Текст книги "Стеклянный ангел"

Автор книги: Зухра Сидикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Да, – она снова задумалась, потом сказала, – вы все равно потом узнаете, если захотите там жить. В соседней квартире убийство произошло.

– Убийство?

– Да, мужчину убили. А жена его потом квартиру продала и уехала.

– А за что убили? Бандит какой-нибудь?

– Нет, не бандит. Директор школы. Эта школа здесь недалеко, совсем рядом с рынком. Вы, наверное, как раз мимо нее проходили.

– И за что же его?

– Я не знаю. Меня не было тогда. Я уезжала.

– В отпуск, наверное. Домой, к маме? Далеко живете?

– Далеко, – сказала Оля и отвернулась к окну. Потом встала:

– Мне пора. Дать вам адрес той квартиры? И телефон могу дать.

– Да, пожалуйста, диктуйте, я запишу, – Миша полез в карман куртки, и спросил наудачу, очень волнуясь (вот она уйдет сейчас, а я так ничего и не узнал!):

– И что, вы ничего подозрительного не видели? Все-таки два года рядом жили. За стенкой...

– Нет, – она взглянула вдруг прямо в его глаза, и он снова удивился: какие светлые у нее глаза, словно льдинки, – ничего не видела и не слышала. Мне пора, спасибо за угощение.

– Ну что вы, это вам спасибо. Очень вкусный мед. Я заплачу пока за баночку. А баллон я куплю обязательно, но только немного попозже. Сейчас с деньгами трудно.

– Хорошо, – кивнула она, – если будете звонить бабушке, скажите, что от меня. А хотите, я сама позвоню – попрошу за вас?

– Нет, нет, не надо! – сказал Миша, а сам подумал: если она позвонит бабусе, то, конечно, все поймет про него. Поймет, какой он бессовестный и наглый врун. Ну что же делать? Профессия у него такая – врать людям, глядя им в глаза. В их чистые, прозрачные, голубые глаза.

– Вот, – протянул он листочек, который успел вырвать из блокнота, пока они пили чай, и чиркнуть на нем своим (курица лапой!) почерком несколько циферок, – мой телефон. Может, позвоните мне как-нибудь? Когда захотите чаю попить.

Она пожала плечами:

– Не знаю. Наверное, это не очень удобно?

– Почему не удобно? – мягко спросил он, уже испытывая перед ней чувство вины за свой обман. – Очень даже удобно. Я ваш номер не буду брать, чтобы не быть навязчивым, но вы, если захотите, всегда можете мне позвонить.

Она еще раз пожала плечами, но листочек взяла. И ушла. Неслышными легкими шагами. Назад, в свои медвяные травы.

А Миша пошел в другую сторону. К выходу. В осенний холод, в эту чертовую, надоедливую, промозглую слякоть.

Глава третья

У двери школы его встретил молодцеватый дедуля в форме охранника.

Стал выспрашивать, к кому да зачем, потребовал документы.

«А где я возьму тебе эти документы? – подумал Миша. – Паспорт как назло остался в старой куртке, липовым удостоверением, открывающим все двери, еще не обзавелся. Скоро как в мультике, придется усы и хвост предъявлять, впрочем, и этого добра у меня тоже не водится».

– Не пущу, – решительно сказал дед, – без документов не велено.

И пришлось бы Мишане убираться восвояси, – ну не драться же с этим сушеным боровиком, – но тут к его счастью подоспела помощь.

Высокая грузная женщина, проходящая мимо, остановилась, привлеченная громким разговором. Миша, все еще не теряя надежды, уговаривал деда, уже явно собирающегося применить насилие по отношению к непрошенному гостю.

– Что у тебя там, Степаныч? – спросила женщина.

– Да вот прет без документов! – возмущенно поделился дед.

Женщина строго взглянула на Мишу и вдруг заулыбалась.

– Ой, а я вас узнала! Проходите, проходите, пожалуйста! Пропусти его, Степаныч, что же ты?!

Степаныч недовольно хмыкнул и слегка двинул Мишу в спину.

– Иди уже! В следующий раз чтоб с документами был!

Миша благодарно улыбнулся женщине:

– Мне бы директора, – ласково попросил он и с опаской оглянулся на бдительного дедулю. У того был такой вид, словно он сейчас даст Мише пинка под зад.

