Текст книги "Девочка, которой всегда везло"

Автор книги: Зильке Шойерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Я осторожно ступаю по невидимому полу лестничной площадки, освещение которой так и не отремонтировали, я медленно поднимаюсь по лестнице, освещая каждую ступеньку светом экрана моего мобильного телефона. Дверь прикрыта, но не заперта. Экскаватор припаркован не там, где обычно, на его месте стоит пара маленьких кроссовок. Рихард кричит из кабинета: один момент, я разговариваю по телефону. Я вешаю шаль и куртку на вешалку, потом заглядываю в кухню. На пластиковой крышке кухонного стола стоит разрисованная карликами тарелка Леонарда, пустая, если не считать стерженька помидора и тщательно обкусанной овальной корочки хлеба. Сам Леонард, по-турецки скрестив ноги, сидит на ковре в своей комнате, освещенный настольной лампой, длинную шею которой он наклонил к себе, и листает книжку с картинками. На нем пижама, но видно, что мальчик еще не ложился. Рядом с ним на полу лежат завернутые в фольгу половинки шоколадок киндер-сюрприза, мальчик интересуется только содержимым, каковое гордо охраняет его кроватку – пират, человек-паук, рыцарь и неизвестное мне темно-синее чудовище.

Мы с Леонардом оценивающе смотрим друг на друга, это маленькое противоборство – мой взгляд усталый, его – живой и смышленый. Привет, говорит он, помедлив и не выказав особого удивления, я отвечаю: привет, Леонард, и делаю маленький шаг в комнату. С тех пор как его фотографировали, мальчик изменился, волосы коротко подстрижены и не такие кудрявые, лицо квадратное и белое, и похож он уже не на пралине, а скорее на маленького сына мясника. Здравствуй, приветствует он меня, совершенно незнакомую женщину в его комнате, с непринужденностью дитяти развода, он снова погружается в свою книжку, и я слышу, как он бормочет: пчела Мая. Я оглядываю себя – лимонно-желтый и черный – да, это мои цвета. Я сажусь рядом с ним на пол, с трудом подбирая под себя ноги. Снизу комната кажется больше. Свет настольной лампы задевает кусочек разобранной постели, я смотрю на прячущиеся в полутьме смятые простыни; при моей страшной усталости они кажутся мне на редкость гостеприимными. Ты еще не спишь? – спрашиваю я. Леонард – вежливый мальчик, не игнорирует мой вопрос, хотя он и кажется ему излишним. В его карих глазах появляется отчужденность; он смотрит на меня и отвечает: нет, меня разбудил телефон. Потом мальчик показал мне свою книжку, и я поняла: мне надо почитать ребенку, что и делаю, не слишком внятно произнося слова. Я немного возбуждена, у меня не очень много знакомых детей. Читаю до тех пор, пока Леонард не вытягивает ножки в клетчатых красно-синих, не очень чистых носках; он серьезно и чуть напряженно смотрит на дверной проем, где стоит его отец с телефоном в руке и, наверное, уже в течение некоторого времени наблюдает эту сцену. Прости, говорит он мне и помахивает телефоном. Рихард выглядит таким же усталым, как и я, и, так как все мы трое находимся в разных точках пространства, мне вдруг представляется, что мы – система разных вращающихся планет, занятых каждая отношениями своего собственного внутреннего мира и движущихся по раздельным, не зависимым друг от друга орбитам.

Мы уложили Леонарда спать, и, увидев его лежащим в кроватке, я вдруг снова ощутила приступ невероятной усталости и едва не вывихнула себе челюсть, но так и не смогла как следует зевнуть. В приглушенном свете, с коньячными рюмками в руках, мы с Рихардом соревновались в рассказах о банальностях прошедшего дня, но, возможно, наше поведение казалось мне столь абсурдным, потому что все, что мы делали, я мысленно контролировала, не выдам ли случайно своей измены. Я смущенно отодвинула руку, когда Рихард принялся нежно и со значением ее гладить. Ты только подумай, сменила я тему, по дороге к тебе я была, можно сказать, так напугана – там висит, да вот здесь, за углом, эта реклама компании «Свидетели эпохи», ты знаешь, ведь ты ее наверняка уже видел? Нормальная реклама, но… Как бы то ни было, я сворачиваю за угол, а там висит это, да еще с таким выражением лица.

