Текст книги "Сын Авроры"

Автор книги: Жюльетта Бенцони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава VI
Прекрасная дама...

Когда в мае 1720 года Мориц Саксонский прибыл в столицу Франции Париж, перед ним открылись «девятьсот пятьдесят улиц, на которых было расположено двадцать две тысячи домов, озаренных светом пяти тысяч пятисот тридцати двух фонарей... сорок четыре коллежа, двадцать шесть госпиталей, одиннадцать семинарий, восемь замков, больше ста внушительного размера особняков, пятьдесят источников, восемь триумфальных арок, двенадцать мостов, двенадцать рынков, двадцать шесть пристаней, пятьдесят две мясные лавки, пятьдесят рыбных, четыре открытых ярмарки, двадцать пять водопоев для лошадей, сорок пять сточных канав, восемьдесят две мусорные ямы, восемь общественных парков, шесть королевских академий, четыре общественные библиотеки и тридцать зданий административного суда» [53]53
  Альфред Фьерро, Жан-Ив Сарразен. Париж эпохи Просвещения. (Прим. автора.)


[Закрыть].

Таким Мориц Саксонский впервые увидел Париж, и именно таким он его запомнил и полюбил – несмотря на повсеместную грязь и на раскисшие от дождей после суровой зимы дороги. Ему нравилась шумная жизнь города, толкотня на широких улицах, толпы красиво одетых людей, бесконечные баржи на реке... К тому же он не был просто иностранцем, не знающим, куда себя деть и где остановиться в совершенно незнакомом городе. О его приезде знали, его ждали. Август II попросил графа фон Хойма, посла Саксонии во Франции, присмотреть за своим отпрыском, но прежде всего проследить за ним. Шарль де Бурбон-Конде, граф де Шароле, и его кузен Луи-Огюст, принц Домбский, оба внуки Людовика XIV и маркизы де Монтеспан, с которыми Мориц познакомился еще при осаде Белграда, которой командовал принц Евгений, тоже ждали его приезда. Мориц был лишь немного старше братьев, и из этой троицы сама собой сложилась прекрасная компания молодых весельчаков. Бурбоны открыли перед графом Саксонским путь ко двору... точнее, к обоим дворам, существовавшим в то время во Франции: к шумному двору регента и к куда более тихому и спокойному – короля Людовика XV, которому тогда было всего десять лет.

Регентом был Филипп II Орлеанский, сын Филиппа I Орлеанского, покойного брата Людовика XIII, и его второй жены Елизаветы Пфальцской. После смерти короля, за пять лет до прибытия Морица во Францию, герцог Филипп взял на свои плечи ношу регентства при пятилетнем осиротевшем ребенке, воспитанию которого он себя и посвятил. Первым предпринятым им шагом было перемещение принца из Версаля, который находился слишком далеко от Пале-Рояля, резиденции герцога, ставшей теперь местом пребывания правительства. Старый Лувр был не пригоден для этой роли, поэтому принца и его окружение разместили во дворце Тюильри, то есть буквально в двух шагах от Филиппа. Окружение же, воспылавшее лютой ненавистью к Филиппу, проводило большую часть своего времени в поисках удачного повода, чтобы выплеснуть свой яд на человека, мать которого презирала маркизу де Ментенон, морганатическую жену Людовика XIV. Воодушевляясь ханжески искаженными представлениями о христианских ценностях, они называли его воплощенным Антихристом, иначе говоря, самим Дьяволом.

На самом же деле, если верить Сен-Симону [54]54
  Луи де Рувруа, герцог де Сен-Симон (1675 – 1755) – один из самых знаменитых мемуаристов, автор подробнейшей хроники событий и интриг Версальского двора при Людовике XIV.


[Закрыть], герцог был «мягким, приветливым, открытым, легким и приятным в общении, а звук его прекрасного голоса – настоящий дар красноречия... У него была исключительная память: он помнил все – и события, и людей, и даты. Умел дать быстрый, обоснованный и красноречивый ответ в любом споре. При этом он никогда не выглядел самодовольным, не показывал своего умственного превосходства, а говорил как равный с равным, удивляя этим даже самых искусных ораторов...»