– Идемте, я вас провожу, – любезно сказала женщина и быстрым шагом направилась к лестнице. Миша двинулся за ней.

В приемной сидела молоденькая секретарша. Мишина спасительница что-то шепнула ей на ухо, та взглянула на Мишу и смущенно заулыбалась. Вскочила, придвинула стул.

– Садитесь, пожалуйста.

«Да уж, – подумал Миша. – Вот она – волшебная сила популярности. И хотя денег от нее никаких, но хоть какая-то польза…»

– Юлия Сергеевна здесь где-то, пойду поищу, – сказала спасительница и ушла, оставив Мишу наедине с окончательно засмущавшейся секретаршей. Миша видел, что она хочет заговорить с ним, но никак не решится. Телефонный звонок спас бедную девушку от обморока.

Она слушала кого-то в телефонной трубке и послушно кивала, иногда испуганно взглядывая на Мишу.

Потом положила трубку, откашлялась и торжественно сказала:

– Юлия Сергеевна просит вас подождать у нее в кабинете. Проходите, пожалуйста.

Миша вошел в небольшой кабинет. Секретарша тихонечко затворила за ним дверь.

Прошло минут пятнадцать. Миша заскучал, у него затекли ноги.

«Интересно, когда Санек старушку мою отремонтирует? – подумал он, – столько беготни, никаких ног не хватит…»

Подошел к окну, постоял, задумавшись, наблюдая как в школьном дворе мальчишка в голубой курточке играет с щенком.

Голос за спиной раздался так неожиданно, что он вздрогнул.

– Ну, здравствуй, Михаил Плетнев.

Он узнал этот голос. Низкий, с хрипотцой. Он узнал бы его из тысячи других голосов.

Он резко повернулся, так что в шее даже что-то щелкнуло и … застыл на месте. Просто окаменел. И глаза, небось, вытаращил как камбала без кислорода. И, наверное, впервые в жизни не поверил своим глазам, пусть даже и вытаращенным.

Юлия Сергеевна… Юлия Сергеевна? Юлия Сергеевна! Юлька… Юлька…

Е-мое-е-е… Юлька Григорьева!

– Юля, – сказал он сипло, во рту пересохло, – Юля, это ты?

– Я, как видишь, – сказала весело Юлька Григорьева. – Не узнал? Неужели так сильно изменилась?

– Нет, что ты, совсем не изменилась!

– Ну да, – хмыкнула она, – совсем не изменилась! Врешь ведь?

Действительно врет, ни за что бы не узнал ее, если бы встретил на улице.

Да и как узнать в этой женщине с высокой прической а-ля чиновница семидесятых, в синем костюме, похожем на эмансипе-униформу, с этой сногсшибательно безвкусной ниткой искусственного жемчуга поверх пышного белоснежного жабо ту глазастую тоненькую девчонку, с которой он до беспамятства целовался тем далеким летом? Сколько лет-то уже прошло – семь, восемь?

Она изменилась, очень изменилась… Повзрослела. Красивая, конечно, кто ж спорит? Но совсем, совсем другая… Только голос остался прежним. Когда-то он и выбрал ее за этот голос. Он бы и внимания не обратил на эту провинциалочку. Девчонка как девчонка, но вот голос… как только она тогда заговорила с ним, он почувствовал, что она – особенная. Она спросила что-то про экзамены, а у него моментально среагировало что-то внутри именно на этот тембр, такой своеобразный, непохожий на другие. Он предложил ей позаниматься вместе. Это были две незабываемые недели… Незабываемое, жаркое до одури, лето…

А потом она куда-то исчезла, растворилась в институтском коридоре, словно ее и не было никогда.

Он до сих пор помнит ощущение своей полной растерянности в тот момент, когда он стоял у списка поступивших и повернулся в ее сторону, чтобы крикнуть ей: «Вот он я, смотри!» – и даже палец еще держал на своей фамилии, а ее уже не было рядом. Вот только что стояла, касаясь его худым, немного острым плечом, и вдруг пропала. Он выбрался из толпы, окружившей стенд с вывешенными списками. Кинулся по коридору, отыскивая ее глазами. Потом к выходу во двор, по-летнему шумевший разросшейся листвой высоченных лип. Но напрасно – она исчезла.

