Текст книги "Голос крови"

Автор книги: Зоэ Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Частная клиника доктора Бенгарца, кантон Цуг. Март 1980 года

Разумеется, она сразу же согласилась, когда доктор Бартоломей и его коллега-психиатр предложили ей лечь в клинику. На работе ее заменит Джереми. Клиенты сейчас не слишком стремятся иметь с нею дело. В клинике же у нее будет время, чтобы продумать план, как ей найти свою дочку. Не могла же Фелисита исчезнуть с лица земли!

Первым делом она тогда написала Элле, чтобы рассказать, как ей сейчас не хватает подруги, и очень скоро получила ответ:

После того как состоялось наше знакомство в больнице, я ожидала, что мы встретимся гораздо раньше. Когда раздался твой звонок, я сразу поняла, что ты звонишь мне только потому, что я зачем-то тебе понадобилась. А ты еще и деньги предложила. Я почувствовала себя чем-то вроде прислуги. Но я испытывала к тебе симпатию и надеялась, что со временем между нами установится дружба. Если бы только ты то и дело не заговаривала о деньгах… Я была рада тебя услышать. Как было бы хорошо, если бы ты могла относиться ко мне как к подруге.

Вскоре Элла пришла навестить ее в клинике. И Карла впервые попробовала быть по-настоящему откровенной с другим человеком. Пациенты в клинике занимали помещения, напоминающие небольшие квартирки, в каждой из которых сообща жило несколько женщин. У каждой была отдельная комната со своей ванной. В каждой жилой секции имелась уютная гостиная и рядом кухонька для общего пользования. Там были книги, был телевизор с видеопроигрывателем и коллекцией кинофильмов. Телевизоры не были подключены к антенне и не принимали передач на актуальные темы. Не было также ни радио, ни иллюстрированных журналов и ежедневных газет. Женщины – а жили здесь только женщины, которые, как выражались врачи, нашли прибежище в клинике, – были отрезаны от всего происходящего в мире. Вскоре Карла узнала, что она здесь не единственная пациентка, успевшая громко прославиться в СМИ. Слева за стенкой жила известная немецкая телевизионная актриса, секрет ее прошлого – в молодости она снималась в порнофильмах – был разглашен средствами массовой информации, причем произошло это накануне того дня, на который была назначена свадьба этой без малого сорокалетней женщины. Каждый день она, как по часам, ровно в три, нарядно одетая и при полном макияже, со светской улыбкой торжественно выходила из дверей своей комнаты, словно готовая к тому, что ее в любой момент могут сфотографировать. Затем она на два-три часа устраивалась в кресле и читала Томаса Манна. Карла не раз видела ее там и заметила, что она раскрывала роман на случайной странице и перелистывала книгу, не читая.

Справа от Карлы уже больше года «проживала» супруга одного мюнхенского издателя. Ее муж появлялся у нее раз в месяц в какой-нибудь выходной, притаскивая с собой на свидание трех недовольных детей подросткового возраста. Только ради этих случаев жена сменяла ночную рубашку на дорогой костюм и удосуживалась помыть голову. В другое время ее никто никогда не видел, кроме разве что редких полуночников. Ночами она крадучись выбиралась из комнаты, чтобы заварить себе чаю, иногда – чтобы посмотреть видеофильм. Она сидела в кресле с сальными волосами в заношенном, застиранном махровом халате и смотрела, как правило, романтическую пошлятину, снятую на черно-белой пленке. Обыкновенно Карла при ее появлении уходила к себе, чтобы не смущать женщину, но однажды осталась, и они вместе смотрели, как Джеймс Стюарт старается завоевать сердце Кэтрин Хэпберн. Соседка Карлы безмолвно проплакала весь фильм напролет. Когда фильм кончился, она вложила видеокассету в коробку и, даже не кивнув на прощание, скрылась в своей комнате.

Карла догадывалась, что все женщины находятся под действием медикаментов, как и она сама. Вечером ей давали таблетку, после которой она долго и крепко спала. Она гораздо чаще стала видеть сны, порой даже кошмары, и вставала с непривычным ощущением, что очень хорошо выспалась. Утром ей опять выдавали таблетку, половинную дозу, чтобы за день она не слишком устала. Дни тихо и бестревожно утекали один за другим. Из ее окна открывался прекрасный вид на Цугское озеро, и каждый день ей разрешалось в сопровождении медицинской сестры выходить на продолжительные прогулки подышать чистым, прозрачным воздухом. Прогулки были самым большим удовольствием, она полюбила эту сельскую тишину, горную панораму, и уже сама не понимала, почему с такой неохотой согласилась уехать из Берлина.