Образованный, умный, интересующийся науками и искусствами, герцог Филипп ненавидел Версальский двор. Храбрый и жадный до битв воин, если только ему позволяли принимать в них участие, что случалось крайне редко, он обладал всеми качествами, необходимыми великому государю, но было и одно «но». Регент слишком любил женщин – всех, кроме той единственной, с которой состоял в браке (она казалась ему смертельно скучной), а также дружеские оргии. У него была целая коллекция любовниц, которых он собирал так же придирчиво, как другие собирают драгоценности или предметы искусства, и, проведя шесть часов за рабочим столом, герцог предпочитал отдаваться наслаждениям плоти в компании своих приятелей и юных дам. Об этих «интимных ужинах» давно было известно общественности, что бесчестило его в глазах благородных людей, во многом благодаря стараниям и ненависти некоторых высокопоставленных личностей, таких как герцог де Бурбон – он так и не простил Филиппу Орлеанскому того, что именно его Людовик XIV на смертном одре выбрал регентом. И этому человеку Морицу предстояло быть представленным в самом скором времени – друзья уверяли его, что если он произведет на регента должное впечатление, его тут же примут в узкий круг близких друзей, хоть и порочный, но от этого не менее желанный.

Остановившись в особняке Шатонеф, на Набережной четырех наций, Мориц едва успел прийти в себя после долгой дороги. Уже утром к нему нагрянул граф де Шароле, трепещущий от радости принести хорошую новость:

– Его Высочество регент примет вас сегодня после полудня! Он лично мне сказал, что ждет не дождется знакомства с таким человеком, как вы. Так что подготовьтесь хорошенько! Вас должны представить всей семье!

И вот после полудня Мориц, одетый с иголочки, вместе со своим другом забрались в экипаж, который должен был доставить их к Пале-Роялю. Много времени дорога не заняла – надо было всего-то пересечь Сену. Но, как только экипаж оказался на другой стороне реки, атмосфера города резко изменилась. Если правый берег Сены был относительно спокойным, то под стенами прекрасной резиденции регента царила самая настоящая суматоха. Этот роскошный дворец был построен еще кардиналом де Ришелье, потом, в детские годы Людовика XIV, в нем жила королевская семья, и только после этого он стал достоянием рода герцогов Орлеанских. Он представлял собой огромный четырехугольник, внутри которого были заключены шикарные сады и апартаменты, богатству которых мог бы позавидовать сам Версаль.

Ворота были закрыты и тщательно охранялись. Возможно, причиной тому была странного вида группа людей, собравшаяся у ограды и о чем-то перешептывающаяся. Время от времени кто-нибудь выкрикивал несколько непонятных фраз, и Мориц улавливал в них только одно имя иностранного происхождения: Лоу. Похоже было, что люди желали этому самому Лоу чего-то плохого.

– Кто этот человек? – поинтересовался Мориц.

– Лоу? Это наш министр финансов, просто волшебник [55]55
  Джон Лоу (1671—1729) – шотландский финансист, основатель Генерального банка и создатель так называемой «системы Лоу», основанной на выпуске бумажных денег.


[Закрыть]. Он появился пять лет назад и занялся всем, что производится на нашей земле и на заморских территориях. Заменил золото банкнотами и помог заработать состояние очень и очень многим. Вы спросите, как? Лучше не спрашивайте. Я в этом ничего не понимаю и никогда не понимал. Что я знаю точно, так это то, что ситуация ухудшилась в начале этого года, и народ все больше и больше этим недоволен. Но нам с вами не стоит и об этом и думать – в Париже волнения происходят постоянно! О! Мы подъезжаем!

И точно, экипаж, приветствуемый стражей, которой кучер доложил о приезде гостей, как раз въезжал во двор. Несколькими минутами позже они уже шагали по крытой галерее, и, одно за другим, их взорам открывались чудеса: античные мраморные статуи, вычурные гобелены, полотна знаменитых мастеров. Впереди их ждал кабинет регента, окна которого выходили в сад, благоухающий цветочными ароматами и наполненный пением птиц. Как раз у окна они и застали регента, держащего в руке, как показалось, частичку солнца. На самом же деле это был неоправленный бриллиант исключительного размера. Герцог Орлеанский с явным восторгом вертел его в пальцах, забавляясь игрой радужных бликов на стенах.

