждал слёз – не потому что хотел их, а потому что слёзы были бы хоть каким-то доказательством, что ей больно. Что всё это – не хирургическая процедура, после которой она встанет и пойдёт дальше, даже не хромая. Но Соня сидит с прямой спиной, руки сложены на коленях, взгляд – на нотариуса. Не на меня. Она перестала смотреть на меня задолго до этого кабинета.

На ней серое пальто. То самое, которое мы покупали вместе в ноябре, три года назад, на Большом проспекте. Она тогда крутилась перед зеркалом и спрашивала: «Не слишком скучный цвет?» А я сказал: «На тебе нет скучных цветов.» Она засмеялась, и продавщица посмотрела на нас с тем выражением, с каким люди смотрят на чужое счастье – с лёгкой, необидной завистью.

Сейчас пальто сидит на ней иначе. Или это она стала другой.

– Марк Алексеевич, – нотариус поднимает на меня глаза, – вы ознакомились с текстом соглашения?

– Да, – говорю я. Голос звучит нормально. Я три месяца репетировал нормальный голос – оказывается, получается.

– Софья Дмитриевна?

– Да. – Соня кивает, коротко и точно. Ни одного лишнего движения. Она всегда была такой – собранной, аккуратной в жестах. Но раньше за этой аккуратностью пряталась мягкость, а сейчас – только бетон.

Нотариус объясняет процедуру. Я не слушаю. Я знаю процедуру. Я изучил её ночью, в три часа, когда не мог уснуть и вместо того, чтобы позвонить ей и сказать «давай не будем этого делать», набрал в поисковике «процедура развода по обоюдному согласию». По обоюдному. Это слово должно означать, что мы оба этого хотим. Но я не хочу. Я просто не имею права хотеть иначе.

Потому что она попросила. А я три года не слышал, когда она просила о другом.

– Прошу вас, подпишите здесь. И здесь, – нотариус пододвигает бумаги к Соне.

Я наблюдаю, как Соня берёт ручку – ту самую, пластиковую, с логотипом. Берёт без колебаний. Пальцы не дрожат. Она подписывает первый экземпляр – уверенный, округлый почерк, который я знаю так хорошо, что мог бы подделать с закрытыми глазами. Подписывает второй. Кладёт ручку.

Теперь моя очередь.

Нотариус разворачивает бумаги ко мне. Я беру ручку. Она тёплая – от Сониных пальцев. И это единственное прикосновение, которое осталось: тепло пластика, побывавшего в её руке.

Подписываю. Первый экземпляр. Второй.

Готово.

Нотариус собирает бумаги, говорит что-то о сроках, о вступлении в силу. Соня кивает, встаёт. Застёгивает пальто – все три пуговицы, снизу вверх, как всегда. Берёт сумку со спинки стула. Я вижу брелок на молнии – маленький акварельный кит, которого она нарисовала сама и залила в эпоксидку. Я подарил ей ту форму для эпоксидки на второю годовщину.

– Всего доброго, – говорит Соня нотариусу. Голос ровный. Вежливый. Чужой.

Она идёт к двери. Каблуки на паркете – два, четыре, шесть шагов. Дверная ручка. Щелчок.

Она не оборачивается.

Дверь закрывается, и в кабинете повисает тишина – плотная, гулкая, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Нотариус что-то говорит мне, протягивает мой экземпляр. Я беру его, складываю, убираю во внутренний карман.

Выхожу в коридор. Пусто. Она ушла быстро – или я слишком медленно складывал бумаги. На лестничной площадке пахнет сыростью и чьими-то духами, и я стою минуту, или две, или пять, прижавшись лопатками к стене, и смотрю в потолок, на трещину в штукатурке, похожую на реку на карте.

Она даже не обернулась.

Я достаю телефон, открываю наш чат. Последнее сообщение – от неё, две недели назад: «Четверг, 15:30, Литейный 4. Нотариус Зубова.» Я набираю: «Соня» – и стираю. Набираю: «Прости» – и стираю. Набираю: «Я не знаю, как теперь дышать» – и стираю.