Он вернулся назад, протиснулся ближе к стенду, изучил все списки, не нашел ее фамилии и понял: она не поступила и поэтому ушла.

Он кинулся в общежитие, рванул мимо кричавшей что-то вахтерши, взбежал по лестнице, распахнул дверь в комнату. Ее кровать была пуста. Свернутый рулоном матрас и серая подушка без наволочки ожидали какую-то другую счастливицу – поступившую.

Ни соседки по комнате, ни вахтерша, отругавшая его за беготню по лестницам, – «Ишь, умный какой выискался, кто позволил без разрешения?!» – не знали, куда исчезла абитуриентка Юлия Григорьева.

Он погоревал неделю. Потом уехал в совхоз на подработку. Вспоминал еще пару месяцев ее сухие потрескавшиеся губы, гибкое податливое тело, а потом завертелась студенческая жизнь, и короткая экзаменационная любовь как-то выветрилась из памяти. Как, оказалось, не окончательно. Иначе с чего это он так разволновался?

– А вот ты совсем не изменился, – Юля улыбается и, оглядывая его, обходит вокруг. – Все тот же Мишаня Плетнев. И все так же на барышень действуешь. Катя моя вон в полном ступоре, – кивнула она в сторону приемной и засмеялась.

«И смех у нее изменился», – с сожалением подумал Миша. В те дни она смеялась по-другому, негромко, чуть отворачивая лицо. Он это точно помнил. А сейчас смеется уверено и твердо, по-директорски.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – говорит Миша, и разводит руками, словно и ее приглашает удивиться вместе с ним. – Вот уж не ожидал.

– И я тебя не ожидала здесь увидеть, – в тон ему отвечает Юля. – Что же привело криминального журналиста в мою школу?

Ого, как это у нее прозвучало! Не хило! Моя школа! Получается же у некоторых: растаяла на пороге института в стареньких застиранных джинсах и возникла спустя несколько лет в образе руководителя учебного заведения. Уметь надо… Молодец, конечно, не то, что Миша. А ведь это она не поступила. Он-то поступил. И что в итоге? У нее – целая школа в подчинении, а он непонятно кто, непонятно что, непонятно где…

Все это конечно не вслух, вслух другое:

– Ну, я не только криминальный журналист. Я сотрудничаю с одним каналом, который сейчас запускает серию программ о передовых технологиях в школах. Вот мне и дали поручение прийти именно в эту школу и соорудить, так сказать, репортаж на злобу дня. Скажем так – предварительный репортаж. Пока только с фотографиями. Оператора с камерой потом привезу. Когда уже наметим примерный план съемок. А фоторепортаж, кстати, может быть, пойдет в журнал, с которым я так же сотрудничаю.

– Тебе действительно посоветовали мою школу? – улыбнулась Юля, а Миша подумал, что эту улыбку без преувеличения можно было назвать самодовольной.

– Действительно, – соврал Миша. И в который раз успокоил себя: «Не буду больше врать, никогда! Клянусь! Последний раз! Сдам материал Рыжову и больше никогда врать не буду».

– Ну, хорошо, пойдем, – Юлька потянула его за рукав, – пойдем, я тебе все покажу. Начнем со спортзала. Его совсем недавно отремонтировали. Если бы ты знал, скольких нервов мне это стоило!

Целый час она водила его по школе.

И целый час он фотографировал, и не уставал удивляться, восхищаться, прицокивать языком.

И все-таки сплоховал. Обложался, как говорит Санек. И даже не заметил, в какой момент потерял бдительность. Так бывает, когда человек думает, что он умнее других. Это уже мамины мудрые слова.

– И что, – воскликнул он якобы пораженный, – ты все это сделала за один год? Ведь тебя на это место сразу после убитого директора поставили?

Юля внезапно остановилась, внимательно на него посмотрела. Поджала губы, сузила глаза.

– Вон оно что? – сказала со злостью, и ему показалось, что она борется с желанием немедленно вышвырнуть его в окно. Как раз распахнула настежь створку, чтобы продемонстрировать, какие отличные, а главное, дорогущие окна, ей удалось выклянчить у спонсора.

– Что? – Миша состроил удивленную физиономию, а сам крыл себя последними словами: «Вот дебил, так подставиться!»