– А, Шароле, вот и вы! Заходите же скорее, мой дорогой кузен, полюбуйтесь этим сокровищем, которое мне только что доставили. Сто сорок карат! Абсолютная чистота! Вы только посмотрите на этот нежный, едва заметный розоватый оттенок... А, господин граф Саксонский, вы тоже здесь, – добавил он, немного развернувшись и приметив, наконец, Морица. – Счастлив вас видеть! Я уже наслышан о ваших подвигах. А то, что вы появились у нас одновременно с моим прекрасным бриллиантом, может быть не чем иным, как знаком свыше!

– Такой прием со стороны Вашей светлости переполняет мою душу радостью, – удивленно воскликнул Мориц. – Я не осмеливался надеяться...

– Вы были не правы! Ваш визит – огромное удовольствие для меня! Любите ли вы драгоценные камни? Кажется, ваш отец умеет их ценить...

– Ваша светлость, я полностью разделяю это пристрастие. Но, к великому сожалению, я еще не имел радость начать собирать свою собственную коллекцию.

– Конечно-конечно, вы ведь еще так молоды. У вас обязательно появится такая возможность в будущем. Что ж, присаживайтесь, давайте немного поболтаем!

– Ваша светлость! Но почтение к вам...

– Оно ничуть не помешает нам получить удовольствие от приятной беседы...

И все трое уселись вокруг небольшого лакированного столика из красного дерева, служившего подставкой для подушки из черного бархата, на которую герцог бережно водрузил бриллиант. Несколько минут они хранили молчание, с трепетом созерцая фантастический камень.

– Где вы его нашли, мой кузен? – поинтересовался граф де Шароле.

– Представьте себе, в Лондоне! Он был добыт в индийских шахтах, английским губернатором Питтом, а потом отправлен в Лондон для обработки... Я об этом узнал кое от кого, кто живет там, и решил, что не позволю этому паршивцу Георгу забрать камень себе, не потратив ни единого гроша! Тогда я сделал особый подарок этому Питту, и он не смог отказаться... И вот, бриллиант здесь. Пока что он все еще носит имя Питт, но мне кажется, что эта красота заслуживает большего...

– Почему бы не дать ему имя «Регент», Ваша светлость? – прошептал Мориц, который до сих находился под действием чар прекрасного камня. Герцог в ответ широко улыбнулся гостю. – Мне кажется, это название ему подойдет.

– Не скрою, мне бы этого хотелось. Но это чудо будет принадлежать молодому королю. Я хочу, чтобы он дополнил корону Франции в день коронации принца...

И герцог вновь погрузился в свои мысли, разглядывая бриллиант. Де Шароле и Мориц тоже замолчали. Возникшая пауза позволила графу Саксонскому внимательнее рассмотреть регента.

В свои сорок шесть лет Филипп Орлеанский все еще отличался той красотой, которая во время правления Людовика XIV позволяла ему считаться самым обольстительным герцогом при дворе. Однако груз ответственности за страну и юного короля, ненависть и зависть бесчисленных врагов – ему ничего не забыли, даже бесчестных обвинений в отравлении герцогини и герцога Бургундских, родителей Людовика XV, распутные ночи в узком кругу друзей и красавиц, далеких от неприступной добродетели, оставили следы на его благородном лице. Он немного обрюзг, но все еще сохранял по-детски открытый взгляд и улыбку. Было и еще кое-что, что-то, чему юный граф Саксонский пока не мог дать определения, какая-то едва уловимая тень, словно полупрозрачный покров, закрывший лицо и прорезавший глубокие страдальческие морщины в уголках его красиво очерченного рта...

Вскоре Филипп отвлекся от созерцания своего драгоценного камня и вновь улыбнулся гостю:

– Давайте же теперь поговорим о вас, дорогой друг! Де Шароле сообщил мне, что вы желаете служить Франции. Я нахожу эту идею восхитительной, так как наслышан о ваших талантах, но, признаюсь, она меня немного удивляет: разве не служите вы под знаменами принца Евгения? Чего можно желать еще?