Убираю телефон. Выхожу на улицу. Петербург в феврале – серый, мокрый, злой, идеально подходящий для человека, который только что потерял единственное, ради чего стоило быть.

Через три месяца я пойму, что не потерял. Я выбросил. Своими руками, по одному дню, по одному «потом», по одному «я устал».

Но это будет через три месяца.

А сейчас я просто иду по Литейному, и бумаги в моём кармане весят больше, чем всё, что я когда-либо держал.

ГЛАВА 1. Западня

I

Будильник звонит в шесть тридцать. Я не сплю – я уже давно не сплю к тому моменту, когда он звонит. Я просто лежу в темноте и смотрю в потолок, и потолок смотрит в меня, и мы оба знаем, что день будет таким же, как вчерашний: длинным, правильным и абсолютно пустым.

Три месяца. Девяносто два дня, если считать. Я считал первые три недели, потом перестал, потому что от подсчёта становилось хуже, а хуже – некуда.

Встаю. Ноги на холодный паркет – она всегда хотела положить тёплый пол, а я говорил «потом сделаем». Иду на кухню. Ставлю кофе. Кофемашина – единственный предмет в этой квартире, который работает безотказно. Всё остальное сломано: я, тишина, смысл вставать по утрам. Но кофемашина варит эспрессо за сорок секунд, и в этих сорока секундах есть ритуал, а в ритуале – иллюзия нормальности.

Квартира. Наша. Моя. Двухкомнатная, Петроградка, четвёртый этаж, окна на тихий двор-колодец. Мы въехали сюда четыре года назад, и Соня тогда ходила по пустым комнатам и говорила: «Вот тут будет книжный, а вот тут – мой рабочий стол, а вот тут – кресло, в котором ты будешь сидеть и делать вид, что читаешь, пока на самом деле смотришь на меня.» Она знала меня. Она знала меня так хорошо, что иногда мне казалось – она видит меня насквозь, как рентген.

Книжный стоит. Рабочий стол – пустой; она забрала свои вещи в один день, пока я был в офисе. Кресло – на месте. Я сажусь в него по вечерам и смотрю в стену. Она была права: я делал вид, что читал. Но мне не нужно было делать вид, чтобы на неё смотреть. Я правда смотрел.

Просто в какой-то момент – перестал.

Пью кофе. Открываю ноутбук. Почта – четырнадцать писем, два из которых срочные. Я архитектор. Руковожу бюро «Северов и партнёры», хотя партнёров давно нет – последний ушёл полтора года назад, когда я отказался от крупного тендера ради другого проекта, который в итоге тоже развалился. Но название осталось, потому что менять вывеску – это признать, что ты один. А я не хочу признавать очевидное чаще, чем необходимо.

Сейчас в работе – жилой комплекс на Васильевском. Двенадцать этажей, фасад в стиле северного модерна, внутренний двор с ландшафтным дизайном. Хороший проект. Серьёзный заказчик. Та самая работа, которая три года поглощала меня целиком – вечерами, ночами, выходными, – пока Соня сидела в соседней комнате и рисовала своих акварельных зверей для детских книжек, и ждала, что я выйду, и я не выходил.

Работаю до десяти. Потом – офис. Дорога занимает двадцать минут пешком, и это лучшие двадцать минут дня, потому что на улице есть люди, и машины, и ветер с Невы, и всё это создаёт шум, а в шуме легче не слышать собственные мысли.

В офисе – Настя, мой менеджер проектов, встречает у двери с таким лицом, с каким встречают у двери человека, забывшего о совещании.

– У тебя в одиннадцать – звонок с подрядчиком по фасадам. В двенадцать – встреча с заказчиком. В два – ты обещал посмотреть визуализации Ромы. – Она смотрит на меня, и в её взгляде мелькает то, что мелькает у всех, кто знает: осторожное сочувствие, замаскированное под деловитость. – Кофе?