– Так ты из-за этого здесь? Из-за убитого директора? А я-то, дура, распинаюсь… Убирайся отсюда немедленно! Убирайся, пока я охрану не вызвала!

Миша вспомнил сердитого дедулю-охранника и невольно засмеялся, чем разозлил ее еще больше. Она взглянула на него в бешенстве, развернулась на каблуках, быстро пошла прочь по коридору. Миша кинулся следом.

– Юля! Ну, Юлька! Ну, подожди же!

– И как я повелась, – говорила она, каблуки стучали в такт словам, – трепло ты, Плетнев! Был им и остался, ничуть не изменился!

– Ну, Юля, не сердись! Прошу тебя! Ну, работа у меня такая! Ну, остановись, давай поговорим!

Она резко остановилась, – была у нее в характере некоторая резкость движений, стремительность, – он это помнил, еще с того времени помнил. Неужели хотя бы ради того времени она ему не поможет?

– О чем мне с тобой говорить, Плетнев? Ты зачем сюда явился? Здесь тогда уже была полиция, и твои собратья по перу – журналюги поганые, да, да, – энергично закивала она головой в ответ на его укоризненный взгляд, – поганые! Мы все, что знали, им рассказали. А тебе-то что нужно? И почему снова все это всплыло? Три года прошло! Убийц нашли?

– Нет, не нашли. Поэтому я здесь, понимаешь?

– Не понимаю, – резко ответила Юля, – не понимаю, и не хочу понимать.

– Я провожу журналистское расследование, Юля, помоги мне, – задушевно попросил ушлый Мишаня.

– А ты не мог мне сразу сказать? – Юлька опять внезапно остановилась, и Миша, чуть не сбив ее с ног, схватил ее за плечи.

Юлька растерялась на мгновенье, потом оттолкнула его.

– Это что такое? Не хватало еще…

– Ну, прости меня, Юля. Прости. Нужно было сразу тебе сказать.

– Я как дура перед ним распинаюсь… – с обидой повторила Юлька.

– Ну, прости, я просто не знал, как начать.

Они дошли до кабинета.

– Катя, кофе мне! Покрепче, – строго обронила Юлия Сергеевна, проходя мимо стола вновь засмущавшейся секретарши.

Миша вошел следом. Встал на пороге, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Юля села за свой рабочий стол, стала перебирать бумаги.

Потом подняла на него глаза. Щеки у нее горели, а в глазах засверкало такое негодование, что Миша даже поежился.

– Не смею тебя больше задерживать.

– Ну, Юля, прости меня.

– И я ничем не могу тебе помочь.

– Да ладно тебе, Юлька, – он подошел к ее столу, наклонился к ней. – Понимаешь, у меня ситуация совершенно критическая. Я работу потерял. От этого репортажа зависит все мое будущее. Это правда, без трепа.

Он губами прикоснулся к ее волосам. Когда-то это срабатывало.

В это время вошла секретарша. Застыла, оторопев, на пороге.

– Катя, ну что вы встали? – нетерпеливо воскликнула Юлия Сергеевна, – несите кофе!

Катя поставила поднос на стол и быстро ретировалась.

Юля выпила свой кофе, Мише не предложила.

А он и не просил, решил посидеть тихонечко – пусть успокоится.

Десять минут прошло в полной тишине, было слышно только тиканье часов, висевших над полированным директорским столом.

Наконец она заговорила:

– Я все равно ничего не знаю об этом убийстве. И никто в школе не знает.

– А ты не могла бы просто рассказать мне о бывшем директоре?

– Что я могу тебе рассказать? Я его не очень хорошо знала. Его сверху спустили, он всего год поработал директором нашей школы, а потом его…

Она многозначительно поглядела на Мишу.

– А как ты здесь оказалась? Ты тогда так внезапно исчезла. Я искал тебя, и потом ждал, что ты объявишься.

– Да уж, – усмехнулась она, – представляю себе…

– Я серьезно, – Миша изобразил обиду, – ты даже не попрощалась, ничего не объяснила.

– А что там было объяснять? Не поступила и все, меня из общежития сразу выперли. Пришлось на вокзал ехать.

– Но все-таки ты могла бы… После всего, что было между нами… – укоризненно начал Миша.

