Текст книги "Я опять (не) хочу тебя (СИ)"

Автор книги: Andy Smith

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

– Я не знаю, – говорит она наконец. Тихо. Хрипло. – Я не знаю, Марк. Это… это не то, что решают за одну ночь. Я… мне нужно время.

– Я подожду, – говорю я. – Сколько нужно.

Она смотрит на воду. Потом – на меня. Потом – снова на воду. И её рука – та самая, маленькая, тёплая, – ложится на камень между нами. Не тянется ко мне. Не приглашает. Просто – ложится. Рядом.

Мы сидим на берегу. Ноги в воде. Тишина. Но эта тишина – не та, что была в квартире, не та, что была в нотариальной конторе, не та, что была в коридоре мимо закрытой двери. Эта тишина – живая. В ней – ветер, и вода, и далёкие огни, и запах сосен, и холод, и тепло, и два человека, которые сидят рядом и молчат, и молчание – это тоже разговор, и на этот раз – оба слышат.

ГЛАВА 6: Я опять хочу тебя

Седьмой день. Воскресенье. Утро отъезда.

Дом просыпается медленно, лениво, как просыпаются дома после больших праздников: с запахом вчерашнего вина, с посудой в раковине, с разбросанными стульями на веранде, с гирляндой, которая ещё горит – бледно, неуверенно – в утреннем свете. Солнце – нежаркое, апрельское, с той прозрачностью, которая бывает только на Карельском перешейке: свет проходит через воздух, как через линзу, и каждый предмет – дерево, камень, трава – становится резче, яснее, реальнее.

Я складываю сумку. Рубашки – мятые, их больше, чем было, потому что Лёша одолжил мне свою «на всякий случай» и забыл попросить обратно. Книга – Кундера, сорок первая страница, я продвинулся на одну за неделю. Галстук – тёмно-синий, завязанный вчера на четвёртую попытку и развязанный после танца. Бритва. Зубная щётка. Всё.

Я спускаюсь. Кухня. Тамара Ивановна – уже там, разумеется, в фартуке, с тестом, с выражением человека, который считает, что если утро начинается без пирогов – утро пропало.

– Марк, садись. Блины. Со сметаной.

– Тамара Ивановна, мне…

– Садись.

Я сажусь. Блины – горячие, тонкие, с кружевными краями. Сметана – домашняя, густая. Я ем – и чувствую вкус. Каждый – отдельно. Масло. Мука. Молоко. Соль. Сладость. Мир – имеет вкус. Впервые за долгое время – имеет.

Лёша и Даша спускаются вместе – сонные, сияющие, с тем выражением, которое бывает у людей в первое утро нового. Лёша – в трениках, Даша – в его рубашке, и они смотрят друг на друга так, что мне хочется и улыбнуться, и отвернуться, потому что это – слишком, это – чужое, это – то, что я когда-то имел и не берёг.

Кирилл уезжает первым. Я стою на крыльце, когда он выходит с рюкзаком – тот же синий рюкзак, с которым приехал. Он ставит его у ступенек, достаёт сигарету, крутит в пальцах, не закуривает.

– Можно? – спрашивает он. Не про сигарету.

Я киваю. Он садится на ступеньку. Я – рядом. Две минуты мы молчим. Он всё крутит сигарету.

– Я не буду делать вид, что мы друзья, – говорит он. – Мы не друзья. Но ты – не тот, кого я ожидал.

– В каком смысле?

– В том смысле, что я ехал сюда с мыслью: ну, посмотрю на бывшего мужа, который её не ценил. – Он усмехается. – А увидел человека, который понял. Поздно – но понял. Это… редкость.

Я молчу. Не знаю, что на это отвечать.

– Она мне нравится, – говорит Кирилл. Прямо. Без игры. – Ты это знаешь. Я это знаю. Она – знает. Но она смотрит на тебя. Не на меня. И я достаточно взрослый, чтобы не стоять там, где меня не выбрали.

Он встаёт. Протягивает руку. Я жму – крепко.

– Удачи, Марк. Серьёзно.

– И тебе, – говорю я. И имею это в виду. По-настоящему.