– Уже пил.

– Ты всегда уже пил. Я всё равно принесу.

Настя уходит. Я захожу в свой кабинет, и он встречает меня запахом бумаги и дерева, и чертежами на стене, и макетом жилого комплекса на столе – крошечные деревья, крошечные скамейки, крошечные люди, которым никогда не будет одиноко, потому что они из пластика.

Звонок с подрядчиком. Встреча с заказчиком. Визуализации Ромы. Обед, который я пропускаю. Ещё один звонок. Ещё одна визуализация. Ещё один день, который я заполняю работой, как заполняют цементом трещину в стене, – не чтобы починить, а чтобы не видеть.

В семь вечера я всё ещё в офисе. За окном – апрельский Петербург, белые ночи ещё не начались, но уже чувствуются: темнеет позже, чем нужно, и город задерживает дыхание в этом предвкушении. Все ушли. Я сижу над планировкой третьего этажа и двигаю перегородки на экране, и каждая перегородка – это стена, а каждая стена – это граница, а каждая граница – это то, что я строил между собой и Соней, пока она не сказала «хватит».

Телефон вибрирует. На экране – «Лёша Таганцев». Фотография: широкое лицо, борода, глаза, в которых навсегда застрял двадцатилетний раздолбай, несмотря на тридцать три года и собственный строительный бизнес.

Лёша – мой лучший друг с университета. Единственный человек, который после развода не стал обращаться со мной как с хрупким предметом. Он просто звонил каждый вторник и четверг, говорил «ну что, живой?», выслушивал моё «угу» и рассказывал какую-нибудь ерунду из своей жизни, пока я не начинал дышать ровнее.

– Живой? – говорит он.

– Угу.

– Угу – это не ответ. Угу – это звук, который издаёт человек, забывший, что у него есть голосовые связки. Как дела, Северов?

– Работаю.

– В семь вечера в пятницу. Ты работаешь. В пятницу. Вечером. Марк, ты в курсе, что нормальные люди в это время пьют пиво, смотрят сериалы, занимаются сексом?

– Я в курсе.

– Но предпочитаешь двигать перегородки на мониторе. Слушай, – голос Лёши меняется, становится тем особенным «слушай», после которого обычно следует что-то, от чего я буду долго и мучительно отказываться, – у меня к тебе дело.

– Нет.

– Ты даже не дослушал.

– Мне не нужно дослушивать. Ты сейчас скажешь «поехали куда-нибудь» или «познакомлю тебя с кем-нибудь», и на оба варианта ответ – нет.

– Третий вариант. Я женюсь.

Пауза. Я откидываюсь в кресле и смотрю на телефон так, будто он только что заговорил по-японски.

– Ты женишься.

– Я женюсь. На Даше. Помнишь Дашу?

Помню. Даша – маленькая, звонкая, с короткой стрижкой и привычкой говорить то, что думает, секунды за три до того, как успевает подумать, стоит ли это говорить. Они встречаются два года. Я всё ждал, когда Лёша перегорит – как перегорал со всеми до неё, – но он не перегорел. Наоборот: стал спокойнее, тише, и в его «Даша сказала» зазвучало то, что я когда-то слышал в собственном голосе, когда говорил «Соня считает».

– Помню. Поздравляю. Серьёзно, Лёш. Рад за тебя.

– Спасибо. Теперь слушай. Свадьба – через три недели. Да, я знаю, быстро. Даша не хочет большое торжество, я не хочу большое торжество, мы оба хотим – загородный дом, двадцать человек, шашлыки, природа, без тамады и конкурсов с воздушными шарами. У моего дяди – дом в Комарово, на берегу, здоровый такой, с верандой и баней. Гости приезжают в среду, свадьба в субботу, в воскресенье все разъезжаются. Пять дней. Отдохнёшь, подышишь, поешь нормальной еды.