Каждый день она ходила на сеанс к психотерапевту. Они разговаривали о ее детстве, о родителях, иногда о браке с Фредериком. О Фелисите они не заговаривали. Карла избегала этой темы. Она боялась, что ей внушат что-нибудь такое, с чем она не может внутренне согласиться. Высказывать эти опасения вслух она опасалась, чтобы ей не приписали манию преследования. По пятницам устраивалось что-то вроде групповой терапии, участвовать в ней можно было по желанию. Карла ходила туда каждую пятницу не столько из любопытства, сколько от скуки. В общей беседе она редко принимала участие, поскольку не видела, как это поможет ей в решении собственных проблем. В конце концов, у нее и не было никакой психической проблемы, просто покой и возможность некоторое время отдохнуть от семьи оказывали на нее благотворное действие. Проблема же у нее была чисто практического свойства, а тут никто не мог ей помочь.

Даже когда накатывали мрачные мысли, это ее не нервировало. Приступов паники больше не возникало. Карла объясняла это действием таблеток, которых она поначалу совсем не хотела принимать, а теперь уже не могла без них обходиться. «Наконец-то, – думала она, – наконец-то я могу целиком и полностью посвятить себя мыслям о Фелисите. Наконец могу думать только о своих делах».

И вот сегодня приехала Элла. Карла разволновалась так, как волновалась десять лет тому назад перед первым свиданием с Фредериком. Дружеские отношения давались ей трудно, у нее не было такого опыта, а потому она чувствовала себя неуверенно, не понимая, как вести себя с людьми, отношения с которыми не встраивались в четко обозначенные функциональные рамки. Карла не знала, чего ей ждать от Эллы, и, так как теперь не оплачивала ее услуги, терялась и, несмотря на таблетки, волновалась и нервничала при мысли о том, как пройдет предстоящая встреча. Как ведут себя подруги? О чем они разговаривают? Нужно ли начинать разговор с обычных вежливых фраз?

Она беспокоилась понапрасну. Элла взяла на себя ведущую роль. Она обняла Карлу, чего никогда прежде не делала, спросила, как она себя чувствует, поинтересовалась распорядком дня, расспросила про ее сны, про то, какие она видела фильмы, что прочитала. Рассказала о себе, о своих новых фотографиях. Отобрав самые лучшие, она привезла Карле целый альбом. Они вместе посмотрели фотографии. Элла рассказала о том, как сделала эти снимки, о том, что повидала в своих поездках, о людях, с которыми познакомилась. И хотя они не говорили о Фелисите, а просто вели приятную беседу, Карла вдруг расплакалась. Она так давно уже не плакала, ей самой это было странно, но в то же время на душе потеплело. Элла обняла Карлу за плечи и проводила в ее палату. Там они сели на кровать, и Карла перестала плакать.

Прошло уже много времени, и Элле пора было ехать.

– Я в Цюрихе на две недели, – сказала она перед тем, как попрощаться. – Если захочешь, я смогу тебя навещать почаще.

Карла благодарно кивнула, сама первая обняла подругу, а оставшись одна, почувствовала себя еще более опустошенной, чем прежде; но в душе затеплилось чувство, какого она давно не испытывала.

Берлин. Апрель 1980 года

Джереми действовал Фредерику на нервы. Он так и сновал по дому. Джереми переехал к Арнимам и поселился у них в апартаментах для гостей. То он искал у Карлы в библиотеке какие-то документы, то искал у Карлы в библиотеке книги. Встречаясь с Фредериком, он морщил нос, приставал с вопросами, а если вопросов, на которые Фредерик все равно не мог знать ответа, не находилось, Фредерику приходилось выслушивать бесконечные сетования Джереми на ужасных покупателей, ужасных коллекционеров, ужасных владельцев картин и ужасных художников.

И зачем только он приехал в Берлин на день рождения Флисс? Надо было держаться от дома подальше. Следующие концерты начнутся еще не скоро, до мая в расписании Фредерика ничего не значилось, так что волей-неволей приходилось сидеть дома. Тем более что в прессе недавно самым положительным образом отзывались о том, как трогательно он заботится о Флисс.