– Ладно тебе, – перебила его Юля, – думаю, ты недолго расстраивался.

– Не в этом дело.

– Да, не в этом! – Юлька вспылила, вскочила с места, заходила, звонко отстукивая каблуками по кабинету. – Не в этом! А в том, что я не могла остаться. Негде было и не на что. С трудом наскребла денег на билет в ближайший областной городишко, туда и поехала. К счастью меня приняли в местный пединститут, общежитие дали. Сначала сильно горевала – амбиции и все-такое, и тебя вспоминала, но потом как-то все быстро наладилось. Втянулась, пошла работать в школу. Оказалось, что у меня недюжинные организаторские способности. Я придумала несколько педагогических фишек. Родители повалили со всего города в ту школу, в которой я работала. Уже на четвертом курсе я завучем стала, меня на всех совещаниях расхваливали. Талант, мол, наше будущее.

– А как же ты здесь оказалась?

– Как-то меня на семинар послали общероссийский, и на этом семинаре я познакомилась с одним пожилым человеком. И он меня к себе на работу позвал, вот в эту самую школу. Сказал, что уходит на пенсию через год и хочет за этот год меня подготовить и оставить после себя директором. Конечно, я отнеслась к этому с большим воодушевлением, все бросила, прилетела сюда просто на крыльях. Целый год мы с ним работали, планов было громадье… А тут этот карьерист, бездельник хренов!.. Спустили его сверху… Директор! Тот еще проходимец! Я за него пахала, отдувалась, а он только бумажки подписывал да наверху моей работой хвастался, выдавая за свою.

– И когда его не стало, ты заступила на это место?

– Да, на свое законное место.

– И что, хорошее место? В плане карьеры?

– Нормальное. При определенной сноровке и трудолюбии, и связях, конечно, можно пойти наверх. Сначала в РОНО, потом, глядишь, и в министерство. Если подсуетишься. Так, по крайней мере, рассчитывал наш директор.

– И ты видимо тоже?

– И я видимо тоже.

– Значит, тебе выгодно было…

– Ты шутишь, – она нахмурилась.

– Шучу, конечно, – хмыкнул Миша. – Послушай, а враги у него были?

– Враги? Не знаю… Не любившие были.

– Не любившие? А за что не любившие?

– Скользкий был тип, неприятный. Обожал только себя, говорил только о себе, школа его мало интересовала.

– Ты что-нибудь знаешь о его семье? У него ведь жена была, кажется?

– Кажется, была… Но я ничего, совершенно ничего не знаю. Мы с ним только по работе общались. Скажи, ты все это хочешь у себя в передаче показать?

– Что все? – насторожился Миша.

– Все, что я тебе рассказала о нашем директоре?

– Да нечего пока показывать, я еще только собираю материал.

– Ладно, – Юля встала, – я здесь с тобой болтаю, а у меня совещание через час. Отвезешь меня? Не хочу до остановки переться по лужам, а потом еще в автобусе трястись.

– У меня машина в ремонте, – смутился Миша.

– Что-то у тебя все не так, машины нет, работы нет… А я-то думала… – она смерила его взглядом с головы до ног.

Миша выдержал этот взгляд. Наверное, попривык все-таки к роли неудачника. Оказывается, к этому можно привыкнуть.

Ну, пойдем? Хоть до остановки проводишь, – вздохнула Юлька

На улице она взяла его под руку, неожиданно прижалась к его плечу.

– Послушай, давай пройдем через рынок. Кофе хочу купить. Там в одном магазинчике замечательный кофе в зернах.

Он обернулся, увидел близко ее лицо, и эти губы, теперь уже совсем не такие, как тем летом.

– Я рад, что ты больше не сердишься, – сказал он и удивился, что не чувствует больше волнения от ее присутствия, слишком уж сильно она изменилась.

– Не сержусь, – улыбнулась Юлька, – ты ведь просто на работе, а работу надо выполнять или хорошо, или никак.

Идти на рынок Мише не хотелось, он опасался того, что медовая девушка его увидит.

Так и случилось, почувствовал: кто-то смотрит в спину.

Обернулся. Так и есть, замерла на месте, с баночкой в руках, глаз с него и Юльки не сводит.

