Текст книги "Я опять (не) хочу тебя (СИ)"

Автор книги: Andy Smith

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

ГЛАВА 2. Чужие

I

Утро начинается с запаха кофе и чужого смеха.

Я просыпаюсь в семь – по привычке, от которой не могу избавиться, как от тика. Тело не понимает, что можно спать дольше. Три месяца внутренний будильник звонит в одно и то же время, и неважно, что за окном – питерские крыши или комаровские сосны. Секунда дезориентации: деревянный потолок, незнакомые стены, свет, падающий полосами сквозь жалюзи. Потом – вспоминаю. Дом. Свадьба. Соня.

Соня.

Лежу минуту, глядя в потолок. Прислушиваюсь. Дом спит – или делает вид, что спит. За стеной тихо. Где-то внизу капает вода из крана – мерный, гипнотический звук. За окном – ветер и чайки, и утренний залив выглядит так, будто его нарисовали акварелью: размытый, жемчужно-серый, без границы между водой и небом.

Акварелью. Соня рисует акварелью. Её звери – еноты, лисы, совы – населяют десятки детских книг, и у каждого зверя глаза, в которых есть что-то человеческое, что-то тёплое. Она начала рисовать ещё до меня, но при мне – расцвела. Её первый контракт с издательством мы отмечали шампанским на крыше нашего дома, и она смеялась, и пузырьки садились ей на нос, и я целовал их, и думал: вот оно. Вот ради чего. Ради этого смеха, этого носа, этих пузырьков.

А потом перестал думать.

Встаю. Душ – тёплый, сильный напор, спасибо Лёшиному дяде и его любви к хорошей сантехнике. Одеваюсь: джинсы, серый свитер, кроссовки. Спускаюсь.

На кухне – Даша. Маленькая, стремительная, в огромной мужской рубашке поверх шорт, с ножом в одной руке и круассаном в другой. Она одновременно режет фрукты, ест и разговаривает по телефону, зажатому между ухом и плечом. Увидев меня, машет круассаном в сторону кофемашины и артикулирует беззвучно: «Кофе. Сделай. Себе.»

Делаю кофе. Сажусь за стойку. Даша заканчивает звонок и поворачивается ко мне с видом человека, готовящегося произнести заранее отрепетированную речь.

– Марк. Я знаю, что ты злишься на Лёшу. И на меня. И я понимаю. Но мы не могли – правда не могли – устроить свадьбу без вас обоих. Вы – самые близкие. Он – Лёшин лучший друг. Она – моя лучшая подруга. Нам пришлось бы выбирать, а выбирать между вами – это как выбирать, какую руку отрезать.

– Даша.

– Подожди. Я знаю, что неправильно было не предупредить. Но если бы мы предупредили – кто-то из вас нашёл бы причину не приехать. А мне нужна Соня в этот день. И Лёше нужен ты. Поэтому мы сделали так, как сделали. Можешь ненавидеть нас потом. Но сейчас – побудь, пожалуйста. Ради нас.

Она смотрит на меня большими карими глазами, и в этих глазах – не вина, а решимость. Даша не извиняется. Она объясняет. И, чёрт возьми, я её понимаю.

– Я не злюсь, – говорю. Почти правда. – Но если станет тяжело – я уйду рыбачить. Уважайте мою рыбалку.

– Ты не умеешь рыбачить.

– Значит, научусь.

Она улыбается – быстро, благодарно – и возвращается к фруктам. Я пью кофе и смотрю в окно на утренний сад: яблони, которые вот-вот зацветут, деревянная дорожка к воде, старая лодка на берегу, перевёрнутая вверх дном.

Шаги на лестнице. Лёгкие, быстрые. Я узнаю их до того, как вижу её.

Соня входит на кухню.

На ней – мягкие домашние штаны и свитер, великоватый на один размер. Волосы распущены, немного влажные после душа, и от неё пахнет – я чувствую через полкухни – тем самым шампунем. Зелёный чай и бергамот. Пять лет я засыпал с этим запахом, и сейчас он бьёт меня под дых точнее, чем любой удар.

