Текст книги "Беглец (СИ)"

Автор книги: Алгебра Слова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Как ты влияешь на Ребенка?

– Уже никак. Он сам. Бесчувственный Ребенок подобен мертвому. Его поле было спокойно и не образовывало эгрегоров. И никто на него влиять не мог. Но я вселился в него.

– Бесчувственный, – зацепился за слово Первый. – Послушай, что если мы есть чувства людей, материализовавшиеся в самостоятельные существа? Все сходится. А потом уже мы управляем людьми. Они, впадая в чувство, точнее, находясь под влиянием чувств и эмоций, перестают владеть собой.

– И что? – Второго совершенно не беспокоило, кто кем является. Его беспокоила призрачная идея: уничтожив Мику, стать великим.

– Как ты влиял на Ребенка? – повторил свой вопрос Первый.

– Да я сам в него влился частично. Я сейчас наполовину здесь, а наполовину в нем. Я тоже все чувствую, что чувствует Ребенок. Практически я наполовину в нем живу.

– И… Как это?

– Плохо, – сознался Второй. – Энергия уходит, а меня разрывает на части. Меня словно засасывает в Ребенка. И быстро надо все делать. В него, сюда, в него, сюда… Я не могу быть разумным в двух местах одновременно. С энергией не проблема, а сознание так не делится.

– Эх… Эх… – Первый упал духом. – Может, назад? Выйди из него?

– Нет. Пока я этих двоих не убью, не выйду. Зайду наоборот полностью, и задушу эту парочку своими руками. Пусть я ликвидируюсь, зато и Мики не будет. Еще будете помнить меня, что я спас всех эгрегоров от верной гибели.

Второй тактично умолчал, что не просто и не частично спустился в Ребенка, а ему пришлось прожить всю жизнь Ребенка. Подходящий момент нашелся во время воспаления легких в младенчестве. Но Второй совершил небольшой просчет. Сам Ребенок не успел покинуть тело окончательно. Поэтому в теле пришлось уживаться двум личностям, что было плохо как для человека, так и для эгрегора.

Но именно Второй не дал Ребенку убить себя в день смерти родителей.

Обо всем этом Второй не стал рассказывать Первому, считая, что данные знания, равно как и их обдумывание, принесут Первому ненужную тревогу и никогда не пригодятся.

* * *

Ребенок встретил Ее, когда Она выходила с работы.

– Привет! – как ни в чем не бывало, сказал Ребенок и протянул ей букет роз.

Она в ужасе шарахнулась от него, чуть не оступившись. Толик стоял на проходных и наблюдал за Ней.

– Что ты? – Ребенок поддержал Ее за локоть.

– Не прикасайся ко мне!!! – Она выдернула руку и отбежала назад к проходным.

– Что случилось?

– Не подходи ко мне, тварь!!! – закричала Она.

– Ты кто такой? Чего тебе от нее надо? – не выдержал Толик, загородив Ее.

– Не вмешивайся, – ответил Ребенок, намереваясь пройти мимо Толика к Ней.

Но Толик преградил ему дорогу:

– Иди, парень! Видишь, девушке твои цветы не нужны.

– Я сказал, не вмешивайся! – огрызнулся Ребенок.

Толик схватил его за лацканы кожаной куртки:

– Что ты сказал?

Ребенок пытался вырваться, но Толик моментально притянул его к себе и сильно отбросил в сторону. Ребенок не удержался на ногах и, запнувшись о бордюр, неловко упал, выронив букет.

Она потянула Толика за рукав, пробормотав:

– Не связывайся с ним. Проводи меня?

Они пошли к автобусной остановке, а Ребенок, поднявшись, с ненавистью смотрел им вслед, тяжело дыша.

– Тебя до дома проводить? – уточнил Толик, когда они скрылись за поворотом.

– Не, – рассеянно думая о своем. – До остановки.

– А кто это был?

– Не знаю. Я его не знаю. Какой-то ненормальный.

– Ты назвала его тварью, – засомневался Толик. – Он тебя чем-то обидел?

– Вон мой автобус. Иди домой. Никто меня не обижал! – рассердилась Она.