– Принцу Евгению не с кем больше сражаться... разве что только с приближающейся старостью. Добавлю только, что он оказал мне великую честь, дав совет предоставить мою шпагу вам, Ваша светлость, и Его Величеству...

– Удивительно, что мой дядя, независимый властитель, так просто позволил такому одаренному воину, как вы, выскользнуть из его рук и направиться во Францию! Похоже, что его совет был чем-то вроде ностальгического завещания... Ведь он вас нам в каком-то роде передал по наследству. А правда ли, что по матери вы один из Кенигсмарков? О, эта фамилия в свое время оставила яркий след в нашей памяти...

Какое-то время они говорили о предке Морица, и регент искусно задавал вопросы о военном деле. Сам он тоже служил – и служил отлично – во время войны за Испанское наследство под началом маршала Франсуа-Анри де Монморанси-Бутвиля, герцога Люксембургского, прозванного в народе «драпировщиком собора Парижской Богоматери» [56]56
  Это прозвище он получил за огромное количество захваченных у врага штандартов, которые долгое время украшали собор Парижской Богоматери. (Прим. автора).


[Закрыть], и это позволило ему по достоинству оценить воинские качества гостя. Его храбрость и мужество не нуждались в каких-либо доказательствах. К тому же Мориц Саксонский много знал о том, как правильно вести сражение, чтобы избежать большого количества людских потерь, и о том, как усовершенствовать боевые орудия.

– Завтра я представлю вас королю, но сейчас вас отведут к моей матери. Она сгорает от нетерпения познакомиться с вами... мечтает поговорить по-немецки! А мы с вами увидимся этим вечером. Граф де Шароле приведет вас ко мне на ужин в маленькой дружеской компании...

Покинув своего друга, предпочитавшего ожидать Морица в экипаже, чем пребывать в обществе дамы, чей острый язык подарил ей прозвище «мадам Этикет», из-за недоверия к ней, свойственного всем внебрачным детям Людовика XIV, граф Саксонский последовал за камергером в апартаменты Елизаветы-Шарлотты Пфальцской [57]57
  Княгиня Елизавета-Шарлотта фон дер Пфальц-Зиммерн (1652—1722) – вторая жена герцога Орлеанского, брата Людовика XIV, и мать регента Филиппа Орлеанского.


[Закрыть].

Они были сравнительно небольшими и располагались в восточном крыле дворца в непосредственной близости от здания Оперы. Это необычное соседство ничуть не смущало Мадам – она обожала музыку и даже играла на гитаре. Если не считать шума, доносившегося из вышеупомянутой Оперы по ночам, ее покои можно было считать тихим уголком в регентском дворце.

Морица не заставили долго ждать. Уже через несколько секунд, за которые он только и успел, что краем глаза рассмотреть роскошные гобелены дворца, один из десяти слуг княгини открыл перед ним двери огромной комнаты, больше походившей на логово ученого, чем на кабинет знатной дамы. Прежде чем низко склониться перед ней, Мориц успел заметить книжные шкафы, полки, открытые ящики письменного стола орехового дерева с выгнутыми ножками, письменный прибор из зеленой шагреневой кожи, украшенной серебром. За столом с пером в руке восседала крупная женщина. И тут же она прогремела своим сильным низким голосом с заметным немецким акцентом:

– А вот и сын этого ловеласа Августа Сильного! Право же, молодой человек, вы очень на него похожи! По крайней мере, шириной плеч, ведь в остальном вы гораздо красивее своего отца!

– Мадам, вы слишком добры ко мне!

– Нет. Ничуть. У мадам хорошие глаза! И она никогда не делает бессмысленных комплиментов. Полагаю, красота у вас от матери? Говорили, что она была божественно хороша...

– И она хороша по-прежнему! Даже в этом ужасном монашеском одеянии Кведлинбурга!

– Она выбрала лучший способ служить Господу Богу нашему, и мне не в чем ее упрекнуть. А сейчас – садитесь. Я закончу письмо, и мы поговорим.