Ну и ладно, все равно уже поздно. Увидела, так увидела. Они, наверное, и не встретятся больше никогда, а жаль, хорошая девочка, и маме бы понравилась.

После того, как Юля уехала, он еще немного постоял на остановке, зачем-то вспоминая то лето, те поцелуи.

Потом вздохнул и поплелся на маршрутку.

Серый осенний день наваливался на город всей своей холодной скучной неотвратимостью. До девяти-ноль-ноль второго декабря оставалась ровно неделя.

Глава четвертая

Утро следующего дня было воскресным и, проснувшись, Миша полежал несколько минут с ощущением блаженного расслабления во всех уставших накануне частях своего молодого, но основательно утомленного тела. Даже не глядя в окно, Миша точно знал: на улице прекрасная погода. Он чувствовал это. Разве в воскресенье может быть иначе? Даже если слякоть, даже если холодный дождь – все равно чудесная погода. И пусть он безработный, и для него сейчас, что понедельник, что воскресенье – одинаково, дело в самом ощущении выходного дня, маленького праздника. Миша еще не совсем забыл, как в детстве просыпался вот так же воскресным утром и несколько минут лежал в своей постели абсолютно счастливый, прислушиваясь к тому, как мама весело звенит посудой на кухне, готовя ему завтрак. Вот как сейчас. Он слышит звук приемника. Какой-то радиоспектакль передают мамочке на радость. Она любительница театральных постановок, но, к сожалению, последнее время Миша не так часто приглашает маму в театр, как хотелось бы им обоим. Цены на билеты очень выросли.

Что там передают интересно? Девичий голосочек звенит колокольчиком. Из какого это спектакля? Сейчас и не вспомнить. Миша снова потягивается – ох, как же хорошо! Его ноздри чуют самый главный атрибут воскресного утра – умопомрачительный запах свежей выпечки, который беспрепятственно залетает к Мише за ширму и будоражит все его обонятельные рецепторы.

Миша спускает ноги на пол, обувает свои любимые заношенные тапочки, что что, а в этом он консерватор, мама уже его не уговаривает – знает, что он привыкает к вещам так, что клещами не отодрать, – и прямо в трусах идет на кухню – поживится чем-нибудь вкусненьким.

И только встав на пороге кухни, прищуривая сонные припухшие глаза, соображает, что это был не радиоспектакль, голоса были самые что ни на есть реальные. За маленьким столом, покрытым белой в синий горох скатеркой, сидела мама – очень оживленная, – а напротив нее – свежеликая, розовая как бутон горной розы, – тьфу ты черт, почему при одном взгляде на нее такой бред в голову приходит? – в общем, напротив мамы сидела она – медовая девушка и маленькой серебряной ложечкой – той, что подарил сосед Гавриил Аронович на первый Мишин зубок, – ела мед из фарфоровой розетки из сервиза на двенадцать персон, а на столе стояла трехлитровая банка желтого меда, и мама то и дело притрагивалась к банке и охала в восхищении, и качала головой.

Увидев Мишу, медовая девушка из розовой стала пунцовой, ложечка застыла на пути к хорошенькому рту, глаза сначала округлились, а потом зажмурились. Она еле слышно пискнула и покачнулась на стуле.

Чуткая мама всплеснула руками и вскочила:

– Миша! Ну, ты что?! В одних трусах при гостях-то!

Миша опустил голову вниз и, кажется, тоже покраснел, по крайней мере, уши загорелись точно. Трусы были несерьезные, не предназначенные для обозрения их скромными девами.

– Носи на здоровье! – сказала Валентина Васильевна, когда в прошлый День Защитника вручала Мише шуршащий пакет, перевязанный голубой ленточкой. – Отличный трикотаж, хотя и турецкий.

Трикотаж, и правда, был отличный, не тянулся, катышков не образовывал, не линял. Вот только дизайн был слишком уж фривольный – одна сторона трусов была сплошь покрыта пурпурными сердечками, а на другой – толстенький амур целился из лука, и надпись кудрявилась над его головой: «От меня не уйдешь!»

Бедная девушка… Что должно было происходить в ее нежной душе, после того как она узрела почти голого молодца в таком провокационном исподнем?

– Пардоньте, – сконфузился Миша и срочно ретировался за ширму – привести себя в достойный вид.