– Доброе утро! – Даша сияет, как будто ничего не происходит. – Кофе? Чай? У меня есть тот твой зелёный, с жасмином, я специально привезла.

– Спасибо, Даш. Чай, пожалуйста. – Соня проходит к столу, и её траектория – мимо меня, но на максимальном расстоянии, которое позволяет кухня. Полтора метра. Снова полтора. Она садится через два стула от меня, и между нами – пустой стул, как нейтральная полоса.

– Доброе утро, – говорю я. Потому что не сказать – хуже.

– Доброе. – Голос ровный. Глаза – на Даше. Не на мне. Она берёт чашку обеими руками, и я замечаю, что на безымянном пальце нет кольца. Кольца нет уже три месяца. Я знаю. Моё лежит в ящике тумбочки, в Петербурге, и каждое утро я открываю этот ящик за расчёской и каждое утро вижу его, и каждое утро – крошечная смерть.

Мы пьём – я кофе, она чай – в тишине, которую Даша заполняет болтовнёй: про декор, про цветы, про погоду, про меню на свадьбу. Соня кивает, отвечает, даже улыбается. Я – тоже. Два вежливых взрослых человека за одним столом. Бывшие супруги. Бывшие. Слово, которое звучит как диагноз.

После завтрака все расходятся. Лёша увозит Петю и Игоря в Зеленогорск – за продуктами и вином. Даша, Соня и Ника уходят на пляж – «проверить площадку для церемонии». Я остаюсь в доме, потому что Лёша попросил починить качели на веранде – «петля разболталась».

Чиню качели. Нахожу в сарае инструменты, закручиваю болты, смазываю петли. Руки заняты, голова – свободна, и это плохо. Потому что свободная голова думает о Соне.

О том, как она изменилась. Три месяца – небольшой срок, но она другая. Не внешне – внешне она почти та же: те же рыжие волосы, те же веснушки, та же маленькая родинка над верхней губой, которую я целовал тысячу раз. Но что-то в осанке, в повороте головы, в том, как она держит чашку – двумя руками, плотно, будто согревая не чай, а себя, – что-то изменилось. Она стала острее. Чётче. Как рисунок, который сначала был карандашным наброском, а потом кто-то обвёл контуры тушью.

Она стала собой без меня. И это – самое страшное, что я видел за три месяца. Страшнее пустой квартиры. Страшнее тишины. Потому что пустую квартиру можно заполнить, а человека, который научился быть целым без тебя, – нет.

II

Обед проходит шумно – вернулись все, привезли горы еды, Лёша командует грилем, Петя открывает вино с таким лицом, будто совершает религиозный обряд. Соня сидит с Дашей и Никой, и они рассматривают что-то в телефоне – цветы, платья, я не вижу, – и Соня смеётся. Смех новый: короткий, негромкий, сдержанный. Раньше она смеялась на вдохе – звук, от которого хотелось смеяться следом, даже если не знаешь причину. Сейчас – на выдохе. Короче. Тише. Как будто экономит.

Я помогаю Лёше с грилем. Стою рядом, переворачиваю рёбрышки, слушаю его рассказ про подрядчика, который прислал гранит не того цвета на объект в Выборге, и в этом рассказе – привычный, земной, смешной – я нахожу хоть что-то, за что можно зацепиться.

– Лёш, – говорю я, глядя на угли, – она нормально? В смысле – вообще? За эти три месяца?

Лёша молчит секунду. Переворачивает стейк. Снимает каплю жира с решётки.

– Она работает, – говорит он наконец. – Много. Рисует какую-то новую серию, кажется, про кота-путешественника. Живёт у подруги. Ходила к психологу первый месяц. Потом сказала, что справится сама.

– Это на неё похоже.

– Марк. Не мне тебе рассказывать, как она. Тебе – видеть.

– Она не хочет, чтобы я видел.

– Она не хочет, чтобы ей было больно. Это другое.

Я молчу. Угли шипят. Жир капает, и каждая капля – маленький взрыв, маленькая вспышка.