Семеныч ни разу не позвонил Ей за день и не написал ни одного сообщения. После обеда Она набирала его номер раз в полчаса, но его телефон был выключен. Соответственно, к вечеру от волнения Она стала срываться на ком попало, и думать больше ни о чем не могла. Когда автобус закрыл двери, Она забыла и о Ребенке. Ее беспокоил выключенный телефон Семеныча. В любой ссоре Она могла позвонить, когда Ей вздумается, и Семеныч отвечал на звонок всегда. Но утром они расстались на удивление мирно.

«Только бы ничего не случилось!» – беспрерывно бормотала Она про себя как заклинание.

Вышла из автобуса на центральной площади и направилась к зданию офиса Семеныча, рассчитывая на то, что его машина на офисной парковке, и Семеныча можно будет дождаться. Но автомобиля Семеныча на парковке не оказалось. Она обошла здание вокруг и побрела домой пешком. Город уже превратился в одну большую пробку, поэтому Она решила, что Ей будет лучше идти, чем находиться в медленно ползущем транспорте.

Весна уже вступила в свои права окончательно: деревья накинули лиственные шали, земля расстилала нежнейший травяной ковер…

Звук сообщения.

Она судорожно вытащила телефон. Незнакомый номер.

«Надо поговорить. По-хорошему. Рядом с тобой серьезная опасность», – интуитивно Она поняла, что это пишет Ребенок.

«Какая опасность? Ты, что ли? Пошел на…».

«Мальчика ты уже крупно подставила».

«Какого мальчика?» – Она с ужасом подумала о сыне.

«Который сегодня провожал себя».

Она сжала телефон в руке и, оглядываясь по сторонам, стремительно пошла в сторону дома.

«Чего, себя? Опечатался. Толик меня, а не себя провожал. Чем я его подставила?»

* * *

Семеныч сидел в автомобиле на стоянке около своего дома. Не замечал, как идет время, как по тротуару торопятся домой люди, как загораются окна домов, как рядом паркуются другие машины.

«Когда мы расходились по утрам, мне становилось плохо. Точно похмелье. Только голова не болит, а пытается взорваться изнутри. На работу она иногда не разрешала подвезти, мотивируя тем, что я опоздаю на свою из-за пробок, а потом сама же упрекала, что я не по-джентельменски себя веду», – пытался он что-то сопоставить.

Вспоминал, как после встреч он маялся на работе и писал Ей сообщения. Если Она отвечала ему хорошо, состояние его не сразу, но постепенно приходило в норму, и Семеныч был очень благодарен Ей. Отвечая ему хорошо, Она будто спасала его от смерти. Но если Она, с присущей Ей чудовищной прямотой, отвечала «плохо», упрекая по ничтожному поводу, Семенычу становилось хуже некуда. Он практически не мог работать. Смотрел и не видел. Слушал и не слышал. Семеныч подозревал, вернее, был почти уверен, что Она это делала специально, прекрасно зная, что делает. Но зачем Она это делает, он не понимал.

Раньше ему казалось, что он кого-то любил, но сейчас обнаружилось, что такого сильного чувства, которое Семеныч испытывал к Ней, он не испытывал никогда.

При этом Семеныч Ей не верил вообще. В принципе не верил. Он не верил в то, что Она его любит. Семеныч не считал, что все, что Она ему говорила, являлось ложью. Что-то, может быть, и было правдой. Но это «что-то» было совсем незначительным, пренебрежимо малым, по отношению ко всему остальному. Семеныч понимал странность таких отношений, но ничего не мог с собой поделать. Семеныч очень любил Ее. Несмотря на то, что не верил.

«Каждому по вере его» – понравившееся ему изречение, которое раньше Семеныч часто цитировал по поводу и без повода. Эта фраза подходила к его внутренней философии. До встречи с Ней. А теперь его жизненная философия рушилась. Размывалась во времени. Как песочный замок, построенный детскими руками на берегу моря, размывается набегающими волнами. «Каждому по вере его» означало, что то, во что веришь, реализуется. И чем сильнее веришь, тем вероятнее реализация. Но Семеныч не верил Ей. Не верил. И при этом любил все сильнее и сильнее. Если бы неверие Семеныча соответствовало смыслу этого изречения, то Ее не оказалось бы в его жизни. Но Она была. И становилась все больше и больше, иногда вообще все собой затмевая. Этого Семеныч не мог объяснить себе и списать на обычное влечение мужчины к женщине.