ВОТ ТАК СЛАВНО

ОДИН ИЗ САМЫХ ВЫДАЮЩИХСЯ ПИАНИСТОВ

ОТМЕЧАЕТ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ СВОЕЙ ДОЧУРКИ

Такие заголовки ему нужны. Один иллюстрированный журнал посвятил этой теме целых два разворота. Навещать Карлу Фредерику не хотелось, но почти каждую неделю он в выходные дни отправлял к ней Фредерика-младшего в сопровождении Салли, чтобы мальчик повидался с матерью. На это время он оставался с Флисс один, если не считать Джереми, но тот совершенно не интересовался ни им, ни Флисс. Сейчас они с Флисс снова остались одни, и все складывалось на удивление хорошо. Девочка была жизнерадостной, но вела себя спокойно и ровно, к тому же она была очень нетребовательной. Когда он хотел побыть один, почитать газету или посмотреть что-то по телевизору, она тихонько и ненавязчиво занималась своими делами. Когда он играл на рояле, она внимательно слушала и не прерывала его. Флисс была сказочным ребенком. Если бы только не эта болезнь, которая с каждым прожитым месяцем проявлялась все заметней.

И несмотря на это или же именно благодаря этому Фредерика очень трогало, что его маленькая дочурка так самозабвенно погружается в музыку. Ибо взрослые в большинстве случаев утрачивают эту способность, им либо некогда, либо просто не до того, потому что их мысли заняты сразу тысячью различных вещей. Флисс же вся растворялась в музыке, и чем чаще он играл для нее, тем больше, казалось, ей это нравилось. Иногда она тихонько напевала какую-нибудь мелодию и особенно благодарно отзывалась на Моцарта, которого он теперь играл все охотнее. Он развивал музыкальность дочери.

Дети, больные прогерией, часто бывают умнее своих сверстников, сказала ему Карла. Она узнала это от доктора Ингрема. Может быть, из его дочки Флисс получится музыкальный вундеркинд? Фредерик-младший по-прежнему больше интересовался техникой. И уже сейчас проявлял хорошие способности к математике. По всей видимости, ему легко давались и языки, что, вероятно, было следствием двуязычного воспитания. Надо бы отправить парня учиться за границу. Это откроет перед ним гораздо больше возможностей. Немецкие школы не так хороши. «Аппингем», – подумал Фредерик. Это хорошая школа. У него был знакомый виолончелист, который там учился, швейцарец. Тот до сих пор с восторгом вспоминает свои школьные годы в Аппингеме, – по его словам, это было самое лучшее время в его жизни.

Вечером, когда Флисс уже спала, а Джереми наконец-то убрался из библиотеки в свои комнаты, Фредерик позвонил виолончелисту и через час принял окончательное решение. Поскучав немного за телевизором, он решил сходить в библиотеку и взять там у Карлы что-нибудь почитать. Когда он открыл дверь, его сразу же поразил изменившийся запах. Понятно, что от Джереми пахнет иначе, чем от Карлы, но его все-таки удивило, как быстро библиотека пропиталась чужим запахом. Своим лосьоном для бритья куратор словно пометил тут территорию. Фредерик отворил окна, чтобы проветрить комнату. Он постоял перед раскрытым окном, глубоко вдыхая воздух и прислушиваясь к ночным звукам.

По Карле он не соскучился. Напротив, во время его отсутствия на него снизошло глубокое умиротворение. Вилла никогда не давала ему ощущения родного дома, он жил здесь, как в гостиничном номере. Комфортабельные условия его устраивали, но сердцем он к этому месту не привязался. А если честно признаться, то и к Карле он больше не чувствовал сердечной привязанности. Он поискал в памяти образ прежней Карлы, всплыли обрывки воспоминаний, но в душе не шевельнулось даже сожаления о тех чувствах, которые прежде у него вызывали эти картины.

«Ее нет. Она ушла из моего сердца. Она больше не существует».

Вместо печали он испытал облегчение. И в душе у него не было никакого чувства вины.

Едва он затворил окна, как кто-то открыл дверь: Джереми!

Он якобы забыл тут записную книжку.

– Маленький черненький блокнотик, – пояснил Джереми и уже направился было за ним к столу, но Фредерик его опередил, он так и кинулся к тому месту, за которым обычно сидела Карла, и схватил книжечку со столешницы, на которой обычно громоздилась ее почта.