Рихард, все время, пока я говорила, меривший меня взглядом, сказал: очень интересно, что ты только сегодня об этом упоминаешь. Эта история была напечатана у нас в газете еще в понедельник. Отставляю в сторону рюмку коньяка, которую долго грела в руке. Какая история? – спрашиваю я, речь, видимо, идет об очень неприятной вещи. Рихард, тоже отставив рюмку в сторону, рассказывает: ну, видишь ли, она вовсе не еврейка… более того, она вдова обергруппенфюрера из Бреслау, а теперь подрабатывает на хлеб тем, что разыгрывает из себя еврейку на всех этих плакатных акциях и в маленьких телевизионных компаниях. Я слежу за артикуляцией Рихарда, он говорит, словно выступает с трибуны на большой конференции и развивает тему, весь с ног до головы редактор политического отдела. Мне было ясно, что речь идет не только о морали, которую он затронул, благо, что тема дала ему такую возможность, ибо статья могла повредить партии, начавшей эту благонамеренную кампанию, а наша газета всегда стояла ближе к оппозиции. Все было как всегда, но на этот раз я почувствовала раздражение и вылила его на Рихарда. Какая самодовольная была у него мина! Это же старуха, что с нее взять, это идиотская история, совершенно ненужный скандальчик, выгодный только тем, кто хочет погреть на этом руки. Рихард не слишком охотно признал, что вообще сделал все это не из-за самого дела, а по распоряжению шеф-редактора, тот просто вспылил, дело в том, что они там все хорошо подсчитали и выяснили, что ее дети, наследники эсэсовского палача, загребли кучу денег. Да, соглашаюсь я, да, конечно. Мой следующий вопрос изумляет его: все это не отразится на фотографе? Нет, удивленно отвечает Рихард и тотчас снова впадает в свой заносчивый тон: фотограф только снимал, он ни за что не отвечает – я снова едва не вскипаю, но потом оставила все как есть и, более того, снова взяла со стола рюмку, к тому же я вспомнила свой последний репортаж о социально неблагополучных семьях, дети в нем были не дети, грязь – не грязь, паутина – не паутина, а сама семья, когда мы усадили ее на продавленный диван, чтобы побеседовать и сфотографировать, оказалась в контексте окультуренной эстетики мерзости, словно мы, журналисты, слегка их согнули, помяли им одежду, вымазали горчицей и кетчупом, а на стол, рядом с пультом дистанционного управления, бросили измятый и рваный журнал, а потом описали и сфотографировали. Фальшь. И когда мы писали и снимали, то и сами толком не знали, кто мы – бессовестные наймиты или беспомощные рабы, и мы спасались бредовой манией величия или снобистской возней, теша себя иллюзией, что так можем, что-то исправить. Мы дали крупную фотографию, очень хорошую фотографию, говорит Рихард, было видно, что ему самому неудобно за свое словоизвержение, и я кивнула, поняв это. Почему мне с ним так легко? Мы молча допиваем коньяк, я гашу свет. Иди ко мне, говорит Рихард и притягивает меня к себе, несмотря на усталость, мы сочли уместным для окончательного примирения переспать друг с другом, и я охотно отдалась ритму знакомых движений. И тем не менее во мне, когда я нежно обнимаю его ногами, начинает вызревать идея, что наше единение, происходящее под иллюзорной защитой ночи, берет начало не в стремлении к радости, а в желании забыться, так иногда Инес начинает пить, не для того, чтобы получить удовольствие, а для того, чтобы забыться, и мне жаль, что этот сегодняшний половой акт уже не может считаться пошлым компромиссом, наш секс был бледным эрзацем, для которого мы так и не нашли верных слов, но смогли по крайней мере сказать, что мы, пусть даже любовь оказалась нам не по зубам, по крайней мере смогли дать друг другу ее внешние проявления.