«Бред какой-то, – часто думалось Семенычу. – Подумаешь, красивая девушка, молодая женщина. Что в ней такого, что заставляет сходить с ума? Ничего? Или все? Все или ничего? А это разве не одно и то же?» – мысли Семеныча путались, настроение падало. Чем сильнее падало, тем менее он хотел с Ней встречаться, чтобы не испытавать это «похмелье» после встреч, и тем больше думал о Ней. Эти мысли эти не давали ему покоя, но ни к чему не приводили. Он просто думал о Ней и ничего не соображал.

Но, когда они встречались, мысли Семеныча почти полностью исчезали. Он целовал Ее, и боль отступала. Он дышал Ее дыханием, и ему становилось спокойно. Он смотрел в Ее глаза и видел вечность.

Ему иногда казалось, что Она удивляется, почему он так на Нее смотрит, но не спрашивает, потому что не хочет от него получить ответ. Семеныч посчитал, что тогда и Ей самой пришлось бы рассказать о своем отношении к нему. А в такие минуты, наверное, Ей не хотелось говорить неправду. Все Ее попытки объяснить свое отношение к нему, Семеныч не принимал. Он знал, что восторженные слова Ее в его отношении не могут быть правдивыми. Семеныч подсознательно ощущал Ее неискренность. Но какая правда скрывалась за этой ложью, он понять не мог.

– Кто ты? – неоднократно спрашивал у Нее Семеныч, но Она не отвечала или «уходила» от ответа, очаровательно придумывая какую-нибудь шутку.

«А человек ли она вообще?» – нередко приходила к Семенычу беспокойная мысль…

«Все она врала. Ей было интересно уничтожить меня. Из любопытства. Все эти нереальные события начали происходить только после встреч с ней. Я, как наркоман, жил все это время. То нереальный бред наяву, то нечеловеческие ломки. Это не Ребенок – бес, а она. А теперь, добив меня, она найдет себе другую жертву, – Семеныч включил телефон. Посыпались сообщения о Ее непринятых вызовах. – Что еще ты от меня хочешь?»

«Я не хочу тебя больше ни видеть, ни слышать, ни знать», – набрал Семеныч сообщение и отправил.

– С меня хватит, – он вышел из машины.

* * *

Она шла по центральной улице, сжимая телефон в руке. Беспокоилась о молчании Семеныча и тревожилась о появлении Ребенка.

«Еще и номер моего телефона откуда-то узнал! Он следит за нами. Никакая это не галлюцинация!»

Звук сообщения заставил Ее остановиться.

«Я не хочу тебя больше ни видеть, ни слышать, ни знать».

Это было похоже на закрывающуюся крышку гроба. Она прочитала сообщение и выронила телефон из рук, словно обожглась о раскаленное железо. Тупо смотрела на дисплей, который погас через полминуты. Она не могла сдвинуться с места.

– Девушка, у вас телефон звонит, – проходящий мимо старик показал тростью на разрывающийся аппарат под Ее ногами.

– Да, – подняла Она телефон с земли. – Маш, давай завтра поговорим. Мне сейчас ни до кого.

– Толик! – всхлипывала Маша в трубку. – На него наехала машина!

– Что?!

– Его сбила машина полчаса назад. Черная ауди. И уехала. Никто в шоке и номеров не запомнил.

– И что?! – Она сообразила, что черная ауди могла принадлежать Ребенку.

– Перелом ребер и еще что-то, – прерывисто говорила Маша. – Он в порядке, сам позвонил и сказал, что все почти нормально, но он долго проваляется в больнице.

«Семеныч! – взмолилась Она. – Что же это происходит?!»

Она дрожащими пальцами набрала номер Толика.

– Я знаю, кто тебя сбил! – выпалила Она.

– Я тоже знаю. Я видел его, – прохрипел Толик. – Не вздумай об этом говорить. Мне кажется, будет хуже. А сейчас он поставил меня на место за то, что я его ударил.

– Как ты себя чувствуешь?

– Ничего. Терпимо. Жить буду. Ты… Ты поберегись этого парня. Не знаю, что у вас произошло.

– Ничего у нас не произошло.

– Не хочешь говорить, не надо. А о том, кто на меня наехал – никому не рассказывай.

– Но почему? Я знаю, где он живет. Его посадят! – и тут же Она вспомнила, как исчезал Ребенок, уносимый в окно ураганным порывом ветра и исчезаемый в воронке искрящегося света.

«Так он и из тюрьмы выберется», – подумала Она.