Послеобеденные часы – расслабленные, ленивые. Кто-то спит. Кто-то играет в бадминтон на лужайке. Маша читает на веранде. Я сижу в кресле с книгой, которую не читаю, и смотрю на залив, и залив равнодушен, как всё красивое.

Около четырёх – звук машины на подъездной дорожке. Даша вскакивает, бежит к двери.

– Кирилл! Приехал!

Я поднимаю глаза. Из чёрного внедорожника выходит парень – высокий, русоволосый, в льняной рубашке и светлых джинсах. Лет тридцать. Улыбка – широкая, лёгкая, из тех, что даются от природы и не требуют усилий. Он обнимает Дашу, жмёт руку Лёше, и я замечаю, как его взгляд – быстро, но безошибочно – находит в толпе Соню.

– Соня! – Он идёт к ней, и в его голосе – тёплая, уверенная радость. – Ты забыла планшет в студии. Я захватил.

Он протягивает ей планшет – тот самый, на котором она рисует. Соня берёт, улыбается – и эта улыбка другая. Не та, что за обедом, не та, что для Даши. Спокойная. Без защиты.

– Спасибо, Кирилл. Ты мог просто отправить курьером.

– Мог. Но тогда у меня не было бы повода напроситься на свадьбу.

Даша смеётся.

– Он не напрашивался, я его пригласила! Кирилл – Сонин коллега, – объясняет она, обращаясь ко всем, – они вместе работают над серией для «Самоката». Кирилл, это все. Все – это Кирилл.

Он здоровается, обаятельный и расслабленный. Руку мне жмёт крепко, смотрит в глаза.

– Марк, – говорю я.

– Кирилл, – говорит он. – Даша много рассказывала.

Что именно рассказывала – не уточняет. Я – не спрашиваю. Но в его взгляде – тень узнавания, которая говорит: он знает, кто я. Бывший муж. Человек, от которого она ушла. Информация, которая делает меня в его глазах – чем? Конкурентом? Предупреждением? Просто фактом биографии женщины, которая ему нравится?

Потому что она ему нравится. Это видно сразу – не нужно быть психологом, достаточно быть мужчиной, который смотрел на Соню точно так же. Он стоит рядом с ней и слегка наклоняется в её сторону – не вторгаясь, не давя, а просто – тяготея. Как подсолнух к свету. Я так стоял рядом с ней пять лет назад, на вечеринке у общих друзей, когда увидел её впервые.

Я запираю это наблюдение внутри, как запирают ядовитую змею в ящике: знаешь, что она там, но стараешься не открывать.

III

Вечер первого дня переходит во второй – незаметно, плавно, как перетекает один такт в другой в длинной музыкальной пьесе. Утро. Кофе. Завтрак. Вежливость. Дистанция. Ритуал.

Мы с Соней – два полюса магнита, поставленные одноимёнными сторонами: рядом, но физически неспособные соприкоснуться. Я захожу на кухню – она выходит. Она садится на веранду – я иду на берег. Мы не избегаем друг друга демонстративно – это было бы слишком очевидно, слишком незрело, – мы просто существуем в одном доме на параллельных орбитах, и всем это видно, и все делают вид, что не видят.

Второй день – ветреный, облачный, с рваным солнцем, которое появляется и исчезает, как нервный актёр за кулисами. Лёша объявляет «генеральную репетицию»: нужно проверить площадку для церемонии, расставить стулья, прикинуть маршрут. Мы все вместе идём на поляну – она в пятидесяти метрах от дома, за соснами, на небольшом возвышении с видом на залив. Место красивое: трава, камни, старый дуб с узловатыми ветвями, и залив внизу – серебряный, бесконечный.

– Вот здесь, – Даша встаёт под дубом и раскидывает руки. – Вот тут мы будем стоять. Регистратор – тут. Гости – полукругом. Стулья – белые, с лентами. – Она смотрит на Соню. – Сонь, ты же нарисуешь мне схему?

– Конечно.