Я смотрю на циферблат электронных часов: 5:23, проснулась, но продолжаю лежать не шевелясь; мне хочется и дальше лежать в темноте, смотреть, как окутавшая меня чернота становится серой, насладиться постепенным переходом ночи в день; когда станет светлее; когда наши силуэты станут видимыми, примут свои окончательные очертания и наши проблемы, и я смотрю на восходящее солнце, как на врага. Этот враг победит обитателей гостиной, высветив все детали и нюансы, враг, снова и снова поражающий меня своей изумительной красотой, поражающий и на этот раз, когда я вижу, как солнечные лучи пробиваются сквозь волокна штор, окрашиваются в их цвета, как солнечные блики гуляют по гостиной, прыгают на ковер, перебираются к изножью двуспальной кровати и начинают щупать нас; покрывают причудливыми прожилками одеяло и мои икры, делая их похожими на шкуру неведомого экзотического зверя.

Рихард спит в углу кровати, он лежит на спине, добротно укутанный до самого подбородка. Мне не остается ничего другого, как гладить ладонью белое одеяло, я глажу до тех пор, пока не меняется его ландшафт. Где-то посередине тела Рихарда начинает расти интересный холмик, меня охватывает прилив нежности, и я касаюсь рукой маленького шатра, если я буду ласкать его дальше, то Рихард в полусне отдернет одеяло и потянет меня к себе. Я тихо встаю и беру со стула свою одежду. Рихард, что-то бормоча, поворачивается к стене, он привык к моим ранним утренним подъемам, он знает, что я хожу плавать. Я смотрю на него и целую в лоб. Я не бросаю его, нет, на самом деле не бросаю, ибо в действительности мы никогда не были вместе, скорее наш роман выглядел так, словно мы какое-то время посидели рядом на парковой скамейке и вместе полюбовались чудесным видом. Просто так случилось, что я оказалась первой, кому пришло время встать и уйти.

Следующие два дня я не видела ни Рихарда, ни Кая, ни Инес. Вечерами звонил телефон, кто-то слушал голос Сьюзен, я не поднимала трубку, а сообщения мне никто не оставил. Измотанная, до дна вычерпанная сложностью ситуации, я была не в состоянии переживать свои и чужие реакции и тем более их провоцировать, я заняла самую устойчивую позицию, все прекраснейшим образом устроится само собой. Необходимо окутать себя оптимизмом – оптимизмом, полностью и совершенно противоречившим нормальному исходу подобных событий, ибо чем могло все кончиться, когда время использует свои богатые возможности для того только, чтобы заложить в голове свои смертоносные мины замедленного действия – страх и ревность? Но, вопреки всему, хотя Рихард стал холоден и официален, услышав мои отговорки, и хотя Кай надавал мне кучу обещаний нежным голосом, делавшим теплыми и значительными самые обыденные слова, надавал только для того, чтобы заключить новый трудовой договор и уехать в Гамбург, несмотря на все это, я твердо держалась своего решения – жить с Каем и Инес, что бы из этого ни вышло; я доверилась судьбе, поверила, что все устроится, поверила, подавляя тайные подозрения; я вела себя – питая нелепые мечты и лелея безумные представления о желаемом – как кролик, который бежит по шоссе навстречу фарам грузовика, видя в них восходящее солнце.

Я навестила Инес еще один раз, всего один – она меня предала, для измены ей даже не потребовались слова, – Кэрол охотно вызвалась доставлять ей спиртное, и я почувствовала, что не обязана теперь навещать ее каждые два дня, тем более что ее все равно скоро выпишут. Кая нет, бормочет она, я реагирую на это хныканье стоической миной; ты отвезешь меня в клинику? Да, говорю я, конечно. Мне, правда, придется взять напрокат машину, но это не проблема. В мою жизнь вошли люди, ставшие мне близкими, несмотря на все, что мы друг другу причинили. Поняв это, я пришла в прекрасное настроение, настроение, граничившее с истерической манией, оно было так сильно, что я не спала несколько дней.