– Не надо, я прошу. Я не хочу связываться с этим ненормальным парнем. Слава богу, я жив. Я видел его глаза. Это безумец. Обещай.

– Хорошо, – согласилась Она. – Зайду завтра к тебе. Тебя в хирургию положили?

– Не. Не надо, – стал заикаться Толик. – Я не трус, конечно. Ты извини, но я больше не хочу, чтобы этот парень видел меня рядом с тобой. Откуда я знаю, что у него на уме? Ревность, безумие. В общем, мы коллеги и точка. Пойми меня правильно.

– Я поняла. Прости меня, это все из-за меня. Извини.

– Все нормально. Ты мне не звони больше. Я через Машу все передам.

– Ладно, ладно. Не волнуйся. Выздоравливай.

Руки Ее тряслись. Она еще раз перечитала сообщение от Семеныча. Теперь обнаружилась некоторая связь.

«Телефон был отключен целый день. По электронке не отвечал. Может, Ребенок и его припугнул чем-то? И Семеныч также не хочет быть в близости со мной, когда за мной охотится маньяк? Ребенок и в те два дня ко мне подступался, а не к Семенычу. Но нет! Семеныч не такой! Он не может бросить меня, чтобы сохранить себя. Семеныч не боится Ребенка. Он, скорее, его убьет, чем позволит себя напугать. Хотя… Хотя, если Ребенок пригрозил спокойствием семьи Семеныча? Да нет! Тогда Семеныч его точно бы задушил на месте, – Она не знала о чем и думать. – Пусть все утрясется. Сообщение пришло от Семеныча, значит, с ним ничего не случилось».

«Ты по-прежнему не хочешь поговорить?» – сообщение от Ребенка.

«Что ты хочешь?».

«Просто поговорить».

«Нет».

«А так?»

Следующее сообщение от Ребенка было мультимедийным. На нечетком изображении Она рассмотрела Семеныча со спины. Он стоял без рубашки. Рядом виднелся его брошенный пиджак и рубашка. Справа – женщина с глубоким декольте на пышной груди округлившимися глазами заворожено смотрит на Семеныча. Фотография явно не была двусмысленной.

Она остановилась. Вздохнула. Мысли все вылетели.

Семеныча Она ревновала. Наверное, впервые вкусив это чувство только с ним. Она ревновала его к прошлому, настоящему, будущему, к женщинам, работе, и даже к его мыслям. Бороться с этим оказалось бесполезным занятием, и честно сознаваясь в этом Семенычу, Она успокаивалась, когда он Ее заверял в том, что нет ни единой причины, ни единого повода для ревности, что он всецело поглощен Ею и принадлежит Ей с того самого первого взгляда на перекрестке.

«Что это такое?», – дрожащими пальцами Она пыталась напечатать сообщение, не попадая от волнения на нужные буквы.

«Его обеденный перерыв сегодня. Вверху дата и время. Данные с камеры внутреннего наблюдения».

– Я на улице… – перезвонила Она. – Тут кофейня рядом.

– Сейчас подъеду, – ответил Ребенок.

«Сегодня. Сегодня. Не месяц назад, не два. Не в ссоре. А сегодня, – отстукивало Ее сердце. – Может, он так расстается с женщинами? Подобными сообщениями?»

* * *

– Прекрати, – взывал ко Второму Первый.

– Это не я! – торжественно объявил Второй. – Это Ребенок сам.

– И ты в нем… – горестно заметил Первый. – Зачем такие меры? Зачем так? Неужели нельзя существовать спокойно?

– Нельзя, – удовлетворенно расслабился Второй. – Еще раз повторяю, если мы не уничтожим Мику, он уничтожит всех нас. Поглотит. Я спасаю эгрегоров.

Первый смутился, пробуя размотать очередной клубок противоречий: Мика не причиняет никому вреда, но растет, а для роста он, несомненно, берет энергию из мира эгрегоров, который становится меньше – конец очевиден.

– Ты помнишь об уговоре? – спросил Второй. – Мы обещали помочь друг другу в случае опасности.

– Угу, – сник Первый. Он видел, что Второго иссушает ненависть и злость. Как отдать часть своей энергии – Первый не представлял, а это значило, что им придется соединиться, образовав нового эгрегора. То есть – убить себя.