Он закидывает рюкзак на плечо, идёт к своему синему «Фольксвагену». На бампере – наклейка: «Осторожно, художник». Он садится, заводит мотор. Перед тем как тронуться – поднимает руку. Не мне. Окну второго этажа. Сониному окну. Секунда. Рука опускается. Машина шуршит гравием и уезжает.

Я стою и думаю: в другой истории он был бы правильным выбором. Внимательный, тёплый, настоящий. Человек, который видит чужой талант и не завидует – восхищается. Но это – не другая история. Это – наша.

Антон и Вика уходят тихо, почти незаметно – рюкзаки, кроссовки, короткие объятия. Антон жмёт мне руку – крепко, виновато. Я жму в ответ. Мы не говорим о вазе. Вика кивает. Они идут к станции – рядом, близко, и между ними – та самая тишина, которая шов. Которая крепче.

Остаёмся – я, Соня, Лёша, Даша, Тамара Ивановна. Утро плывёт медленно. Мы убираем – стулья, столы, посуду. Лёша таскает тяжёлое. Даша собирает цветы – увядшие, но всё ещё красивые. Я снимаю гирлянду – аккуратно, лампочку за лампочкой, сматываю провод. Соня моет бокалы – на веранде, в тазу с мыльной водой, и её руки – мокрые, в пене, – двигаются привычно, ритмично, и я смотрю на них украдкой и думаю: эти руки рисуют котов, которые идут куда-то. Людей, которые уходят. Спины.

Может быть – теперь – лица.

* * *

Полдень. Пора ехать. Электричка – через час. Я стою у калитки с сумкой. Дом за спиной – старый, деревянный, с верандой, с яблонями, с запахом сосен и моря. Дом, в котором я провёл неделю. Дом, который – на неделю – стал тем, чем должна быть квартира на Петроградке: местом, где есть люди.

Соня выходит на крыльцо. В куртке, с рюкзаком – она тоже уезжает. На той же электричке. Разумеется.

Мы стоим друг напротив друга. Калитка – между нами. Штакетник, покрашенный в цвет времени.

– Марк, – говорит она. И замолкает. Потом: – Я не готова.

Я киваю.

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь. – Она смотрит на меня – прямо, без брони, без вежливости, без спокойствия, которое она носила как серое пальто. – Я не готова – не потому что не хочу. А потому что… – Она обрывает себя. Отводит взгляд. Возвращает. – Потому что мне страшно. Если я впущу тебя обратно – и ты снова… Я не переживу это во второй раз, Марк. Одного раза – хватило.

– Я подожду, – говорю я. – Сколько нужно.

– А если долго?

– Я подожду.

– А если – никогда?

Пауза. Длинная. Ветер шевелит её волосы. Веснушки. Родинка. Глаза – тёмные, мёдовые, с отблеском чего-то, что я не могу назвать, потому что если назову – оно исчезнет.

– Тогда я буду знать, что пытался, – говорю я. – Что на этот раз – был здесь.

Она смотрит на меня. Долго. Потом – делает то, чего я не ожидал: поднимает руку и касается моего рукава. Правого. Третья пуговица. Та, которая болтается. Трогает её – кончиками пальцев, легко, как трогают что-то хрупкое.

– Пришей, – говорит она.

Убирает руку. Берёт рюкзак. Идёт к калитке. Проходит мимо. Не оглядывается.

Нет. Оглядывается. На секунду. На одну секунду – поворачивает голову и смотрит на меня через плечо. И я вижу – не улыбку, не приглашение, не обещание. Вопрос. Тот же, что на церемонии, что на берегу, что в каждом её «ладно» за три года: а ты – сможешь?

Да. Смогу. На этот раз – смогу.

Мы едем в электричке – в одном вагоне, в разных концах. Она читает. Я смотрю в окно. Петербург приближается: дома растут, деревья редеют, небо сужается. Мы не разговариваем. Не нужно. Всё, что нужно было сказать – сказано. Остальное – время.

На вокзале мы расходимся. Она – к метро. Я – пешком. Она не оглядывается. На этот раз – не оглядывается. И это – нормально. Потому что оглядываться – это про прошлое. А мы – вперёд.