Вечер, я торопливо иду по улицам с работы. Дни постепенно становятся длиннее, а этот примечателен тем, что впервые во второй половине дня сквозь тучи проглянуло весеннее солнце; оно выгнало людей на улицы, и даже сейчас, в половине девятого вечера, когда на город спустилась темнота, а магазины давно закрылись, люди продолжают клубиться на тротуарах, как муравьи, больше стало машин и мотоциклистов. Туфли лежат в сумке, я обута в кроссовки; иду я обходным путем, чтобы не проходить мимо дома Рихарда, под рекламным щитом, на котором впервые увидела портрет. Прошло всего несколько дней после выхода статьи, и портрет исчез, не было видно и обрывков бумаги; портрет Йоды не стали сдирать, а просто заклеили другим плакатом. Некоторое время я стою задрав голову и рассматриваю новый портрет – молодой женщины в нижнем белье. Потом я иду дальше, таща на плече тяжелую сумку, я замедляю шаг, делать мне, собственно говоря, нечего. Тем временем я дохожу до Борнгейма, иду по кажущейся мне бесконечной улице Зандвег и вдруг вижу на противоположной стороне освещенную витрину видеотеки – два больших продолговатых стеклянных окна. Правое прикрыто щитом. Вход только для лиц старше восемнадцати. Ко мне приходит спонтанное решение присоединиться к этому клубу избранных, и я вхожу в магазин, точнее, в отдел для взрослых, здороваюсь, хотя, впрочем, кроме единственного служащего этой конторы, мужчины лет пятидесяти, сидящего в бейсболке перед экраном видеонаблюдения, мое приветствие абсолютно никого не интересует. Я подхожу к прилавку и тоже смотрю на экран. Одни пустые проходы между стеллажами. Потом появляется нерешительно идущий между ними парень в клетчатой рубашке. Внезапно мне в голову приходит довольно причудливая мысль, я спрашиваю мужчину в шапке с козырьком, нет ли у них фильма Ребекки, мне приходится дважды диктовать ему длинную фамилию Ребекки по буквам, он набирает имя на компьютере, но не находит ни одного фильма. Он очень сожалеет, но я не вижу здесь ничего страшного, я и сама не уверена, что хочу именно сегодня смотреть фильм Ребекки, может быть, когда-нибудь потом. Мой вопрос о неизвестном ему режиссере сразу возводит меня в глазах мужчины в ранг специалиста, он принимается выписывать удостоверение постоянного клиента. Для заполнения формуляра ему нужен мой паспорт, и, пока он переписывает оттуда необходимые данные, я осматриваюсь. Некоторое время я хожу мимо уставленных эротикой полок, читая надписи на некоторых упаковках. «Влагалища тинейджеров», «Большие губы», правда, и на этом фоне встречаются очень странные названия: «Гигантский молот» или «Дворец сисек». Наконец, я добираюсь до полки, где эротику сменяют подобные им по уровню фильмы ужасов. Я выбираю классику тридцатых годов и с несказанной радостью покидаю заведение. Мужчина говорит, что сутки проката стоят один евро, после чего вручает закатанное в пластик удостоверение.