– Лёша…

– И ты – мой свидетель. Не обсуждается. Ты – мой лучший друг, ты будешь стоять рядом, когда я буду нести чушь про «в горе и в радости», и ты будешь держать кольца, и ты будешь пить со мной виски вечером накануне, и это не просьба, Марк. Это факт.

Я молчу. За окном по Неве ползёт прогулочный кораблик, освещённый гирляндами, и с него доносится музыка – что-то попсовое, неразборчивое, навязчиво весёлое.

– Я не уверен, что я сейчас подхожу на роль свидетеля на свадьбе, – говорю наконец. – Разведённый мужик на свадьбе – это как зонтик на пляже. Технически присутствует, практически – портит вид.

– Чушь, – говорит Лёша без тени сомнения. – Ты – лучший мужик, которого я знаю. То, что ты налажал в браке, не делает тебя плохим свидетелем. Это делает тебя – опытным. Приедешь и будешь следить, чтобы я не повторял твоих ошибок. Мотивационный антипример.

Я невольно выдыхаю через нос – не совсем смех, но где-то рядом. Лёша это слышит и добивает:

– Среда, двадцать третье апреля. Я пришлю адрес. Комарово, двадцать минут от Зеленогорска. Привези нормальную куртку – там ветер с залива. И Марк?

– Что?

– Тебе нужно выйти из этой квартиры. Ты и сам это знаешь.

Он кладёт трубку, не дожидаясь ответа. Лёша всегда так делает – говорит последнее слово и исчезает, оставляя тебя наедине с тем, что он сказал, и с пониманием, что он прав.

Я сижу в тишине офиса и думаю: пять дней. Пять дней в чужом доме, среди людей, которые будут пить, смеяться, праздновать чужое начало. А я буду сидеть с бокалом и вспоминать своё, потому что я не умею иначе – не умею быть в местах, где любовь, и не думать о том, как я свою профукал.

Но Лёша прав. Мне нужно выйти из этой квартиры.

Я закрываю ноутбук. Выключаю свет. Иду домой через апрельский город, который пахнет мокрым асфальтом и надеждой, которой у меня нет.

II

Три недели пролетают как один длинный рабочий день – или, скорее, как одна длинная рабочая ночь, потому что я по-прежнему не сплю нормально, и дни склеиваются в одну непрерывную полосу чертежей, встреч, кофе и тишины.

В среду утром я бросаю в багажник спортивную сумку – джинсы, свитера, рубашка на свадьбу, куртка, – сажусь в машину и еду на север. Петербург кончается неожиданно, как всегда: только что были дома, пробки, светофоры, – и вот уже сосны, дорога сужается, и навигатор говорит «через восемьсот метров поверните направо» голосом, который вежливее, чем что-либо, что я слышал от живых людей за последние три месяца.

Комарово. Залив. Дом дяди Лёши – не дом, а деревянный дредноут: двухэтажный, тёмно-коричневый, с широкой верандой, обвитой диким виноградом, и крышей, на которой сидит толстая чайка с выражением хозяина. Участок спускается к воде, и за соснами блестит Финский залив – серый, холодный, красивый, как всё в этом городе и его окрестностях.

На подъездной дорожке – три машины. Значит, я не первый. Лёша, наверное, приехал вчера – готовить дом. Я глушу мотор, достаю сумку и иду к крыльцу.

Дверь открыта. Из дома доносится музыка – что-то джазовое, негромкое – и запах жареного лука. Я захожу в просторную прихожую: дерево, вешалки, чьи-то кроссовки у стены, зеркало, в котором я вижу себя – тёмные волосы, которые пора стричь, трёхдневная щетина, куртка, под глазами тени, которые три месяца назад были кругами, а теперь стали просто частью лица.

– Северов! – Лёша вылетает из кухни с лопаткой в руке, в фартуке с надписью «Шеф сказал», и обнимает меня так, что сумка падает на пол. Он пахнет луком, одеколоном и необъяснимым оптимизмом, который всегда вызывал у меня лёгкую зависть и искреннее восхищение. – Приехал. Живой. С вещами. Я почти не верил.