* * *

Квартира на Петроградке. Ключ в замке, привычный поворот, дверь, прихожая. Запах – тот же: дерево, пыль, отсутствие. Но.

Впервые за три месяца тишина не давит. Она – здесь, на месте, никуда не делась, – но она другая. Не пустая. А – ожидающая. Как белый лист. Как незаселённый дом. Как комната, в которой ещё не расставили мебель, но уже решили – где будет кресло, и где – книжный, и где – стол у окна, с видом на яблоню.

Я хожу по комнатам. Кухня – кофемашина, чашка, раковина. Гостиная – диван, книжный до потолка (полный, они нашли, что кончится раньше – книги, не стены). Спальня – кровать, тумбочка, лампа. Её кабинет.

Я останавливаюсь перед дверью. Закрытая. Три месяца – закрытая.

Открываю.

Комната пуста – почти. Стол, лампа с зелёным абажуром (она не забрала), стакан с кистями (пустой – кисти забрала), полка для красок (пустая). Окно – во двор. Яблоня. На яблоне – первые почки. Зелёные, маленькие, живые.

Я стою в пустой комнате и смотрю на яблоню. И думаю: она была права. Здесь – свет. Здесь – вид. Здесь – воздух. Здесь – место для того, кто рисует.

Я ухожу. Закрываю дверь – но не до конца. Оставляю щель. Полоску света.

На кухне – завариваю чай. Не кофе – чай. Что-то простое, зелёное, из пакетика. Сажусь за стол. Пью.

Достаю телефон. Нитку. Иголку – из ящика, где Соня хранила швейный набор (он тоже остался). Снимаю рубашку. Правый рукав. Третья пуговица. Пришиваю. Криво, неровно, с тремя уколами пальца и одним тихим ругательством, – но пришиваю. Держится.

Телефон вибрирует.

Сообщение. От Сони.

«Кафе "Место". Литейный, 32. Завтра в шесть. Если хочешь.»

Я смотрю на экран. Перечитываю. Ещё раз. Ещё.

«Если хочешь.»

Хочу. Без скобок.

«Буду», – пишу я.

Отправляю. Ставлю телефон на стол. Допиваю чай. Смотрю в окно – яблоня, двор, вечернее небо. Кошка на подоконнике первого этажа – рыжая, сонная. Голуби на карнизе.

Завтра.

Эпилог: Скобки

Три месяца спустя.

Я стою перед дверью. Не перед своей – перед её. Третий этаж, дом на Фонтанке, старый фонд, лепнина (она снова выбрала лепнину, и я снова не удивлён). Я звоню в домофон – один раз, коротко, как договаривались. В руке – цветы. Не розы – полевые, купленные у бабушки у метро, завёрнутые в бумагу. Соня не любит розы. Соня любит полевые. Я это знал всегда. Но покупаю – впервые.

Волнуюсь. Как мальчишка. Как идиот. Как человек, который идёт на свидание с женщиной, которую знает семь лет, с которой прожил пять, с которой развёлся, с которой сидел на берегу залива и молчал, и молчание было разговором, и разговор был – наконец – настоящим.

Двенадцать свиданий за три месяца. Не каждый день. Не каждую неделю. Когда она готова – она пишет. Когда я готов – я пишу. Мы не торопимся. Мы не притворяемся, что «всё хорошо» и «как раньше». Не как раньше. Иначе. Новее. Осторожнее. С тем вниманием, которого не было в первый раз, – с вниманием людей, которые знают, как легко сломать, и как трудно – склеить.

Она открывает.

И я – каждый раз – заново вижу её впервые.

Волосы – отросли, чуть длиннее каре, рыжие, с тем завитком у виска. Веснушки – три ноябрьских точки, хотя сейчас июль, и веснушек больше, они рассыпались по носу и скулам, как брызги краски. Родинка над верхней губой. Глаза – тёмные, мёдовые, в вечернем свете – почти янтарные. Серьги – маленькие, серебряные, каплевидные. Раньше она не носила серёг. Теперь – носит. Новое. Незнакомое. То, чего я не знал, – и хочу узнать.

– Привет, – говорит она.

– Привет.