Дома я сбрасываю пальто и кроссовки, выпиваю большой стакан апельсинового сока и ставлю фильм. Показывают цирк, в котором выступают калеки и уроды, в конторе проката я прочла аннотацию на упаковке DVD – в фильме снимали людей с настоящими врожденными аномалиями, я неотступно думала об этом, видя извивающийся на арене торс безрукого мужчины, который мог ловко скоординированными движениями губ зажечь вставленную в рот сигарету, наблюдая мужчин с крошечной головой, проходящих сквозь узкие щели, и женщин, сиамских близнецов, вышедших замуж за разных мужчин; эти женщины все время ругались по поводу планов и распорядка дня. Сюжет заключается в том, что счастливо обрученный с лилипуткой лилипут Ганс вдруг почувствовал, что его тянет к привлекательной, совершенно здоровой женщине, гимнастке на трапеции, и она, прельстившись его богатством, выходит за него замуж, а держит за дурачка. Следует чудовищная свадьба, во время которой девушка-лилипутка, а вместе с ней и зритель, страдает по лилипуту Гансу. Меня знобит. Я забираюсь с ногами на диван, обнимаю колени, став совсем маленькой, и не отрываясь смотрю на экран.

Фильм шел уже больше получаса и должен был скоро закончиться, когда мне показалось, что раздался сильный хлопок; я машинально взглянула на окно, первый раз при мне в стекло врезалась птица, точно так же как та, первая. Я нажала кнопку на пульте, чтобы остановить фильм, и нерешительно посмотрела на задернутые шторы. Тихо, но мне все равно было не по себе. Немного подождав, я все же раздвинула шторы, но не увидела никакой птицы, не увидела я ее и на балконе. Ничего, кроме ветвей каштана, упрямо тянувших свои черные руки к небу, невзирая на вечный дождь, они качались на весеннем ветру, словно ожившая резная японская картина. Успокоившись, я вернулась в квартиру и снова включила фильм, предварительно прибавив отопление – мне вдруг стало холодно. Пошли титры, зазвучала проникновенная мелодия и песня. Месть уродов была страшной и омерзительной, в конце гимнастка и ее любовник, одинаково и полностью обезображенные, извиваются на земле, как черви. Добро, пусть даже и такое непривлекательное, побеждает, но это не оставляет у зрителя чувства удовлетворения. Почему я не взяла напрокат еще и фильм ужасов? Я бесцельно походила по квартире, потом достала из сумки прихваченную на работе карту региона, чтобы еще раз уточнить маршрут.

Даже по карте было понятно, что в Таунус ведет очень красивая дорога. Из Франкфурта надо выехать по дороге А66 и ехать по ней вдоль берега Рейна, осматривая по пути живописные виноградники, потом подняться в гору, и от Эльтвиля, городка роз, свернуть на извилистое сельское шоссе, забиравшее еще выше в гору, и вот уже Змеиный источник, община, где находится клиника. Никаких проблем, мимо не проедешь, завтрашнее путешествие едва ли займет больше часа, прикинула я и, продолжая думать о грядущем дне, сложила карту.

Утром я плавала в бассейне, а потом ночью, во сне, я снова была там. Сначала я его не узнала, вода была черна – то была чернота, в которой можно было угадать все цвета гаммы, причудливо перемешанные, как в прекрасной отчужденной инсталляции. Но чувствовала я себя далеко не так уверенно, как в музее, логика сна прихотлива и ломка, я скольжу по воде не плавными, а угловатыми движениями, дорожка становится уже и превращается в черный Майн. В воде тускло блестит что-то белое – лебединая шея или рука утопающего. Я просыпаюсь – в квартире стоит адский холод. Ночной визит в душ дается с куда большим трудом, чем утренний.

Я приезжаю за Инес на машине, одолженной у нашей редакционной практикантки. Это раздолбанный «опель», салон которого буквально набит бутылками из-под кока-колы, картонками из-под пиццы и старыми газетами, правда, нахожу я и «Волшебную флейту» на двух компакт-дисках. Пахнет хвойными иголками, запах исходит от висящей на торпеде маленькой елочки. Машина не кажется мне надежной, но с места она берет неплохо. Инес появляется на пороге дома. Она одета в расстегнутую оранжевую лыжную куртку, из-под которой виднеются блейзер и свитер. Она похожа на закованное в броню животное. Качество машины ее явно не интересует. Бросив спортивную сумку, она открывает переднюю дверцу, бросает на землю едва начатую сигарету и освободившимися руками, перегнувшись через коробку передач, приветствует меня крепким объятием. От Инес исходит аромат утреннего виски. Садись, говорю я; она садится и пытается закрыть дверь, но мешает оставленная на улице спортивная сумка, Инес спохватывается, высовывается наружу, поднимает увесистую сумку и небрежно бросает ее на заднее сиденье. Я включаю зажигание побитого «опеля», и с раскачивающейся елочкой, под увертюру к моцартовскому зингшпилю, мы торжественно трогаемся.