– Да ты не рефлексируй! – обнадежил его Второй. – Я еще в нормальном состоянии. Просто уточнил, могу ли я на тебя рассчитывать.

– Да, – выдохнул Первый.

* * *

Семеныч не стал ужинать. Злость душила его. Он не находил себе места, сначала метался по комнатам, потом вышел на балкон курить, потом вернулся, потом…

Потом злость исчезла, и появился страх. Страх, что все закончилось. Страх, что они больше не увидятся. Страх того, что он Ее потерял.

Семеныч попробовал вернуть злость, потому что злость и страх не совместимы. Он пытался внушить себе: «Ну и ладно! Подумаешь! И так, что-то очень все сильно, и долго, и мучительно. Все как-то не правильно».

Он почти убедил себя в этом. Страх пропал, но злость не вернулась.

Пришла тоска. Такая тоска, какую еще никогда раньше он не испытывал. Такая тоска, против которой Семеныч уже ничего не мог сделать. Он бессильно опустился на диван лицом вниз, подложил кулак под грудь, словно пытаясь заткнуть дыру в сердце.

* * *

Ребенок подошел, когда Она уже выбрала столик и заказала кофе. Жестом он попросил у официантки вазу, потому что опять пришел с цветами. Букет на этот раз был вдвое больше.

Она настороженно взглянула на Ребенка. Даже не успела среагировать на то, что он неожиданно наклонился над Ней и коснулся Ее щеки в мимолетном поцелуе. Ей казалось нереальным, что перед Ней спокойно усаживается человек, который пытался два раза напасть на Нее, который час назад сбил ни в чем неповинного парня.

«А если он сейчас кинется на меня? Или пойдет провожать, или не пойдет, потому что я не разрешу, а выследит и… Откуда у него фотография Семеныча? Помнит ли он, что я в него стреляла, или его уже унесло в тот момент? Может, все это был сон? Галлюцинация, как предположил тогда Семеныч? – Она судорожно сжимала новенькую сумку, которую взяла в дорогом бутике. Под тисненой лакированной кожей ощупывался пистолет. И это опровергало все Ее надежды на нереальность недавних дней.

– Это зачем? – справившись с внешним волнением, вяло спросила Она, кивнув на цветы. Но сердце Ее учащенно билось.

– В качестве извинения, – непринужденно бросил Ребенок, стараясь изобразить на лице подобие улыбки. Его взгляды были на Нее мимолетны, но полны жгучей ненависти к Ней. Ребенок пытался взять себя в руки, чтобы начать разговор, но ярость и желание мести выражались и в дрожащих руках, и в перекатывающихся желваках…

Они оба не замечали, что идет время, давно остыл кофе, а они не могут связать двух слов.

– Зачем ты сбил Толика? – не выдержала Она и тут же осеклась.

Ребенок шумно выдохнул, ноздри его расширились.

«Что я несу? – не на шутку перепугалась Она. – Теперь он…»

– Что?! – вздрогнул Ребенок. – Кого сбил?

– Парня с моей работы, – пролепетала Она.

– Я? Ты в своем уме? – Ребенок пришел в искреннее замешательство.

Смутилась и Она оттого, что он так нагло отрицает свое преступление.

– Я, – наконец начал Ребенок. – Позвал поговорить тебя о Семеныче.

И тут Ей удалось поймать его взгляд. На какое-то время Ребенок оказался прикованным. Он не мог отвести глаза, точно Она вонзила в них острые спицы, и любое его малейшее движение приведет к безвозвратной потере зрения. Ребенок чувствовал, как Она вскрывает его душу и бесцеремонно все там разглядывает. Как карты, Она перебирала внутри него несчастное детство, брезгливость своего существования и последующее равнодушие, ожесточение, враждебность, злобу, лицемерие, зависть.

Ему на мгновение стало страшно.

И в тоже мгновение страх пропал у Нее.

«Боже, да он оборотень! Маньяк! Конечно же, он все будет отрицать. Что не пытался сбить на машине меня, что наехал на Толика, и что, в конце концов, хотел напасть на меня, – Она с недоумением теперь смотрела на Ребенка. – И что он может сейчас сделать? Улететь в окно? Разорваться, как сгоревшая лампочка? Это как вообще? Передо мной сейчас сидит тот, кого забирал воздух и свет?! Что же происходит вокруг меня?»