Я протягиваю цветы. Она берёт – обеими руками, подносит к лицу, закрывает глаза. Вдыхает. Открывает.

– Полевые, – говорит она.

– Полевые.

– Ты запомнил.

– Я всё запомнил.

Она смотрит на меня – с тем выражением, которое я учусь читать заново, как учат заново язык, на котором когда-то говорил свободно. Не улыбка. Не грусть. Что-то третье – тёплое, осторожное, настоящее.

– Пойдём? – говорит она.

Мы идём. По Фонтанке, вдоль канала, мимо мостов и фонарей, которые ещё не горят – июль, белые ночи, и свет – везде, мягкий, молочный, петербургский, из тех, что стирают тени и делают мир – нереальным, акварельным, как её рисунки.

Ресторан – маленький, итальянский, на углу. Она выбрала. Столик у окна, свечи, меню на двух языках. Мы садимся. Она заказывает пасту. Я – тоже. Она просит вино – красное, сухое. Я – воду. Она смотрит вопросительно.

– Не хочу, чтобы голова была мутной, – говорю я. – Хочу запомнить всё.

Она щурится. Тот прищур, от которого у неё собираются морщинки у глаз – мелкие, новые, которых не было три года назад. Они ей идут. Всё ей идёт.

Мы разговариваем. Не про прошлое – не сегодня. Про настоящее. Она рассказывает о книге – серия вышла, четыре тома, кот-путешественник, «тираж – небольшой, но Лена Сергеевна говорит, что для первого раза – хороший, и в книжном на Невском видела на полке, и чуть не заплакала прямо в магазине, представляешь?» Её руки – в движении, она рисует в воздухе обложки, развороты, тот самый четвёртый – мрачный, с тенями, с тишиной, который она отстояла. «И пятый – со светом. И контраст работает, Марк. Работает!» Её глаза горят. Она – живая. Вся – целиком – живая.

Я рассказываю о бюро. О проекте на Крестовском – закончен, построен, заехали первые жильцы. О новом проекте – культурный центр на Ваське, реконструкция старого завода, «заказчик хочет сохранить кирпичную кладку и добавить свет – верхний, через фонари в крыше, как в оранжерее». Она слушает – внимательно, наклонив голову, тем жестом, который я помню, который знаю, который – мой. Не мой. Её. Но – для меня.

– Звучит красиво, – говорит она. – Свет через фонари. Я бы хотела увидеть.

– Я покажу. Когда построим.

– Когда?

– Через год. Может, полтора.

– Через полтора года, – повторяет она. И в этом повторении – вопрос. Тихий. Осторожный. «Через полтора года» – это про здание. И про нас. Будем ли мы – через полтора года? Будет ли – «мы»?

Я не отвечаю на вопрос, которого она не задала. Не потому что боюсь – потому что научился: не торопить. Не «потом». Не «завтра». Сейчас – но в её темпе. В её ритме. По её дорожке.

После ужина – прогулка. Набережная. Белые ночи. Мосты. Вода – в Неве, в канале, в лужах от недавнего дождя, который прошёл, пока мы ели, и оставил после себя – мокрые тротуары и запах, который бывает только в Петербурге после дождя: камень, зелень, река, история.

Мы идём рядом. Не за руку – рядом. Наши плечи иногда касаются – случайно, при шаге, при повороте. Она не отстраняется. Я – не придвигаюсь.

Она рассказывает – про соседку, которая подарила ей кактус «для уюта», и кактус оказался «самым неуютным предметом в квартире, он стоит на подоконнике и смотрит на меня с укоризной, как бабушка». Я смеюсь. Она – тоже. И её смех – тот, прежний: на вдохе, тот звук, от которого хочется смеяться следом.

– Я начала рисовать новую серию, – говорит она. Тише. Серьёзнее. – Не про кота. Про… – Пауза. – Про девочку, которая строит дом. Из бумаги. Маленький, бумажный дом. И каждую главу – достраивает комнату. И в каждой комнате – кто-то живёт. И в последней главе – она входит в дом сама. И остаётся.

Я молчу. Слушаю.

– Лена Сергеевна говорит, что это «слишком метафорично для детей». А я говорю, что дети понимают метафоры лучше взрослых. Дети знают, что бумажный дом – это не дом. Но всё равно хотят в нём жить.