Мы выезжаем из города, и я в умеренном темпе еду по шоссе. Машин мало. Вскоре слева блеснул Рейн, по которому время от времени проплывают пароходы. До поворота на Таунус Инес не произносит ни слова. Она опустила стекло и надела солнцезащитные очки, и тем, как она играет с ароматизированной елочкой, то и дело раскачивая ее, и как она своим переливчатым сопрано подпевает Папагено, Инес все больше и больше начинает походить на отпускницу, выехавшую за город покататься на лыжах.

Лес, через который мы едем, издали показался мне безжизненным темно-зеленым пятном пейзажа, но стоило нам в него въехать, как впечатление разительно переменилось. Утренний туман рассеялся, и мы пересекаем ярко-зеленые, купающиеся в раннем солнечном свете кулисы. Инес еще ниже опускает стекло и высовывает наружу руку, чирикают птицы, все вокруг медленно обретает цвет, цвет жизни, надломленные деревья, кусты и даже дорожные знаки, предупреждающие о диких животных. Мы оставляем позади первые холмы, и если до сих пор мы ехали по сплошному хвойному лесу, то теперь навстречу стали попадаться луга, обрамленные морем покрытых распускающейся нежной зеленью берез и перемежающиеся разноцветными кустарниками и мягким подлеском. Тут и там валяются обломанные ветви, иногда попадаются поваленные недавними весенними ураганами, вырванные с корнем деревья. Казалось, мы окончательно оторвались от реального мира и попали в сказку. Инес перестает петь и как зачарованная смотрит в окно, временами она прихлебывает из плоской фляжки, приговаривая, какой чудный уголок, как здесь красиво, давай остановимся и немного погуляем.

Свернув на следующую лесную дорогу, я остановила «опель». Инес, как будто что-то ища, порылась в карманах куртки, напряженно морща лоб, было похоже, что она собирается с силами, чтобы сделать какой-то решительный шаг, что она все знает и решила серьезно со мной поговорить. Сейчас она вдруг показалась мне чужой и далекой, и я даже подумала, не сделала ли я ошибку, согласившись везти ее в клинику. Но она нашла что искала – прежде чем открыть дверь машины, она извлекла из кармана куртки плоскую фляжку, переложила ее в карман лыжной куртки; лицо ее стало благостно умиротворенным. Тебе не жарко в стольких кофтах, крикнула я ей вслед, но она, не оборачиваясь, бойко зашагала вдоль дороги, ничего мне не ответив. Я пошла за ней, за ее ярко-оранжевыми кроссовками, осторожно ступая и подняв полы длинного пальто. Видит бог, я была одета не для лесной прогулки. Надо сказать ей, что под парой шагов я не имела в виду горное восхождение, но, с другой стороны, мне не хотелось ее удерживать, это был очень важный день в ее жизни, а времени у нас было больше чем достаточно. Лес, который до этого казался мне таким манящим, теперь казался угрожающим, меня пугал даже тихий треск, раздававшийся у меня из-под ног, несмотря на всю мою осторожность, каждый звук заставлял меня настораживаться, давая понять, что я – беспомощное чужеродное тело, неведомо как сюда занесенное; за поворотом, где, как я полагала, должна быть полянка, оказалось обширное место, густо заросшее кустарником, система стала мне совершенно непонятной. После ураганов и ветров прошедших ночей стоял на удивление теплый безветренный день, лес, пощелкивая, дышал, и мне казалось, что вот-вот наверняка из-за дерева покажется какое-то живое существо – животное или человек. В действительности этого не произошло, Инес свернула на следующую дорожку. Я встревожилась, но все же заставила себя сделать еще несколько шагов – главное, без паники, набраться храбрости, пройти еще пару метров, и я снова ее увижу. Внезапно в лесу стало до жути тихо. Густой лес поглощал звук ветра, а когда я взглянула вверх, то увидела не синеву неба, а сплошную зелень. То здесь, то там появлялась вспугнутая птичка, с громким пронзительным щебетом пересекавшая воздух, но как только птичка исчезала, снова наступала давящая тишина, приглушавшая все звуки, словно завертывая их в плотную вату, и мои шаги, треск и шорох, который я производила, казались невероятно громкими. Рядом со мной с шумом упала какая-то веточка, видимо, ее сбросила с дерева какая-то безумно храбрая птица. Мне показалось, что лес решил меня атаковать.