– Ты мне не оставил выбора.

– Правильно. Выбор тебе противопоказан. Последний раз, когда тебе дали выбор, ты выбрал проект в Мурине вместо годовщины свадьбы.

Это больно. Не потому что Лёша хочет сделать больно – а потому что он говорит правду. Я действительно выбрал проект в Мурине вместо годовщины. Третьей. Соня накрыла стол, зажгла свечи, надела то зелёное платье, в котором она похожа на лесную нимфу. А я позвонил в восемь вечера и сказал: «Заказчик перенёс дедлайн, мне нужно остаться.» Она сказала: «Ладно.» Тихо, ровно. Она всегда говорила «ладно» – и каждое «ладно» было маленькой смертью, которую я не замечал.

– Проходи, – Лёша тянет меня за рукав. – Даша наверху, раскладывает цветочки-салфеточки. Петя и Маша приехали час назад. Остальные – к вечеру. Твоя комната – вторая по коридору, наверху. Бросай вещи и спускайся, поможешь мне с мясом.

– Кто ещё будет? – спрашиваю, поднимаясь по лестнице. Деревянные ступени скрипят под ногами, и дом пахнет сосной и старым деревом.

– Человек двадцать. Мои – институтские, работа. Дашины – подруги, коллеги. Ты всех знаешь. Ну, почти всех.

Он говорит это чуть быстрее, чем нужно. Я замечаю, но не придаю значения. Поднимаюсь, нахожу свою комнату – маленькая, с окном на залив, кровать, шкаф, тумбочка. Бросаю сумку. Сажусь на кровать. За окном сосны качаются на ветру, и Финский залив тянется до горизонта, и чайки кричат, и всё это так непохоже на мою квартиру, что на секунду я чувствую что-то, похожее на облегчение.

Потом спускаюсь.

Лёша на кухне – режет мясо, одновременно разговаривая по телефону и помешивая что-то в кастрюле ногой, прижимая ложку к стенке. Не спрашивайте, как он это делает. Я подхожу, беру нож, начинаю чистить овощи. Мы работаем молча минут пять – тот вид молчания, который возможен только между людьми, знающими друг друга пятнадцать лет.

– Лёш, – говорю я, не поднимая головы от моркови.

– М?

– Спасибо, что позвал.

Он смотрит на меня – быстро, остро – и ничего не говорит. Просто кивает. И этого достаточно.

К вечеру дом наполняется людьми. Петя и Маша – наши общие институтские – уже освоились, сидят на веранде с вином. Приезжает Игорь, Лёшин партнёр по бизнесу, с женой Олей. За ними – ещё двое парней из Лёшиной компании, имена которых я вечно путаю. Дашина сестра Ника с мужем. Все шумят, смеются, таскают вещи из машин.

Я стою на кухне и нарезаю хлеб, и шум доносится до меня приглушённо, как музыка из соседней квартиры. Я отвык от людей. Три месяца – это достаточный срок, чтобы разучиться существовать в группе. Я могу быть один. Я могу быть на совещании. Но просто быть – среди друзей, без повестки, без задачи, – этому навыку нужна перезагрузка.

Около восьми я выхожу на веранду подышать. Солнце садится медленно – апрельский закат в Комарово длится целую вечность, небо переливается от розового к персиковому, и залив отражает это всё, как разбитое зеркало. Красиво. Так красиво, что хочется кому-то показать. Я достаю телефон, открываю камеру, и пальцы автоматически тянутся к «Поделиться – Соня». Автоматически. Три месяца прошло, а мышечная память по-прежнему думает, что она – первый человек, которому я хочу показать закат.

Убираю телефон. Глубокий вдох. Запах сосновой смолы, дыма от мангала и моря. Выдох.

В этот момент за спиной хлопает дверь, и Лёша кричит из прихожей:

– Даш, Даша, они приехали!