Несколько томительных секунд напряжения перетекали в агрессивное состояние Ребенка. Он больше не мог выдерживать Ее ровный взгляд. Его ненависть умножалась, и Ребенок уже готов был, не отводя глаз, кинуться на Нее.

Она вовремя опустила глаза.

– Кофе остыл.

– Я закажу еще, – откашлявшись, сказал Ребенок. Он растерянно огляделся вокруг, будто сам не понял, как здесь оказался.

Она с настороженным любопытством наблюдала за ним.

Когда принесли кофе, глаза Ребенка снова загорелись безумием:

– Я вот о чем хотел поговорить.

– О Семеныче, – напомнила Она.

– Да, – Ребенок достал телефон, и развернул к Ней экраном. – Вот, посмотри.

Она взглянула на фотографии. Вспыхнула и потянулась к чашке кофе.

– Тебе чего от нас надо? Говори прямо.

«Уничтожить», – чуть было не вырвалось у Ребенка, но он вовремя спохватился.

– Тебя разве нисколько не задевает, что Семеныч встречается не только с тобой?

– А это не твое дело.

– Не хочется ему отомстить? За его притворство. Ведь он наверняка уверяет тебя в своей любви. И не только тебя. Посмотри, – Ребенок вновь выставил Ей экран своего мобильного телефона.

– Мне не хочется, – Она спокойно пила кофе. Ей вдруг стало казаться, что перед Ней не один, а два Ребенка. Первый – растерянный, беспомощный. Второй – жестокий, враждебный, одержимый. Она перегнулась через стол: – Ты следишь за нами? Что тебе от нас надо?

– Заказали вас! – в отчаянии вырвалось у «первого» Ребенка. А «второй» тут же зашипел: – Ты будешь делать то, что я скажу.

– А если не буду? – поинтересовалась Она.

– Заставят. Как меня, – почти прошептал «первый». – Сведут с ума.

– Меня это не пугает, – Она встала из-за столика.

– Сведут с ума его, – пошел на хитрость «второй».

– После этих фотографий меня это тоже больше не волнует, – Она встала из-за стола.

* * *

Она толком не воспринимала, что говорил Ребенок. Выйдя из кафе, Она достала телефон и опять стала разглядывать снимок, присланный Ребенком: раздетый Семеныч стоит перед другой женщиной. Нечеткий снимок говорил сам за себя – Семеныч встречается не только с Ней. Данный факт не удивил и не поразил Ее, но пронзил все Ее нутро болью от раскаленного металла, который, застынув, останется безжизненной твердой массой, внутри которой окажется Она.

Перечитала сообщение от Семеныча.

«Может, он что-то узнал? Но что? Я ничего и не скрывала от него. Он, единственный, которому я рассказывала все, и единственный, кто никогда не порицал меня, продолжая любить. Любить?! Да ему просто наплевать на меня было, и в обед он таскался к кому-то еще! В обед того дня, когда утром еще целовал меня и заглядывал в глаза».

– И все же, что нужно Ребенку и кто он? – спросила Она сама себя, поворачивая на свою улицу. – Да наплевать! И на Ребенка, которого я больше не боюсь. И на Семеныча, которого… Которого я люблю…

«А глаза у Ребенка не такие и мертвые», – безучастно отметила Она про себя, подходя к дому.

В сумке снова пропиликало сообщение. Екнуло сердце, словно чувствуя отправителя. Она медленно достала телефон, ожидая хотя бы вопросительного: «Мир?».

Но запоздавшее автоматическое сообщение только констатировало, что: «Абонент снова в сети…»

Многоэтажки подпирали темное небо и заманчиво зажигались окнами за уютными шторами, которые придавали каждому окошку неповторимые оттенки теплых и холодных цветов. А за ними, как звезды, выделялись бликами люстры. Все стало пустотелым, будто все вокруг – лишь картонка с привычным изображением пространства, единственная иллюзия защиты. Толкни ее – и бездонная пропасть засосет тебя.

Пока Она считала ступени в темном подъезде, в голове также стучали, как Ее шаги, написанные Семенычем строки песни:

 
«Выходит, я пришел к себе домой?
Мне здесь известно все до волоска.
В багровых окнах новый день встречается с ночною мглой,
…А на душе тоска».
 