Мориц, довольный сложившейся ситуацией, уселся. Теперь у него было время рассмотреть эту необычную княгиню и ее кабинет. Без всякого сомнения, Елизавету-Шарлотту Пфальцскую, или Лизелотту, как ее называли, никто не посчитал бы красивой – скорее наоборот. Она была полной, с огромным носом и маленькими, но живыми глазками, с красноватой крестьянской кожей. Но даже платье из фиолетовой тафты, отделанное белым кружевом, в которое эта шестидесятивосьмилетняя дама была даже не одета, а упакована, и чепчик, водруженный на жидкие седые волосы, не могли скрыть ее острого ума. Ее волосы были тщательно уложены в прическу, потому что Лизелотта не терпела небрежности и считала, что должна выглядеть так, как полагается настоящей высокородной даме, даже если она находится в собственном кабинете и не принимает гостей. Зато на ней не было никаких украшений, хотя она и располагала огромной коллекцией. И это несмотря на то, что ее пухлые пальцы, державшие перо, были словно специально созданы для драгоценностей.

Рассмотрев хозяйку, Мориц перевел взгляд на стол, где лежали аккуратные стопки голландской бумаги с позолоченными краями, новые гусиные перья, золотой порошок, сургуч и гербовые печати, а также стоял серебряный подсвечник, освещающий стол, и колокольчик, чтобы позвать слугу и отправить письма – их она писала огромное множество, заполняя бумагу своим разборчивым почерком. Зеленое сукно, покрывающее стол, было усеяно пятнами от воска...

Не считая легкого скрипа пера по бумаге, в комнате стояла полная тишина, так несвойственная дворцу, находящемуся в самом центре Парижа. Княгиня, исписав один лист, взяла следующий, и Мориц продолжил изучать комнату. Помимо внушительной библиотеки и коллекции обработанных камней и медалей, в комнате было множество портретов. Эти – очевидно, немцы. Скорее всего, ее родители. А вон там – ее покойный муж, единственный брат короля, обвешанный драгоценными камнями... Все знали, что он предпочитает мужчин и, должно быть, с Лизелоттой они составляли очень и очень странную пару...

Громкий вздох, от которого картины едва не попадали со стен, оторвал Морица от размышлений. Мадам, закончив письмо, бегло перечитала его и обратилась к гостю уже на родном языке:

– Это письмо для королевы Пруссии, для Софии Доротеи, моей кузины, которую ваша мать, должно быть, знала в детстве, когда вместе с братом жила при Ганноверском дворе. Я сильно ее люблю, не только потому, что она внучка моей дорогой тетушки Софии Ганноверской, но и потому, что всю свою жизнь она несчастна. Она никогда толком не знала своей матери, этой глупышки Софии Доротеи Брауншвейг-Целльской, которая пренебрегла своим долгом материнства ради вашего негодного дяди, Филиппа фон Кенигсмарка, за что и прозябает до сих пор в Альденском замке. И, как я считаю, она того целиком и полностью заслужила!

– Вы слишком суровы, Ваше Королевское Высочество, – ответил Мориц, который, конечно же, прекрасно знал свою семейную историю. – Это была великая любовь...

Лизелотта громко расхохоталась:

– Вздор! Каждая мать обязана без остатка посвятить себя детям! И София Доротея получила по заслугам. Как и ее любовник... Он заслужил такую жалкую судьбу, недостойную его великих предков!

– Мадам в курсе того, что с ним случилось? Я думал, что об этом известно лишь моей матери и покойному курфюрсту Эрнсту Августу...

– И его супруге Софии, которой он сам же все и рассказал. А она уже поведала мне о случившемся. И даже о том, что было потом с фон Платенами ¹. Думаю, вашей матери об этом не известно?

– Вы совершенно правы. После того как они покинули Ганноверский двор, она так ничего и не узнала об их судьбе. И не потому, что не пыталась.