Соня достаёт планшет и начинает набрасывать – быстро, уверенно, стилусом по экрану. Я стою в стороне с Лёшей и наблюдаю за процессом, и вижу, как она работает: сосредоточенная, с прикушенной нижней губой, с той самой складкой между бровями, которая появляется, когда она по-настоящему увлечена. Она всегда так выглядела, когда рисовала. Весь мир переставал существовать – оставался только лист, и линия, и образ в её голове.

Я любил смотреть, как она рисует. Это было – моя тайная роскошь: сидеть в кресле, притворяться, что читаю, и смотреть на неё. На движение руки, на тень от ресниц, на то, как она щурится и отклоняется от планшета, чтобы оценить рисунок на расстоянии. В эти моменты она была абсолютно настоящей, и я знал, что вижу её такой, какой она есть, без масок, без защиты.

А потом я перестал смотреть. Не сразу. Постепенно. Проект за проектом, чертёж за чертежом. Я приходил домой, садился за свой стол и погружался в свои линии – в перегородки, фасады, планировки, – и между моим столом и её столом было три метра, и эти три метра росли каждый день, пока не стали пропастью.

Флешбэк бьёт неожиданно – не потому что я его зову, а потому что он приходит сам, как приходит боль в старом переломе при смене погоды.

Пять лет назад. Вечеринка у Лёши. Тесная квартира на Васильевском, набитая людьми, музыка, дым, хохот. Мне двадцать семь, я только что открыл бюро, и весь мир кажется чертежом, который я могу перерисовать. Лёша тащит меня в кухню: «Познакомься, это Соня, подруга Даши, она рисует зверей, и нет, Марк, нормальных, не покемонов.»

Она стоит у окна с бокалом красного вина, и свет уличного фонаря падает на её рыжие волосы, и они горят – медно, тепло, как закат, который не хочет заканчиваться. Маленькая – метр шестьдесят в каблуках, – с веснушками на носу и глазами цвета тёмного мёда, и когда она смотрит на меня, я чувствую, как воздух в комнате меняет плотность.

– Марк, – говорю я, протягивая руку.

– Соня, – говорит она, пожимая, и её ладонь – маленькая, тёплая, неожиданно крепкая для такой мелкой. – Ты тот, который строит дома?

– Проектирую. Строят другие.

– А ты проектируешь. – Она наклоняет голову, и в этом жесте – любопытство, ирония, вызов. – И как, получается?

– Дома – получаются. Остальное – как повезёт.

Она смеётся. На вдохе. Звук, от которого хочется шутить бесконечно, лишь бы услышать его снова. Мы разговариваем два часа – о домах и рисунках, о Петербурге и дожде, о том, почему совы в её книгах всегда выглядят немного грустными. («Потому что они видят всё, но не могут ничего изменить.») Я провожаю её до такси, и она стоит на тротуаре, маленькая в огромном городе, и говорит: «Ты странный, Марк Северов.» А я говорю: «Это комплимент?» А она говорит: «Узнаешь.»

Через три дня я знаю – комплимент. Через три месяца – я знаю, что нашёл человека, без которого воздух кажется тоньше. Через год – мы живём вместе. Через два – женаты. Через три – я начинаю её терять. Через пять – теряю.

Я стою на поляне, и ветер с залива бьёт в лицо, и Соня в пятнадцати метрах от меня рисует схему рассадки, и эти пятнадцать метров – длиннее, чем все чертежи, которые я когда-либо создавал.

Кирилл подходит к ней, заглядывает в планшет через плечо. Говорит что-то – я не слышу, но вижу, как она улыбается. Не той защитной, бетонной улыбкой, которой одаривает меня, – а нормальной. Человеческой. Расслабленной.

Он делает её расслабленной. Рядом с ним она не напрягается, не каменеет, не следит за каждым словом. Рядом с ним ей не больно.

А рядом со мной – больно. Всегда. Даже когда я молчу. Даже когда меня нет в комнате – мой призрак, моя тень, память обо мне делают ей больно. Потому что я – это три года невысказанного, три года «давай не сейчас», три года медленного, тихого, незаметного предательства.

Я отворачиваюсь. Иду к берегу. Спускаюсь по деревянной дорожке к воде. Стою на мокром песке, и волны лижут носки моих кроссовок, и мне всё равно.