Мои глаза постепенно привыкли к краскам леса, я стала лучше различать коричневые и зеленые тона, казалось, на меня снизошел новый смысл, и мне стало интересно, так ли воспринимает эту палитру цветов художница Инес, кстати, куда она запропастилась. Я научилась идти по лесу в туфлях, надо было лишь наступать на носки, это было труднее, но зато эффективнее. Инес, кричу я, кричу тихо, почти беззвучно, Инес мы опоздаем. Я не знала, как далеко она от меня находится, как не знала и того, иду ли я вообще в верном направлении. Заросли становились все гуще, на глазах у меня выступили слезы, что, если она вообще куда-то пропала в этом проклятом лесу, где вообще ничего не видно? Может быть, она специально заманила меня сюда, чтобы иметь свидетеля. Но в следующий момент я вышла на поляну и сразу увидела ее. Инес в своем многослойном пестром одеянии сидела на камне, выгнув спину и прижав к груди одну руку; вторая свисала вдоль тела. Инес была похожа на огромного оранжевого тролля. Она была так погружена в себя, что мне не хотелось ее тревожить; я остановилась на опушке, смотрела на Инес, вспоминая, что, по преданию, тролли появились оттого, что Адам и Ева наплодили так много детей, что устыдились и попрятали часть их в пещеру, чтобы Бог их не видел. В таком сраме, в подземной пещере эти дети жили так долго, что превратились в двойственных существ. Я ждала, что Инес меня заметит, но этого не произошло, она не смотрела в мою сторону, хотя наверняка знала, что я нахожусь в паре метров от нее. Она делает маленький глоток из фляжки, брызгает несколько капель на мох, снова отпивает глоток и смеется, свет окружает ее, окутывает серебристым ореолом. Сердце мое начинает сильно биться, я чувствую, как начинают гореть щеки. Сейчас, думаю я, стыдно не ей, это я испытываю нестерпимый стыд – за себя и за весь мир. Инес, тихо восклицаю я и подхожу ближе, потом я тихо, не повышая тона, еще раз произношу ее имя, и она поднимает голову.