– Они нашли убежище неподалеку от Вены, в маленьком имении, которое даровал им император по доброте душевной. Муж Клары был слеп и прожил еще пять лет. Сама она умерла в 1706 году после тяжелой, медленно убивавшей ее болезни, не пережив невыносимых болей. Ночами она страдала от галлюцинаций, в которых являлись ее жертвы и наводили на нее ужас. Но она так и не раскаялась. Весь остаток жизни она продолжала любить погубленного ею же мужчину. Умерла она в муках... Вы расскажете об этом матери? Возможно, она найдет в себе силы помолиться за эту женщину. Хоть я и не думаю, что молитва может теперь ей чем-то помочь!

– Госпожа фон Кенигсмарк ненавидит ее до глубины души! Она поклялась собственноручно убить ее, если найдет!

¹Графиня Клара-Елизавета фон Платен – бывшая любовница Георга-Людвига (мужа Софии Доротеи). Через нее при дворе стало известно о любовной связи между Софией Доротеей и графом Филиппом фон Кенигсмарком. И сделала она это из ревности, ибо в свое время любила графа Филиппа.

– Стоило доверить это дело Господу! Он знает толк в таких вещах!

– Ваше Королевское Высочество позволит мне задать вам один вопрос?

– Почему нет? Пожалуйста, спрашивайте что угодно.

– Как супруга Эрнста Августа узнала о судьбе фон Платенов?

– Связующим звеном в этом деле оказалась мадемуазель фон Кнезебек. Она тоже бежала в Вену, где вышла замуж. Судьбе было угодно распорядиться так, что поместье ее мужа находилось неподалеку от имения фон Платенов. Как только она узнала о свадьбе Софии Доротеи и прусского короля, тут же вступила с нею в переписку и все той поведала. А молодая королева доверилась мне. В свое время вся эта ситуация с фон Кенигсмарком вызвала в Версале нешуточный интерес. Но я, хоть и была прекрасно осведомлена, предпочла оставить все в тайне. И молчу до сих пор.

– Я благодарю вас, мадам, за оказанное мне доверие... Но все-таки Ваше Королевское Высочество сказали мне, что королева Пруссии несчастна. Почему же?

– Как можно быть счастливой во дворце, который твой муж превратил в казарму? Как можно быть счастливой, когда всех твоих родственников муштруют, как самых настоящих новобранцев? Фридрих-Вильгельм больше солдат, чем король и муж! Он не любит никого, кроме своих высоченных гренадеров!

Чтобы дать Морицу возможность прийти в себя после сделанных им открытий, княгиня немного поболтала с ним на отвлеченные темы. Она испытывала настоящее наслаждение, разговаривая на родном языке. И когда, наконец, решила отпустить Морица восвояси, она позволила ему поцеловать свою руку, запачканную чернилами, и взяла с юного графа обещание обязательно зайти еще.

– Я всегда буду рада вас видеть, мой дорогой мальчик, – ласково сказал она. – Мы с вами выпьем по кружке хорошего пива, и я дам вам несколько советов... А кстати, я правильно понимаю, что сегодня вечером вы будете ужинать с регентом?

– Да, похоже, мне и впрямь окажут эту честь... это удовольствие!

– Не слишком рассчитывайте на удовольствия, милый мальчик. Да, я прекрасно знаю, какие слухи ходят об этих ужинах моего сына и его друзей, которых называют «развратниками». И слухи, к моему сожалению, правдивые. Однако прошлым летом моя внучка, герцогиня де Берри, скончалась. Ей было всего двадцать четыре года... и она была постоянной участницей этих дебошей своего отца... Они были очень похожи, одинаково стремились попробовать все, даже то, что и пробовать-то не следует. Ее смерть глубоко ранила герцога. Если бы он верил в Бога, подумал бы, что это – его наказание, но он не верит. Так что теперь он иначе относится к удовольствиям. Поэтому не рассчитывайте на слишком многое.

– Единственное, на что я надеюсь, – понравиться королю и получить командование!

– Что же, тогда, как мне кажется, вы избрали верный путь.

И в этот момент в комнату вошел слуга с тремя собачонками на поводке – они явно вернулись с прогулки. И они тут же с тявканьем кинулись к хозяйке.

– Вот они, мои любимые малыши! – воскликнула она, снова переходя на французский. – Вы любите животных, господин граф Саксонский?

– Очень люблю, сударыня! Но предпочтение отдаю все-таки лошадям.