«Как-никак я еще тут хозяин, – подумал он. – Мое слово здесь решающее».

Он молча протянул Джереми его записную книжку.

Только тут Фредерик обратил внимание, как аккуратно все прибрано на столе. Джереми составил лоточки для почты пирамидкой и снабдил их аккуратными надписями. На стеллаже у стены Фредерик обнаружил скоросшиватели, надписанные характерным почерком Джереми. Нельзя сказать, чтобы Карла была неряхой, но ее порядок отличался от педантичной аккуратности Джереми, как небо и земля. На папках значилось что-то вроде доходов и расходов, налогов и кварталов. Фредерик в этом совершенно не разбирался.

– Как хорошо, что она нашлась, – вздохнул Джереми. – Я уж думал, что потерял ее где-то, но потом вспомнил, что в последний раз видел ее у себя на письменном столе.

Кивнув на прощание, Джереми удалился восвояси.

«Ишь ты – у себя на столе! – подумал Фредерик и пошел затворять окна. – Как быстро люди утрачивают то место, которое занимали в жизни окружающих!»

Даже самая большая любовь когда-то проходит, а ты замечаешь это, только когда все уже позади.

8

У Фионы было такое чувство, словно она все время живет в полусне. Она спала по восемнадцать часов в сутки, а когда открывала глаза, ей казалось, что ее веки точно налиты свинцом. Она вообще потеряла счет времени. Иногда она просыпалась при свете дня, иногда в темноте. Мораг приносила ей поесть и присаживалась рядом с кроватью поболтать. Иногда они вместе смотрели фильмы, и Фиона, как правило, засыпала где-то на середине. Иногда приходил ее отец – вернее, Роджер. Фиона хотела расспросить его о своей матери, та часто мелькала в ее снах, но Фиону тут же одолевала усталость, да и вообще, это стало как-то не важно. Роджер говорил: то, что она много спит, хороший знак. К тому же организму нужно восстановиться. Наверно, он был прав. Она потеряла так много крови, ей нужно на время отключиться.

Дней через пять у нее случился понос, должно быть, из-за того, что Мораг была никудышной стряпухой. Фиона решила денек поголодать и пить только воду. На другой день ей и впрямь стало получше. Она села с ноутбуком за письменный стол и начала думать, каким способом можно восстановить жизнь умершего почти двадцать лет назад человека – человека, след которого в промежутке между 1976 и 1979 годом вообще терялся. Интернет в этом вряд ли поможет. У Виктории, правда, была сестра, но Фиона никогда ее не видела. Говорили, что сестры ужасно разругались в начале семидесятых и с тех пор ни разу не обменялись ни словом. Сестра не явилась даже на похороны Виктории. Звали ее Патрисия, и, насколько было известно Фионе, она не была замужем и, значит, скорее всего, по-прежнему носила девичью фамилию Гарнер. Единственное, что знала о ней Фиона, – это то, что она, как и Виктория, изучала медицину и затем обосновалась где-то в графстве Дарем. Сейчас ей должно быть около шестидесяти. Значит, вполне возможно, она по-прежнему практикующий врач.

Фиона ввела имя и фамилию в «Гугл». Через минуту она получила адрес в Дарлингтоне – городе, расположенном примерно в тридцати километрах к югу от Дарема. Послать ей имейл? Да ну его! Она набрала телефонный номер.

– У доктора Гарнер сегодня нет телефонного приема, – отозвался молодой голос на просьбу Фионы связать ее с Патрисией Гарнер.

– Я не пациентка. Я – ее племянница. И это важно.

Молчание. Затем:

– Мне казалось, у доктора Гарнер не было племянницы.

– Есть. Я дочь ее покойной сестры. Пожалуйста, это важно!

Снова молчание. Затем:

– Как, вы сказали, ваша фамилия?

– Фиона Хейворд. Вы хоть спросите ее.

Послышалось шуршание карандаша по бумаге. Затем включилась успокоительная мелодия ожидания. Фиона чуть не заснула.

– Вы слушаете?

Фиона встрепенулась:

– Да-да. Я здесь.

– Когда точно скончалась ваша мать?

– Пятнадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто первого. Вследствие автомобильной аварии. На А68 под Анкрумом.

– Ага. Да. Извините, мисс Хейворд. Здесь каждый день бывают такие странные звонки. Ваша тетушка передает вам сердечный привет, но никак не может сейчас подойти к телефону. У нее в кабинете пациент. Она спрашивает, не находитесь ли вы где-то поблизости и не можете ли к ней зайти?