Вечером – барбекю на веранде. Снова стол, снова вино, снова двенадцать человек и разговоры, в которых я участвую поверхностно, как актёр, играющий массовку. Кирилл сидит рядом с Соней. Не напротив, как я за обедом, а рядом – плечо к плечу, на расстоянии, которое говорит «я здесь» без слов. Он подливает ей вино. Она благодарит кивком. И этот кивок – обыкновенный, бытовой – скручивает во мне что-то, о существовании чего я не знал. Не ревность. Ревность – это когда ты боишься потерять. Я уже потерял. Это – другое. Это осознание, что кто-то другой делает для неё то, что я не делал, когда имел право.

Подливает вино. Господи. Как давно я подливал ей вино?

Ночью я не сплю. Лежу в темноте и слушаю дом: скрип дерева, шорох ветра, далёкий плеск воды. За стеной – тишина. За тремя дверями – Соня. Она тоже, наверное, не спит. Или спит – спокойно, глубоко, потому что научилась спать без меня.

Два дня. Осталось пять.

Я поворачиваюсь на бок и закрываю глаза, и за закрытыми веками стоит она – маленькая, рыжеволосая, с планшетом в руках и чужой улыбкой на губах, – и я думаю: может, Лёша ошибся. Может, это не незаконченная история. Может, она закончена – для неё. И только я – по инерции, по привычке, по глупости – всё ещё переворачиваю страницы книги, в которой давно поставлена точка.

Засыпаю под утро. Мне снится кабинет нотариуса. Но в этот раз Соня оборачивается.

Она оборачивается, и у неё красные глаза, и она говорит: «Почему ты не остановил меня?»

Просыпаюсь в поту. Шесть утра. За окном – рассвет, тихий, акварельный.

Третий день.

ГЛАВА 3. Осколки

I

Третий день начинается с солнца – настоящего, яркого, без облачной вуали, – и дом просыпается раньше обычного, потому что свет заливает комнаты, как вода – затопленный подвал. Не спрятаться.

Я спускаюсь на кухню в семь, и Соня уже там.

Впервые – раньше меня. Она сидит у окна с чашкой чая и планшетом, и рисует. Стилус движется по экрану – короткие, точные штрихи, – и я вижу контур: кот. Круглый, полосатый, с хвостом-вопросительным знаком. Тот самый кот-путешественник, о котором говорил Лёша.

Она не слышит, как я захожу. Или слышит – и не реагирует. Я стою в дверном проёме секунду, две, три – и смотрю. Утренний свет падает на неё сбоку, и рыжие волосы вспыхивают медью, и веснушки на переносице кажутся золотыми, и она – красивая. Она всегда была красивая, но сейчас это слово ощущается иначе: не как констатация, а как утрата. Красивая – и не моя.

Иду к кофемашине. Шум помола – она поднимает голову.

– Доброе утро, – говорит она. Нейтрально. Но – первой. Вчера первым говорил я.

– Доброе, – отвечаю. – Кот?

Она смотрит на планшет, потом на меня – быстро, оценивающе, решая, стоит ли отвечать.

– Кот, – говорит наконец. – Серия для «Самоката». Двенадцать иллюстраций. Дедлайн через месяц.

– Он хороший. Кот. – Я киваю на экран. – У него глаза немного грустные. Как у твоих сов.

Она замирает. Не движется, не отвечает – просто замирает, как будто мои слова задели что-то, что она не ожидала. Потом – медленно, осторожно:

– Ты помнишь про сов?

– Я всё помню.

Тишина. Кофемашина шипит, выдавливая эспрессо в чашку. За окном чайка кричит над заливом. Соня смотрит на меня – и в этот раз в её глазах нет бетона. Есть что-то живое, что-то хрупкое, что мелькает и исчезает, как рыба под поверхностью воды.

– Это ничего не меняет, Марк, – говорит она тихо. Не жёстко. Не зло. Просто – констатация. И я знаю, что она права. Помнить – недостаточно. Я помнил всегда. Даже когда не приходил на годовщину, я помнил, как она смеётся. Даже когда задерживался до полуночи, я помнил запах её шампуня. Память не равна присутствию. Я присутствовал в воспоминаниях – и отсутствовал в реальности.