Открыла ключами дверь, присела в коридоре, зажав голову руками, словно хотела сдавить ее, как в тисках. Подбежал сынишка и крепко обнял Ее маленькими ручонками. Он был уже в пижаме, от него пахло молоком и тем, чем пахнут все дети. Она скинула обувь, подхватила мальчишку на руки и отнесла в детскую.

– Как я соскучилась! – пробормотала Она. – Несомненно у меня было на пару дней больше, чем у тебя. Конечно, можно было бы предположить, что это сон, нереальный мираж, но сумка, наушники и писто…

– Сказку! – потребовало детское засыпание.

– Сейчас, – улыбнулась Она, подтыкая под сына одеяло. – Не знаю, откуда я эту историю взяла. Мне кажется, я ее помню, точно это происходило со мной, но очень давно. Я была тогда чуть постарше тебя. Закрывай глазки и слушай. Сказка о волшебном фонарике.

…Сын уже крепко спал. А Она вспомнила другие сказки, которые Семеныч нашептывал Ей ночами. Вспоминала, как они ездили за город: сыпался с неба снег сухой крупой, они поужинали в ресторане и вышли на крыльцо. Семеныч стоял на ступеньку ниже и что-то увлеченно Ей рассказывал. Она не слышала его слов. Она просто смотрела на него. Возможно, в тот момент Ее любовь окончательно утвердила свое присутствие в Ее сердце.

Она обреченно вздохнула и подумала: «Казалось, что когда Семеныч уйдет, уйдет мир и придет смерть. Но мир почему-то остался, а смерть не пришла. И я даже не понимаю, что произошло. Зато прекрасно теперь знаю, чем он занимается в обеденный перерыв. Да, неземная любовь. Подземная, какая-то. Адская».

Она прошла в спальню. Муж оторвался от телевизора на мгновение, метнув на Нее сердитый взгляд.

– Не сегодня. Все претензии – завтра. Я очень устала, – сказала Она ему.

– Сегодня и сейчас, – он откинул одеяло и встал с кровати. – Ни в какую больницу ты не ходишь. Хватит меня разводить. Я муж тебе, в конце-то концов.

Она попятилась к двери. Он пошел на Нее.

– Я закричу.

– Детей напугать хочешь? Валяй, ори.

– Я не хочу тебя, – испугалась Она, глядя на его голое тело. – Я не могу! Не сегодня…

– Меня это уже не волнует.

* * *

Семеныч поднялся с дивана.

– Ты куда? – спросила его жена.

– Айпад в машине оставил.

– Откуда у тебя новая рубашка?

– Вчера заляпал соком на банкете старую. Пришлось срочно другую купить. Важная встреча была.

– Командировки твои, – проворчала жена, переключая телевизор на другой канал. – Скоро ночью начнут с постели дергать. Будто ты не директор, а незаменимый хирург.

– Работа такая, – пробормотал Семеныч из коридора.

Во дворе Семеныч увидел Ребенка, шедшего от угла дома. От неожиданности Семеныч остановился.

– Привет! – махнул Ребенок рукой, сворачивая к своему подъезду. – Резина нормальная? Я тороплюсь. Представляешь, соседей залил. Неужели, я мог забыть закрыть краны с утра? Или краны сорвало? Не было сегодня перебоев с водой?

– Нет.

Но Ребенок его уже не слышал, бегом вскакивая по ступенькам в свой подъезд. Семенычу хотелось догнать его, но он не смог сделать и шага.

«Как будто не он вчера со мной дрался в гостиничном коридоре, – Семеныч поразился тому, как приветливо и буднично поздоровался Ребенок. – Перебои были не только с водой, но и с людьми. С любовью тоже перебой случился».

Семеныч плюнул и повернул к стоянке.

«Черт знает, что такое», – констатировал он свои ощущения.

* * *

Она выскочила из спальни.

Муж впопыхах натянул штаны и бросился за Ней.

– Не подходи, – Она стояла в коридоре и держала в руках пистолет, направленный на мужа.

– Спокойно, – растопырил он поднятые ладони. – Откуда это у тебя?

– Не подходи, – повторила Она.

– Я не подхожу. Видишь, я стою на месте.

– Иди спать, – Она показала пистолетом на спальню.

– Мам? Пап? – в коридор вбежала девочка с растрепанными косичками. – Вы ругаетесь?

– Нет! – хором ответили оба.

Она успела спрятать пистолет за спину, но не спускала с мужа напряженных глаз, и была готова вытащить пистолет в любую секунду. Между ними было три метра. Мужчина повернулся, обняв дочку за плечи:

– Чего проснулась?