Тоже вариант. Такого приветливого отклика Фиона не ожидала. Она быстро прикинула в уме, как можно добраться до Дарлингтона, но почувствовала, что еще не способна на такой подвиг.

– Я бы с радостью приехала. Только вот… я сейчас болею и пока еще очень слаба.

Молчание. На этот раз Фионе показалось, что на том конце трубку прикрыли ладонью. Ее взгляд упал на адрес в Интернете, и только тут она прочла специальность Патрисии – психиатр. О’кей. Этим объясняется, почему ассистентка говорила о каких-то странных звонках. Возможно, теперь Фиона попала в разряд «опасных пациентов».

Наконец:

– Дайте мне ваш адрес и номер телефона.

Фиона продиктовала.

– Завтра суббота. Вы будете дома?

Итак, завтра! Завтра она познакомится с сестрой своей матери. Единственное, что осталось после нее. Кроме самой Фионы. Она почувствовала биение пульса даже в кончиках пальцев, даже в ступнях, так она разволновалась.

На следующее утро Фиона подкрепилась большой чашкой кофе и тостом. Хотя Мораг наготовила ей на завтрак много всякой всячины, но она к этому не притронулась. Отказалась от ее предложения сбегать, если надо, в магазин. Она решила, что сделает все сама, так как почувствовала прилив сил. В какой-то момент Мораг до того довела ее своей заботой, что нервы Фионы не выдержали и она на нее накричала. Тогда Мораг вообще ушла из дома, хлопнув дверью. Фиона тотчас же об этом пожалела, но ей было не до того, чтобы бежать вслед за Мораг и просить у нее прощения. Она отправила ей эсэмэску в надежде, что подруга простит ей этот срыв. Они редко ссорились и всегда потом мирились.

Фиона хотела произвести на Патрисию хорошее впечатление. Она оделась соответственно, прилично, но скромно: в простые джинсы, под темную вязаную кофту – белую блузку, про которую давно не вспоминала. Никакого макияжа, волосы попросту заплела в косу. К назначенному часу она так изнервничалась, что уже бранила себя, зачем выпила столько кофе. У нее даже мелькнула мысль воспользоваться заначкой диазепама, раздобытого не совсем легальным путем. Однако она слишком радовалась тому, что в кои-то веки почувствовала себя живой и бодрой, и ей не захотелось глушить это ощущение.

За считаные минуты до назначенного времени зазвонил ее телефон. Это был Роджер. Прямо как нарочно подгадал!

– Хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Заскочить к тебе сегодня?

– У меня гости. Сейчас не могу с тобой говорить. Благодарю тебя за заботу, у меня все хорошо, давай поговорим в другой раз. Может быть, завтра, – ответила Фиона и просто положила трубку.

Только его сейчас и не хватало!

И тут раздался звонок в дверь. Пришла Патрисия Гарнер.

– Пожалуйста, не называй меня тетушкой! – сказала она с улыбкой.

Патрисия выглядела совсем не так. Фиона рассчитывала увидеть женщину, очень похожую на ее мать. Виктория была среднего роста, худощавая и темноволосая, со светлыми глазами на овальном лице. Патрисия была очень высокая и не стройная, а скорее сухопарая. Выдающиеся скулы придавали лицу своеобразную красоту. У нее были широко расставленные глаза, и Фиона тщетно высматривала в ее облике сходство с собой. Почти черные волосы Патрисии были коротко подстрижены, губы накрашены очень яркой красной помадой, в остальном – никакой косметики. Шарф, который она небрежно перекинула через плечо, повторял цвет помады. На ней были широкие брюки свободного покроя и простой свитер, то и другое выдержано в приглушенных землистых тонах. Никаких украшений, даже наручных часов.

Сначала разговор не клеился. Они осторожно присматривались друг к дружке, затрагивая общие темы. Это были ничего не значащие фразы типа «Ну а ты что вообще поделываешь?», какими обычно перебрасываются двое на первом любовном свидании. Проведя пятнадцать минут за такими разговорами, Патрисия наконец задала спасительный вопрос:

– Но ты ведь позвонила мне не для того, чтобы спросить, какая нынче погода в Северной Англии. Чем я могу быть тебе полезна?