– Я знаю, – говорю.

Она опускает глаза к планшету. Стилус снова касается экрана. Разговор окончен.

Я беру кофе и выхожу на веранду, и утренний воздух – холодный, сосновый, с привкусом моря – обжигает лёгкие. Сажусь на починенные мною качели. Они не скрипят. Хоть что-то я могу починить.

II

Днём Лёша объявляет барбекю – «неформальный, разминочный, свадебный ещё впереди». Все выходят на задний двор: длинный стол под навесом, гирлянды, которые Даша развесила утром, колонка с музыкой – что-то ненавязчивое, инди-фолк, гитары и тихий женский голос.

Солнце греет, и впервые за три дня атмосфера по-настоящему расслабленная. Люди пьют, разговаривают, кто-то играет в бадминтон на лужайке. Ника притащила настольную игру и азартно объясняет правила Игорю, который слушает с выражением человека, решающего дифференциальное уравнение. Петя и Маша целуются на скамейке у сосны – не напоказ, а просто так, потому что могут, потому что они вместе, потому что между ними нет пропасти, которую один из них вырыл собственными руками.

Я стою у мангала с Лёшей. Переворачиваю куриные крылья. Пью пиво из бутылки. Делаю вид, что мне нормально.

Мне не нормально.

Потому что Кирилл сидит рядом с Соней – снова, – и они разговаривают, и я слышу обрывки: что-то про иллюстрацию, про стиль, про заказчика, который хочет «больше динамики в композиции». Профессиональный разговор. Коллегиальный. Безобидный.

Но его рука лежит на спинке её стула.

Не на ней – на стуле. Это важное различие. Он не касается её. Он обозначает пространство. Очерчивает территорию – не агрессивно, не собственнически, а мягко, по-мужски, тем языком тела, который женщины читают мгновенно, а мужчины – только если этот жест направлен на их женщину.

Она не была моей женщиной уже три месяца. Но тело – тело не знает. Тело помнит каждое прикосновение, каждый раз, когда моя рука лежала на спинке её стула, и каждый раз, когда она чуть откидывалась назад, и мои пальцы касались её плеча, и она не убирала – просто оставалась, и это ощущение – хлопок между лопатками, волосы на затылке, тепло – было домом.

– Ты сейчас сломаешь ту бутылку, – говорит Лёша негромко.

Я смотрю вниз. Мои пальцы сжимают бутылку так, что костяшки белые. Разжимаю. Делаю глоток. Пиво тёплое и горькое.

– Он кто? – спрашиваю.

– Кирилл? Дизайнер. Иллюстратор. Работает в студии, с которой Соня делает серию. Даша их познакомила, кажется, месяц назад.

– Месяц, – повторяю. Месяц – это ничто. Месяц – это тридцать дней. Мне понадобилось тридцать дней, чтобы понять, что я хочу провести с Соней жизнь. Кому-то другому может понадобиться столько же.

– Они не вместе, – говорит Лёша, читая мои мысли с точностью, которая раздражает. – Насколько я знаю. Но он старается.

– Вижу.

– И ты – тоже старайся. Только в другую сторону. Не конкурируй. Просто – будь. Будь тем Марком, которого она любила.

– Она любила Марка, который смотрел на неё, – говорю я, не отрывая взгляда от мангала. – А я – Марк, который отвернулся. Это разные люди.

– Нет. Это один человек. Ты просто забыл. Вспоминай.

Лёша забирает у меня лопатку, отправляет меня «отдохнуть, ради бога, у тебя лицо как у человека, которого заставили решать интегралы», и я иду к столу, сажусь – не рядом с Соней, не напротив, а по диагонали, на расстоянии, которое позволяет мне видеть её, не таращась.