Даша сбегает по лестнице – я слышу дробный стук её маленьких ног, – и восклицает:

– Наконец-то! Я уже волновалась!

Я поворачиваюсь к двери.

Даша обнимает кого-то в прихожей – смеётся, тараторит, – и я слышу второй голос. Женский. Тихий. Знакомый до боли.

Нет.

Я стою на веранде, и сосны шумят, и закат горит, и мир замедляется до одного удара сердца – гулкого, тяжёлого, как удар колокола.

Соня появляется в дверном проёме, ведущем на веранду.

Она в джинсах, белой футболке и кожаной куртке, рыжие волосы собраны в хвост, на плече – спортивная сумка. На ногах – белые кроссовки. На шее – тонкая цепочка с кулоном, который я не знаю. Новый. Без меня.

Она поднимает глаза и видит меня.

Мир останавливается.

Не в метафорическом смысле – я физически чувствую, как время спотыкается, как воздух густеет, как пространство между нами – пять метров веранды, два плетёных кресла и журнальный столик с Петиным бокалом – становится одновременно огромным и микроскопическим. Пять метров. Полтора метра было в кабинете нотариуса. Пять – на этой веранде. И оба расстояния одинаково невозможно преодолеть.

Соня смотрит на меня. Я смотрю на неё. Две секунды, три, четыре – целая жизнь укладывается в этот взгляд, и ни один из нас не знает, что с ним делать.

Потом её лицо меняется. Не закрывается – каменеет. Мягкость, которая на мгновение проступила в её глазах – удивление? боль? призрак чего-то бывшего? – уходит, и остаётся ровная, гладкая стена. Я знаю эту стену. Я её построил.

– Марк, – говорит она. Голос – нейтральный. Идеально нейтральный. Так говорят «здравствуйте» на ресепшене.

– Соня, – говорю я. И моё имя в её устах и её имя в моих звучат как два камня, упавших на дно колодца.

Тишина.

Лёша появляется за Сониным плечом. Его лицо – виноватое ровно настолько, чтобы я понял: он знал. Он знал, что мы оба будем. Он не предупредил ни меня, ни её. Он устроил это специально.

– Ну, – говорит он с интонацией человека, разряжающего бомбу шуткой, – я же говорил, что ты всех знаешь.

Я смотрю на него. Соня смотрит на него. Он выдерживает два взгляда – каждый из которых мог бы прожечь дыру в стене – и пожимает плечами.

– Комната в конце коридора, Сонь. С видом на сосны. Ужин через час.

Он разворачивается и уходит на кухню с видом человека, абсолютно уверенного в правильности своих действий. Даша мелькает за ним – маленькая тень с виноватой полуулыбкой, – и они оба исчезают, оставляя нас на веранде вдвоём.

Соня стоит в дверном проёме. Я стою у перил. Между нами – закат, сосны, пять метров и три месяца, которые ощущаются как три года.

– Ты знал? – спрашивает она. Голос – тихий, ровный. Ни обвинения, ни злости. Просто вопрос.

– Нет, – говорю я. – Ты?

– Нет.

Пауза. Где-то в доме смеётся Петя, и звенят бокалы, и музыка играет – всё тот же джаз, мягкий и ненавязчивый, – и весь этот тёплый, живой шум существует в отдельном измерении от нас.

– Я могу уехать, – говорю я. Не потому что хочу, а потому что это единственное, что я могу ей предложить. Пространство. То, чего я не давал ей, когда это было нужно.

Соня смотрит на меня – долго, внимательно, и в этом взгляде я пытаюсь прочитать хоть что-то, но она стала нечитаемой. Она научилась этому без меня.

– Не глупи, – говорит она наконец. – Ты – его свидетель. Я – подруга невесты. Мы оба взрослые люди. Неделя. Мы справимся.

Она разворачивается и уходит – вверх по лестнице, и я слышу её шаги: лёгкие, быстрые, уверенные. Дверь комнаты закрывается.