Влез в джинсы, натянул футболку и только потом удивился: откуда она здесь взялась? Может, я еще сплю, и она мне снится?

Потряс головой, потер глаза и даже ущипнул себя за ягодицу. Нет, не снится. Вот же звенит голосочек на кухне, оклемалась сердечная после того как узрела раздетого, вернее неодетого, мужчину.

Миша вошел и сел напротив. Мама налила ему чай.

– Кушай сынок, такой вкусный мед принесла Оленька, просто дух захватывает – такой аромат! И оладушки, пожалуйста, кушай. Мне вот Оля рассказала один секрет, оказывается, в тесто нужно капельку дрожжей добавлять, тогда оладьи будут пышными. В следующий раз обязательно попробую.

Миша запихнул в рот сразу два оладушка и взглянул на Олю, все еще раздумывая: не фантом ли она?

Она взгляд выдержала, глаза не опустила, смотрела очень серьезно, не улыбаясь.

– Так вы Оленька издалека приехали? – спросила мама и многозначительно поглядела на Мишу: мол, чего сидишь букой? Развлекай гостью!

– Да, – кивнула девушка, – издалека.

– Значит, вы продаете такой замечательный мед на рынке? И чей же это мед? Наверное, у ваших родителей пасека?

– Нет, не у родителей, – Оля продолжала смотреть на Мишу.

А у него от ее взгляда застревали в горле медовые оладушки. Он закашлялся, мама постучала по спине.

– Не торопись, Миша, никто не отнимет! – она засмеялась и посмотрела на Олю, приглашая и ее посмеяться над Мишиной неуклюжестью.

Оля улыбнулась из вежливости. Конечно, хорошая девушка – скромная, вежливая. То-то мама такую активность развела, раньше такие барышни к ним домой не приходили, все больше наведывались современные эмансипированные девицы, которых мама боялась как огня, ей казалось, что одна из них охмурит Мишу, отберет у них единственную квартиру, и им придется скитаться по чужим углам. Видимо, вспомнив об этом, мама все– таки решила узнать побольше об Олиных родителях, мало ли, внешность бывает обманчива.

– Скучаете, наверное, по маме с папой? Такая молоденькая, и совсем одна в таком большом городе.

– А я, – улыбается Оля, – совсем не одна, Андрей Ильич приезжает раз в неделю. Это тот человек, пасечник, от которого я на рынке торгую. Иногда Маруся с ним приезжает, это его жена. Иногда я к ним в деревню езжу, помогаю. У них ведь восемь детей, да хозяйство большое, помощь нужна.

– Они – ваши родственники? – интересуется любопытная не в меру мама. Миша тихонько под столом наступает маме на тапочек, перестань, мол, выспрашивать.

– Нет, не родственники, – поясняет Оля, – я с Марусей в поезде познакомилась, она меня к себе позвала. Я и жила с ними, а потом попросилась в город на рынок. Они хотели чужого нанять, а я сказала: зачем чужого? Чужой обмануть может, а я никогда не обману.

«Да, – подумал Миша, – с такими глазами, наверняка, никого не обманет».

Мама, видимо, тоже так подумала, потому что подлила Оле чай и придвинула вазочку с конфетами. Миша просто физически ощутил мамины мысли: «Такая милая, спокойная, в скромном наряде – белый верх, темный низ, боже мой, какая прелесть! Знает, как печь оладушки! Это ж надо, в наше-то время! А главное, как на Мишу смотрит, а он как на нее…»

И все-таки жизнь научила маму не доверять первым впечатлениям.

– А почему же вы дома не живете? – спросила мама. – Только вы не подумайте, Оленька, что я излишне любопытствую. Просто удивляюсь, как вас родители отпустили.

– Они меня не отпускали, – улыбнулась Оля, – я сама сбежала, как только немного подросла и поняла, что если останусь, беда какая-нибудь случится.

– Беда? – переспросила насторожившаяся мама.

– Ну да, – кивнула Оля, – пьющие они у меня, алкоголики. Сейчас много таких в деревнях. Вы, может, не знаете?

– Знаем, знаем, – заволновалась мама. – Конечно, знаем.