Часы идут. Солнце катится к закату. Вино льётся. Голоса становятся громче, смех – свободнее. Маша рассказывает историю о том, как они с Петей встречали Новый год в Стамбуле и заблудились в Гранд-базаре, и Петя купил ковёр, который до сих пор не влезает ни в одну комнату. Все смеются. Соня тоже – и в этот раз смех ближе к тому, прежнему, на вдохе.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Не потому что история смешная – хотя она смешная, – а потому что Соня смеётся, и этот звук действует на меня как анестезия: пока он длится – не больно.

Около девяти вечера, когда солнце уже село и гирлянды зажглись, превращая навес в маленькую вселенную из тёплого света, Кирилл встаёт и идёт к колонке. Переключает музыку. Что-то медленное, джазовое – саксофон и фортепиано, и мелодия обволакивает, как дым.

– Дамы и господа, – говорит он с улыбкой, – предсвадебный танцпол объявляется открытым.

Лёша тут же хватает Дашу – кружит её, маленькую, хохочущую, босую на траве. Петя и Маша поднимаются, обнимаются, качаются на месте. Ника тянет своего мужа, который сопротивляется ровно три секунды.

Кирилл поворачивается к Соне. Протягивает руку.

– Потанцуем?

Она смотрит на его руку. Секунда. Две. Потом – берёт.

Они танцуют. Медленно, на расстоянии, но – танцуют. Его рука – на её талии. Её рука – на его плече. Между ними – двадцать сантиметров воздуха, и эти двадцать сантиметров – всё, что отделяет моё прошлое от её будущего.

Я сижу за столом. Бокал в руке. Вокруг – танцующие пары, музыка, свет гирлянд. Апрельская ночь – прохладная, звёздная, пахнущая морем и сосной. Красиво. Так красиво, что хочется разбить что-нибудь.

Не бокал. Не стул. Собственную глупость – ту, трёхлетнюю, закостеневшую, приросшую к костям. Глупость, которая заключалась не в том, что я много работал, – а в том, что я не видел. Не видел, как она одевается на годовщину, а я не прихожу. Не видел, как она ставит два бокала на стол, а второй остаётся полным. Не видел, как она ложится спать одна, пока я двигаю перегородки на экране.

Я не видел – потому что не смотрел.

А теперь – смотрю. И вижу, как другой мужчина кладёт руку на её талию. И каждый миллиметр этого прикосновения – моя вина.

III

Барбекю стихает к одиннадцати. Все расходятся – кто спать, кто догуливать на берег. Лёша и Даша уходят первыми – «нам нужно обсудить логистику на субботу», что, конечно, эвфемизм, но никого это не смущает. Петя с Машей тоже исчезают. Ника с мужем. Игорь с Олей.

Кирилл говорит Соне что-то на прощание – я не слышу, – и уходит к себе. Его комната – на первом этаже, в другом крыле. Далеко. Хорошо.

Я сижу на веранде. Не двигаюсь, не ухожу. Просто сижу – в тишине, которая наступила после музыки и смеха, как наступает утро после грозы. Над заливом – звёзды, мелкие и острые, как битое стекло на чёрном бархате. Воздух остыл, и я чувствую холод, но не иду за курткой. Холод – это хоть что-то, что я чувствую, кроме.

Шаги. Лёгкие. За спиной.

Я не оборачиваюсь. Не нужно.

Соня выходит на веранду с кружкой в руках – чай, судя по запаху. Зелёный, с жасмином. Она останавливается, увидев меня, и на мгновение я вижу в её лице знакомое колебание: уйти или остаться. Два варианта. Полтора метра до двери. Три – до кресла рядом.

Она выбирает кресло.

Садится. Не рядом – через столик. Подтягивает колени к груди, обхватывает кружку двумя руками. Смотрит на залив. Молчит. Я молчу. Мы молчим вместе, и это – первый момент за три дня, когда молчание между нами не враждебное. Не вежливое. Просто – тихое.

Минута. Две. Пять. Ветер шевелит виноградные листья над головой. Где-то далеко – мотор лодки, низкий, урчащий звук, который приходит и уходит.

– Здесь красиво, – говорит она. Негромко, будто себе.

– Да.