Фиона заранее заготовила ответ:

– Я хочу знать, кто я такая.

Она рассказала, что Роджер ей не настоящий отец. Что в жизни ее матери было несколько лет, о которых ничего не знал ни сам Роджер и никто из знакомых.

– И ты думаешь, что я могу дать на это ответ? Я прекратила все контакты с Викторией, когда была еще студенткой.

– А почему?

Патрисия пожала плечами:

– Она увела у меня дружка, причем не в первый раз. Только этого она еще и женила на себе.

– Неужели Роджера? – удивилась Фиона.

– Она была миловидней, чем я. Могла бы найти и других мужчин, но ей нужны были те, которые проявляли интерес ко мне. До сих пор не могу понять почему. А потом она ушла от Роджера, поскольку не могла от него родить. После замужества мужчины перестали быть такой горячей темой, она успокоилась, и осталась одна тема – дети. Я никогда не мечтала о детях. Меня бы не волновало, может Роджер или не может иметь детей. Но ей во что бы то ни стало надо было заполучить Роджера и так вскружить ему голову, что он уже и помыслить не мог ни о какой другой женщине.

Патрисия снова улыбнулась, на этот раз грустно, но Фионе не показалось, что она разбередила ей старую рану.

– Роджер мне этого никогда не рассказывал.

– Это меня не удивляет. Меня больше удивляет то, что он вообще обо мне упомянул. Виктория постоянно предпочитала о чем-то умалчивать, а Роджер вскоре попал к ней в рабскую зависимость…

– «Рабская», наверное, самое подходящее выражение, – заметила Фиона. – Но что ты знаешь про годы, которые Виктория и Роджер прожили врозь?

Патрисия бросила на Фиону долгий взгляд:

– О твоем настоящем отце я ничего не могу тебе сказать, могу только о матери.

– Я знаю, кто моя мать. Я знала ее тринадцать лет, – осторожно произнесла Фиона, удивленная тем, как упорно Патрисия сворачивает на эту тему.

– Ты пыталась покончить с собой? – вместо ответа спросила Патрисия.

Фиона натянула пониже рукава своей вязаной кофты:

– Это почему же?

– У того, кто все время дергает рукава, чтобы прикрыть запястья, как правило, есть для этого причина.

Фиона помотала головой:

– Нет, я этого не делала.

– А я бы не удивилась. Депрессия часто встречалась в нашем роду, – сказала Патрисия так спокойно, словно речь шла о банальном факте ее медицинской практики. – У твоей матери она была наследственной.

Фиона проглотила комок:

– Об этом я ничего не знала.

– Разумеется, не знала. В этом весь Роджер. Всегда притворялся слепым, когда не хотел что-то видеть. В те дни, в отличие от нынешнего времени, эта болезнь ставила на человеке клеймо. Сейчас принимать антидепрессанты стало чуть ли не признаком хорошего тона. Я выписываю их вдвое, если не втрое, больше, чем двадцать лет назад. Не потому, что сейчас стало больше людей, страдающих депрессией, а потому, что такие люди теперь чаще откровенно признаются в своем недуге и обращаются за помощью.

Вздохнув, она продолжала:

– У меня не было больше контактов с сестрой, но я поддерживала контакт с Роджером. А вернее, он со мной. Это был его маленький секрет, который он скрывал от обожаемой Виктории. Когда с ней у него дело заходило в тупик, он обращался ко мне за советом. Но когда я ему говорила: «Пойди с ней к специалисту, она унаследовала предрасположенность к депрессии от нашей матери», он заявлял, что во мне говорит ревность. Тягостные были разговоры.

– А ты ревновала?

Патрисия рассмеялась:

– Перестала, когда разглядела, какой Роджер зануда.

Фиона вздернула брови.

– Но зато он всегда был хорошим отцом, верно?

Фиона кивнула:

– Только вот врал мне, когда заходила речь о нашем родстве. А теперь я вдруг узнаю всякие вещи о своей матери.

– Однако ты еще не все знаешь. Останови меня, когда почувствуешь, что с тебя хватит. И скажи все-таки, пыталась ли ты покончить с собой.

Фиона отрицательно покачала головой и поддернула рукава, чтобы показать Патрисии свои забинтованные запястья:

– В прошедшие выходные я проснулась в ванне, красной от крови. Я успела вовремя набрать службу спасения. Но я не помню, чтобы резала себе вены. И не верю, что сделала это сама. – Она прямо посмотрела в глаза Патрисии. – Я знаю, что я этого не делала. У меня нет причин для самоубийства.