– Ну, так вот, я и ушла, боялась, что от злости могу сделать с ними что-нибудь. Злость у меня на них была сильная, я их сжечь хотела разом. Сжечь прямо в дому, чтобы не было их больше.

Мама притихла.

Миша не сводил с девушки глаз.

– Так вы сейчас с ними не общаетесь? – спросила мама.

– Нет, – Оля разглаживала на столе фантик от конфеты, – их, может, уже и в живых нет. Мне, если честно, все равно. Я их тогда уже похоронила, когда из дома ушла. Но вы не думайте, я совсем не одинока. Маруся и Андрей Ильич ко мне очень хорошо относятся, и потом я, кроме рынка, еще в одном месте работаю – в Центре «Благое дело». Не слышали? Этот центр занимается благотворительностью. И я там не последний человек. На мне, знаете, сколько одиноких стариков, детей из неблагополучных семей? И всех нужно накормить, обогреть, и просто поддержать добрым словом. Так что мне совершенно некогда вспоминать свою прошлую жизнь.

Мама покачала головой, сочувственно погладила Олю по плечу.

– Ну ладно, – сказала она, – вы чай пейте, а я к соседке Марине зайду, она меня вчера на пасьянс звала.

Бедная мама, подумал Миша, он-то знал, что мама ничего не понимает в картах, а соседку Марину слегка презирает за то, что та периодически меняет любовников.

Он вышел за ней в коридор.

– Я пойду, Миша, – сказала она шепотом, – а ты подумай, подумай, как следует. Девушка, конечно, хорошая, но ведь с наследственностью не поспоришь.

– Хорошо, мам, я подумаю, – серьезно отозвался Миша и тихо спросил:

– Мамуль, а где у нас денежки? Я сейчас на мели, а за мед расплатиться надо.

– Там в серванте, в голубой сахарнице, надеюсь, хватит, бери, у меня зарплата скоро. Ну, я пошла, а ты подумай.

Когда Миша вернулся на кухню, медовая девушка все так же прямо сидела на табурете и разглаживала блестящий конфетный фантик на любимой маминой скатерти.

Он снова сел напротив, налил себе чаю, зачерпнул большой ложкой мед, почавкал, надеясь, что она улыбнется. Но она не улыбнулась.

– Ну, – сказал Миша и отхлебнул чай, – и как же вы меня нашли?

– Очень просто, – ответила она, разворачивая еще одну конфету, – шла за вами до самого вашего дома.

Миша поперхнулся и зашелся в кашле. Она быстро встала, подошла к нему и изо всех сил стукнула кулачком по спине так, что он снова поперхнулся.

Она села на место, подождала, когда он перестанет кашлять.

– У вас в подъезде дверь не запирается, и я шла за вами до самой квартиры. А вы и не заметили.

Миша уставился на нее, не зная, что сказать. Потом его снова разобрал кашель.

– Собираетесь спросить, зачем я за вами шла?

Миша кивнул.

– Хотела предупредить вас.

– О чем? – с трудом произнес Миша, пытаясь отдышаться, – о господи, сколько раз мама просила: не болтать с набитым ртом. Так и на тот свет можно отправиться!

– О том, чтобы вы не доверяли этой женщине.

– Какой женщине? – Миша состряпал недоуменное лицо.

– Новому директору тридцатой школы.

– А вы с ней знакомы?

– Нет, не знакома, но я видела несколько раз, что она приходила домой к нашему соседу.

– Правда? Ну что ж, думаю, что ничего странного в этом нет. Они ведь работали вместе.

– Но она к нему ночью приходила. И только тогда, когда его жена не было дома.

Теперь Мише не пришлось ничего делать со своей физиономией, потому что она сама по себе, не спрашивая у хозяина разрешения, выразила огромное удивление.

– А вы уверены? – переспросил он. – Как вы могли ночью узнать ее? Вы что в глазок подглядывали?

Девушка пожала плечами:

– И в глазок тоже. А еще я однажды через стенку услышала, что они прощаются, и вышла на лестничную площадку. Встретилась с ней лицом к лицу

– И что же она?

– Ничего. Сделала вид, что меня не заметила.

Миша помолчал, переваривая услышанное.

Потом встал, ушел в комнату, вернулся с деньгами. Положил их перед ней на стол, прямо на цветные фантики, из которых она составила узор в виде цветочка.