– Попить. А вы точно не ругаетесь?

– Нет, – улыбнулся он. – Разве мы можем ругаться? Пойдем, я налью тебе воды.

– Я сама налью. Я уложу ее, – натянула Она улыбку и твердо добавила: – И лягу в детской.

Она не двигалась, пока муж не скрылся в спальне. Засунув пистолет под водолазку, Она сходила на кухню и напоила девочку. Прошла в детскую и, подвинув разметавшееся во сне тело сынишки, легла с ним рядом, сжимая рукоять пистолета под подушкой.

– Привет. Извини за поздний звонок. У меня возникли проблемы, – сказал муж кому-то в трубку. – Мне кажется, она чокнулась. Ты не мог бы подъехать как-нибудь поужинать и посмотреть ее незаметно. Может, лекарства, какие ей попить? Или к бабке сводить? Не пойдет же. Спасибо. Буду ждать.

* * *

Последующие несколько дней застряли в вязком тумане. Семеныч словно стал частично функционирующим, эмоционально парализованным, заторможенным «автоматом». Будто наполовину спал. Он перестал чувствовать себя практически полностью.

Не мог сразу сообразить, что ему говорят на работе, с кем он сам разговаривает и по какому вопросу. Он переставал понимать, что происходит, точно периодически «выпадал» из реальности.

Семеныч не жил, а «убивал время», но время не убивалось. Время так тянулось, что создавалось впечатление, что оно вообще не двигается. Стоит на месте, облепляя Семеныча липкой паутиной ужаса. Семеныч потерял что-то такое, что неосознанно позволяло ему «держаться на плаву». Он стал медленно «тонуть». И на него стали обращать внимание коллеги, приветствуя нестандартными фразами:

– Что с тобой?

– У тебя что-то случилось?

– Ты не заболел?

Семеныч не успевал ответить и чаще проходил мимо, до него не доходил смысл того, о чем его спрашивают. Засиживался на работе допоздна, а дома вечерами писал музыку, чтобы хоть как-то отвлечься. Ночами практически не спал.

* * *

Она держалась всю неделю, как натянутая струнка. Отводила детей в школу и сад. Вовремя возвращалась с работы. Дома не подходила к компьютеру. Но спать шла в детскую.

– Нормально все с ней, – ковыряясь зубочисткой в зубах, сказал бородатый мужчина Ее мужу после ужина, когда тот вышел его проводить до машины. – Где ты нашел проблемы?

– Она перед тобой так себя вела! Улыбалась и снизошла мне бросать какие-то фразы.

– Тем более, – мужчина сплюнул на асфальт выковыренные остатки пищи. – Значит с соображалкой все в порядке. Что-то, значит, хочет. Шубу, в отпуск, машину? Чего они там добиваются своими молчанками?

– Не знаю, – задумался муж. – У нее пистолет…

– Это, брат, серьезно, – причмокнул он губами и достал носовой платок. – Отбери. И позвони нашему товарищу, пусть пробьет, где она его взяла. Ввязалась, может, во что?

– Не могу отобрать. Она с ним ходит и приближаться к себе не позволяет. Пристрелит еще, чего доброго, и сядет. А дети как? Точно бес в нее вселился.

– Бес? Слушай! А съезди ты…

* * *

Она не выдержала того, что ничего не происходит. Ребенок после разговора в кафе больше не появлялся, а Семеныч хранил упорное молчание. Впрочем, как и Она.

Ее обида на Семеныча, вызванная фотографией, давно прошла и сменилась беспокойством.

«Что же было в эти дни, когда исчезали люди? Кто заставлял Ребенка за нами следить? У него еще куча фотографий была в телефоне. Фотографий Семеныча, – Она миновала излюбленный перекресток, где они встречались с Семенычем. С работы и на работу Она ходила в обязательном порядке по этому маршруту, невольно всматриваясь в прохожих и неосознанно желая увидеть Семеныча. – Но он физически не мог встречаться с теми женщинами на снимках, Семеныч слишком много времени проводил со мной. Либо это старые фотографии, либо монтаж. Но, если это старые снимки, то откуда они у Ребенка?! И зачем? Все, больше не могу. Если Ребенку что-то надо, то лучше я в этом поучаствую, чем кто-то другой».