– Красиво, – говорю я. И имею это в виду.

Она смотрит на меня. В её глазах – вопрос. Тот самый. Тот же.

– Марк.

– Да.

– Ты пришил пуговицу.

Я смотрю на свой рукав. Правый. Третья пуговица. Пришитая – криво, неровно, но крепко. Держится три месяца.

– Пришил.

– Криво.

– Криво.

Она протягивает руку. Касается пуговицы. Кончиками пальцев. Легко. Как тогда, у калитки. И не убирает руку.

Мы стоим на набережной. Белые ночи. Вода. Мосты. Город – вокруг, огромный, равнодушный, прекрасный. И мы – посреди него, два человека, которые когда-то были вместе, потом были отдельно, и теперь – ни то ни другое. Что-то третье. Новое. Без названия.

– Я провожу тебя, – говорю я.

Мы идём обратно. К её дому на Фонтанке. Третий этаж, лепнина, дверь. Она достаёт ключ. Поворачивается ко мне.

– Спасибо, – говорит она. – За вечер. За цветы. За… – Она не договаривает. Но я слышу окончание. «За то, что пришёл. За то, что ждал. За то, что – здесь».

– Завтра? – говорит она.

Одно слово. Вопрос. Приглашение. Обещание. Всё – в одном слове.

– Завтра, – говорю я.

Она кивает. Открывает дверь. Заходит. И – на пороге – оборачивается. Смотрит на меня через плечо. Секунду. Две. И – улыбается. Не широко, не ярко. Уголком рта. Тем движением, которое я знаю наизусть.

Дверь закрывается.

Я стою в подъезде. Запах – старый фонд, камень, время. За дверью – шаги. Лёгкие. Удаляющиеся. Потом – тишина.

Я выхожу на улицу. Фонтанка. Вечер. Свет – белый, молочный, бесконечный. Петербург – город, который не спит в июле, как не спит человек, которому есть о чём думать.

Я иду домой. Пешком. По набережной, через мосты, мимо фонарей и воды. Иду и думаю.

Не о прошлом. Не о нотариальной конторе. Не о сером пальто, не о пустом контейнере, не о закрытой двери, не о тарелке, которую я не ел. Не о том, что было. О том, что – может быть.

Завтра я приду к ней. Позвоню в домофон. Она откроет. И я – снова – увижу её впервые. Веснушки. Родинку. Серьги, которых раньше не было. Завиток у виска. Глаза – тёмные, мёдовые. И в этих глазах – не прощение, не забвение, не «как раньше». В этих глазах – «давай попробуем». Осторожно. Медленно. По-настоящему. Как два человека, которые встретились впервые. И знают, что это – ложь. И знают, что эта ложь – лучше любой правды. Потому что правда – в том, что мы были. А ложь – в том, что мы можем начать заново. И мы выбираем ложь. Оба. Сознательно. С открытыми глазами.

Я прихожу домой. Квартира на Петроградке. Ключ, дверь, прихожая. Крючок в ванной – пустой. Её кабинет – дверь приоткрыта, полоска света из окна, яблоня во дворе – в полном цвету, июль, белые цветы, и от этого двор пахнет так, как должна пахнуть жизнь, – сладко, терпко, обещающе.

Я стою у окна. Чашка чая в руке. Синяя чашка – та, с кривым нарисованным котом. Я достал её с верхней полки. Из-за других чашек. Пью из неё. Кот – кривой, смешной, с одним глазом больше другого – смотрит на меня с боку чашки. Смотрит – и не осуждает.

Телефон на столе. Экран тёмный. Я смотрю на него – и не проверяю. Не жду сообщения. Не считаю минуты. Я знаю, что завтра будет завтра. Что она будет – там. Что я буду – здесь. И что между «здесь» и «там» – расстояние, которое мы оба согласились пройти. Не бегом. Не ползком. Шагом. Обычным человеческим шагом, каждый из которых – выбор.

Я опять хочу тебя.

Без скобок.

И где-то на Фонтанке – я знаю, я чувствую – она тоже не спит. И тоже – улыбается.