Я подхожу ближе и, только оказавшись на расстоянии метра, вижу, что она плачет; я вижу это теперь, вблизи, осознаю это с опозданием, вначале мозг регистрирует частности – повисшие плечи, искаженный рот, блестящие щеки – этот блеск вполне можно принять за игру солнечного света. Я замедляю шаг, останавливаюсь от вида плачущей сестры, мысли мои улетают прочь из этого леса и уносятся на тот пляж, где наши родители фотографировали смеющуюся Инес, пока мы закапывали друг друга в песок. Прошло двадцать лет, какой малый срок. И теперь в этом волшебном лесу, под сияющими деревьями, листья которых дают не тень, но свет, мне даже начинает казаться, что все это было только вчера, и все так разительно изменилось за один только день, и мне кажется вполне возможным, что и сейчас, в этот самый миг все может снова измениться, и мы обе – Инес и я – сможем каким-то непостижимым пока образом привести в порядок нашу жизнь, что повернется система координат, сквозь нее засветится счастье, явится точка, в которой сойдутся события, мысли, отношения, и жизнь милостиво бросит нас в эту точку; сейчас я искренне верю в такую возможность, верю без всяких на то оснований. Я не шевелясь стою здесь, в светлом лесу, и смотрю на Инес. Она отставляет в сторону фляжку, проводит веточкой линию во мху, и меня охватывает безумная надежда, она наваливается на меня, эта надежда, что лес стряхнет с нас всю грязь, здесь, сейчас, снизойдет на нас оберегающее нас волшебство, чудо, несказанный, неизъяснимый, непостижимый дар, составляющий суть жизни, дар этот – душа, в которой царствуют нежность и терпение, с тем, чтобы наше бытие обрело наконец осязаемый и прочный покров с тем видением доброй и честной жизни, видением, каковое мы всегда носим с собой и каковое снова и снова является нам порой как тень, которая всегда находится на два, три шага впереди, за ближайшим поворотом, как знамение, как символ, как дорога, ведущая на холм, за которым стоит еще один холм, а когда преодолеваешь и его, то взору открывается следующая возвышенность, более дикий, глухой, манящий пейзаж, пейзаж, где мы наконец обретем жилище, там стоят дома, куда нас зовут, двери, которые открываются перед нами затем только, чтобы за ними мы столкнулись с другими дверями, одна-единственная уготованная нам глупость – а над всем этим обманчивое небо, такое синее, что вызывает дурноту, небо, словно снятое на пленку «Техниколор». В воздух взмывает зяблик, потом падает на пару метров ниже и снова взлетает ввысь, словно его движет заводной игрушечный механизм. Пестрота мира, произносит Инес, глядя в землю, все эти цвета вместе выглядят как грязь. Она отбрасывает веточку и резко встает. Поехали, говорит она.

Десять минут спустя мы въезжаем в широкие ворота; я медленно веду машину по гравийной дороге. Приблизившись, я вижу, что возле импозантного здания стоят две какие-то фигуры и, куря, о чем-то беседуют. Инес сразу становится торопливой, ей не терпится присоединиться к этим людям, мне даже показалось, что она слишком поспешно прощается со мной, и я оказываюсь неготовой к тому, что она так скоро со мной расстанется. Я смотрю, как она уходит, через ветровое стекло, она идет быстро, даже начинает прихрамывать, энергично размахивая сумкой, как человек, стремящийся к цели, потом, прежде чем позвонить в дверь, на последнем метре, она оборачивается и машет мне рукой. Дверь отворяется, и Инес переступает порог, словно линию долгожданного финиша. Я продолжаю сидеть в машине, часы незаметно перетекают один в другой, солнце скрывается за горизонтом, на окрестности опускаются сумерки, я курю и жду, что что-то произойдет, что сейчас откроется дверь и из нее выбежит Инес. Но ничего такого не происходит. В здании зажигают свет. Ветви деревьев еле заметно колышутся на легком ветру, всё тихо, в клинику никто не заходит, и никто не выходит из нее. Мой мобильный телефон звонит трижды, потом замолкает. Вдруг дверь открывается, и я испытываю страшное облегчение, я твердо рассчитывала на то, что снова увижу Инес. Но из клиники выходит женщина с маленькой девочкой, прижимающей к груди исполинского игрушечного медведя. У женщины заплаканное лицо, ребенок счастлив, наверное, от встречи с отцом. Лучше всего было бы подбежать к ним и спросить, что это за клиника, как часто можно навещать пациентов, как проходит лечение, но женщина и девочка уже исчезли в машине, мать пристегнула дочку, и я вижу, как она из окна машет мне ручкой и доверчиво улыбается.

Примечание: диалог с Флеттом основан на данных проведенного Эвой Иллу исследования «Der Konsum der Romantik».