Взгляд Патрисии помягчел, она взяла Фиону за руку:

– Даже не знаю, с чего начать. И не знаю, насколько у тебя хватит сил.

– Но должна же я когда-то узнать о себе правду! Как ты считаешь?

Патрисия пожала ей руку:

– Я твоя тетка, но я еще и психиатр. Мне нужна твердая уверенность, что ты… не наделаешь глупостей.

– Я не…

– Ты лечишься у психотерапевта?

У Фионы мелькнуло желание солгать. Но что это ей даст? Либо она здесь и сейчас выберет правду, либо закроет на нее глаза, взяв пример с Роджера, и будет всю жизнь себя обманывать, прикрываясь ложью.

– В данный момент – нет.

– Но лечилась?

– Одно время – да, – неохотно созналась Фиона.

– Ты скажешь мне почему?

– Долгая история. Не сейчас.

– Ладно. Напоминаю тебе еще раз: все в твоих руках. Ты сама решаешь, когда и сколько ты хочешь узнать. Когда надо, скажи мне «довольно». Я бы посоветовала тебе не пытаться справиться с этим самостоятельно.

Фиона медленно кивнула.

– То есть ты хочешь, чтобы после нашей беседы я снова пошла к психотерапевту, – ответила она, усмехнувшись.

– Да.

Фиона заколебалась:

– Но может быть, я и сама с этим справлюсь. Или поговорю обо всем с Роджером.

Патрисия покачала головой:

– Это не поможет.

– А если я пойду к тебе? С тобой я могла бы…

– Забудь об этом! С родственниками не проводят сеансов психотерапии.

– Насчет психотерапии я не могу тебе обещать, – сказала Фиона, стараясь произнести это как можно тверже, но ее выдал дрогнувший голос.

– То, что ты сейчас узнаешь о себе, любому на твоем месте трудно было бы пережить без посторонней помощи. Пожалуйста, обещай мне, что прямо со следующей недели ты пойдешь к кому-нибудь, кто может тебе помочь.

– О’кей. – Скрепя сердце Фиона кивнула, чтобы придать больше веса лживому обещанию.

Патрисия тяжело вздохнула:

– Я тебя серьезно прошу.

– И я сказала: ладно, я так и сделаю.

– Я дам тебе адрес одного специалиста.

– Спасибо большое.

– Пойти с тобой на первый прием?

Фиона возвела глаза к потолку. У нее уже кончалось терпение.

– Мне не впервой ходить на психотерапевтические сеансы. Как-нибудь сама управлюсь, так что спасибо, не надо. А теперь давай наконец рассказывай, что там еще было в жизни моей матери. Значит, она страдала депрессиями, а дальше что?

– У нас еще был брат. Он рано умер.

– Мне это обязательно надо знать? – нетерпеливо спросила Фиона.

– Может быть, это потом. Есть еще одна важная вещь, касающаяся твоей матери.

– Ну так давай выкладывай! – Фиона скрестила на груди руки.

Патрисия не торопилась с ответом:

– Пятнадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто первого года не было никакой аварии под Анкрумом. Пятнадцатого сентября стояла чудесная летняя погода.

Фиона закрыла глаза. Никакой аварии? Она ждала, что еще скажет ей тетка.

– В ночь на шестнадцатое сентября два полицейских нашли на проселочной дороге к югу от Эдинбурга машину. За рулем неподвижно сидела женщина. Полицейские подумали, что она была пьяная и заснула в машине. Они постучали в стекло, чтобы ее разбудить. Она не шевельнулась. Тогда они открыли дверцу. Женщина была мертва. Вскрытие показало, что причина смерти – передозировка валиума.

Фиона сделала глотательное движение. Глаза ее по-прежнему были закрыты.

– Моя мать.

Она почувствовала, что Патрисия пожимает ей руку.

– Зачем было лгать? – тихо спросила Фиона. – Роджер ведь каждый год в день ее смерти отвозил в Анкрум цветы.

– Так хотела твоя мать. В прощальном письме она писала: «Скажи Фионе, что я погибла в аварии».

– И Роджер послушно исполнил ее последнее желание.

Наконец Фиона открыла глаза и увидела на лице Патрисии слезы.

– Это все?

Патрисия покачала головой:

– Не совсем.