Я стою на веранде. Закат догорает. Чайка кричит над заливом – одиноко, протяжно, как будто потеряла стаю.

Неделя. Мы справимся.

Я кладу руки на перила и сжимаю дерево так, что белеют костяшки. Ветер с залива пахнет водой и водорослями, и у этого запаха – вкус всех летних вечеров, которые мы провели на берегу, когда ещё были «мы».

Неделя. В одном доме. С женщиной, которую я любил. Люблю. Любил.

Я опять не знаю, какое время правильное.

Ужин проходит за длинным столом на веранде – Лёша расстарался: мясо, салаты, хлеб, вино. Двенадцать человек. Я сижу на одном конце стола, Соня – на другом. Между нами – шесть человек, и это расстояние одновременно спасительное и невыносимое. Я ем, пью, отвечаю на вопросы, улыбаюсь – функционирую. Петя рассказывает про свой стартап. Маша спрашивает про мои проекты. Ника, Дашина сестра, смеётся так громко, что чайки отвечают с крыши.

Я не смотрю на Соню.

Это ложь. Я не смотрю на Соню напрямую. Но боковым зрением я вижу каждый её жест: как она крутит бокал за ножку – привычка, которую я помню, как собственное имя; как откидывает голову, когда смеётся; как подносит вилку ко рту, задерживая на секунду – всегда так делала, будто проверяя температуру. Я знаю её тело, её движения, её ритм. И от этого знания – больнее, чем от чего бы то ни было. Потому что знание осталось, а право на него – нет.

После ужина я помогаю убрать со стола, мою посуду – старая привычка, Соня шутила, что я единственный мужчина, который моет тарелки добровольно. Лёша подходит, встаёт рядом, берёт полотенце.

– Ненавижу тебя, – говорю я, не поворачивая головы.

– Знаю.

– Ты мог предупредить.

– Мог. Но тогда один из вас не приехал бы. Или оба. – Он вытирает тарелку с тщательностью, совершенно ему не свойственной. – Марк. Вы три месяца не виделись. Три месяца. Вы даже не разговаривали.

– Потому что она не хочет.

– Потому что вы оба боитесь. – Он ставит тарелку на полку и смотрит на меня – серьёзно, без обычной иронии. – Я не психолог. Я строю коттеджные посёлки. Но даже я вижу, что вы двое – незаконченная история. И она будет жрать вас обоих, пока вы не поставите точку. Или не уберёте её.

Я молчу. Потому что он прав. Потому что Лёша всегда прав – не умом, а каким-то звериным чутьём на человеческую правду.

– Я не прошу тебя мириться, – говорит он. – Я прошу тебя – побудь. Просто побудь. Рядом. Не в офисе. Не один. Живой. – Он хлопает меня по плечу. – И да, мне правда нужен свидетель. Кольца сами себя не поднесут.

Он уходит. Я домываю посуду. За окном – темнота и шум залива, тихий, ритмичный, как дыхание спящего города.

Поднимаюсь наверх. Коридор – длинный, с деревянными стенами и тусклым светом. Моя комната – вторая дверь. Сонина – последняя. Между нами – три двери и целая жизнь.

Я захожу к себе, закрываю дверь, ложусь на кровать, не раздеваясь. Потолок. Чужой потолок – не белый, а деревянный, с сучками и разводами, пахнущий сосной.

Она здесь. В этом же доме. Через три двери. Дышит, двигается, существует – в том пространстве, которое я могу пересечь за десять шагов.

Десять шагов. Пять лет. Три месяца.

Я закрываю глаза и думаю: неделя. Мы справимся.

Я уже знаю, что мы не справимся. Что-то в воздухе этого дома – сосновом, солёном, пропитанном чужим и чьим-то счастьем – говорит мне: эта неделя всё изменит.

К лучшему или к худшему – я пока не знаю.

Но впервые за три месяца мне не всё равно.