Снова тишина. Потом:

– Ты похудел, – говорит она, по-прежнему глядя на воду. Это не вопрос и не забота – просто наблюдение. Как «небо голубое». Как «ветер холодный».

– Возможно.

– Ты не ешь нормально.

– Это вопрос или утверждение?

– Утверждение. Ты всегда забывал есть, когда работал. Я ставила тарелку на твой стол и через час забирала – нетронутую.

Она говорит это ровно, без обвинения. Но каждое слово – маленький камень, и камни складываются в мозаику, и мозаика – портрет человека, который жил рядом и был далеко. Мой портрет.

– Я помню, – говорю я. – Тарелки. Ты ставила суп. Или пасту. Горячее. Я ел его потом – когда остывало. Когда ты уже ложилась спать.

– Я знаю. Я слышала, как ты ешь на кухне в два часа ночи. – Пауза. – Я не спала.

Что-то сжимается в груди. Не спала. Она лежала в темноте и слушала, как я ем остывший суп в два часа ночи, и не выходила, и не говорила, и я не знал, – господи, я не знал, – что она не спит.

– Почему ты не говорила? – спрашиваю. И сам знаю ответ.

– Потому что я устала говорить, – отвечает она просто. – Три года, Марк. Три года я говорила: «Давай поужинаем вместе.» «Давай проведём выходные.» «Давай просто поговорим.» И ты говорил: «Да, конечно. Только закончу вот это.» И «вот это» не заканчивалось никогда. Потому что после одного «вот это» было следующее. И следующее. И я ждала. Ждала, пока ты закончишь. А потом однажды утром проснулась и поняла, что жду уже три года. И что я – устала ждать.

Она говорит это без злости. Без слёз. Без надрыва. Спокойно, тихо, как говорят вещи, которые давно продуманы, прожиты и приняты. И от этого спокойствия – больнее, чем от крика. Крик можно перекрыть. Тишину – нельзя.

– Ты была права, – говорю я.

Она поворачивает голову и смотрит на меня – впервые за три дня по-настоящему, не мельком, не боковым зрением. Смотрит – и в её глазах столько всего, что я не в состоянии разобрать: боль, удивление, усталость, что-то ещё, чему я не знаю названия.

– Ты никогда так не говорил, – говорит она.

– Потому что я был идиотом.

– Это не оправдание.

– Это не оправдание. Это диагноз.

Тишина. Потом – она делает что-то, чего я не ожидаю: чуть выдыхает через нос. Не смех. Тень смеха. Призрак того звука, который когда-то заполнял нашу квартиру, нашу жизнь, наше всё.

– Ты всегда умел это, – говорит она. – Сказать одну фразу – и обезоружить.

– Это не специально.

– Я знаю. В этом и проблема.

Она ставит кружку на столик. Встаёт. Смотрит на меня – сверху вниз, маленькая, рыжая, в огромном свитере и с глазами, в которых – целое море.

– Спокойной ночи, Марк.

– Спокойной ночи, Соня.

Она уходит. Дверь закрывается. Я сижу на веранде и смотрю на звёзды, и звёзды равнодушны, как всё, что красиво и далеко, – и я думаю: она сказала «ты всегда умел это». Не «ты умел». Не прошедшее время. «Умеешь.» Настоящее.

Настоящее – это то, что у нас есть. Прошлое – сломано. Будущее – не обещано. Но настоящее – вот оно: апрельская ночь, запах жасминового чая, звук её шагов на лестнице. И я – здесь. Впервые за три года – целиком здесь.

Поздно. Я знаю, что поздно. Но разве это повод не пытаться?

Я поднимаюсь и иду спать. Сегодня я засыпаю быстрее, чем за последние девяносто два дня.

Мне снится, что мы сидим на этой веранде, и между нами – нет столика.

Четвёртый день. Два до свадьбы. Где-то в воздухе этого дома – между сосновыми стенами, солёным ветром и чужим счастьем – тонкая, едва заметная трещина в бетонной стене, которую Соня выстроила между нами.

Я не буду ломать эту стену. Не имею права. Но если трещина – есть, значит, стена – не вечная. И, может быть, – может быть, – свет проходит.