– Что ж, вы храбрый человек, граф. Я в вас не ошиблась.

* * *

Также она не ошиблась и относительно ужина с регентом. За регентским столом Мориц увидел некоторых из тех «развратников», о которых кричал весь Париж Там были герцоги де Канийяк, де Бранка, де Ноай, де Брольи и де Ришелье, все пятеро – веселые, вежливые и воспитанные люди. Был еще и бывший аббат Гийом Дюбуа [58]58
  Кардинал Гийом Дюбуа (1656—1723) – сын врача, последний из трех кардиналов (после Ришелье и Мазарини), которые возглавляли французское правительство.


[Закрыть], недавно ставший епископом Камбре, с хорошо подвешенным языком – до того, как стать министром иностранных дел, он был наставником Филиппа и его тайным агентом. Как и его наставник, кардинал Мазарини, Дюбуа был самым настоящим трудягой, но не забывал и про придворных красавиц и хорошую еду. Мориц с удивлением обнаружил, что для каждого гостя здесь было свое особое блюдо: вышеупомянутый епископ, например, предпочитал омлет с трюфелями, а де Бранка – острую испанскую еду. Но больше всего графа Саксонского удивило то, что за весь ужин к ним не присоединилась ни одна женщина. Вечером в опере должен был состояться бал, и регент распрощался с гостями, сославшись на срочные дела. Шарль де Шароле и Мориц Саксонский поступили мудро и вернулись домой: завтра Морицу предстояло быть представленным самому королю.

* * *

Отправляясь во дворец Тюильри, Мориц не придавал особого значения этому предстоящему знакомству. Он знал, что увидит десятилетнего мальчишку, без сомнения, переполненного самодовольством, даже несмотря на то, что он – всего лишь марионетка, послушно исполняющая то, чему его научил мудрый наставник. В общем и целом Мориц не ждал ничего от этой встречи и надеялся, что продлится она недолго.

Пройдя через парадный вход и зал Ста швейцарцев, Мориц попал во дворец, построенный еще Екатериной Медичи (правда, она в нем никогда не жила) и восстановленный позже Людовиком XIV. Регент, Мориц и де Шароле пересекли первую галерею, затем павильон де Бюллан, потом еще одну галерею, выходящую к павильону де Флор, где и располагались королевские апартаменты. Без сомнения, это была самая лучшая часть замка, ведь из нее открывался вид на сады и набережную Сены. Здесь находилось сердце королевской власти, тщательно охраняемое швейцарцами в красных мундирах и личной гвардией – в синих. Атмосфера во дворце Тюильри была куда более торжественной, чем в Пале-Рояле, что являлось отражением большей близости регента к народу.

Регент выбрал для знакомства с королем час, когда тот возвращался с мессы. В маленькой галерее столпилось несколько человек с прошениями – они хотели увидеть короля и поприветствовать его. Регент и его спутники обошли это небольшое столпотворение и направились в библиотеку, служившую, судя по многочисленным картам, учебной комнатой. Регент сел, а его спутники остались стоять. Они немного подождали, и вот за дверью раздался шум голосов, возвестивший о том, что король прибыл. Лакей в парадной ливрее отворил двустворчатую дверь, и Мориц, наконец, увидел короля в сопровождении двоих человек из свиты и воспитателя маршала де Виллеруа. Это был мужчина уже не первой молодости, высокий, с красивой походкой, но граф Саксонский недолго рассматривал маршала. Всем его вниманием завладел десятилетний мальчик, на голове которого покоилась огромная и тяжелая корона, которую он гордо нес, преисполненный подлинным величием. Мальчик был просто прекрасен – нежная кожа, большие черные глаза, обрамленные длинными ресницами, прямой нос с уже намечающейся горбинкой. А как очаровательно он улыбнулся, бросившись в протянутые к нему руки Филиппа Орлеанского, не потеряв при этом своего королевского величия!

– Господин регент Франции! – воскликнул он, а в его глазах зажглись хитрые искорки. – Я всегда очень рад вас видеть! А кто это с вами? Добрый день, господин граф де Шароле... А вы, месье..?

– С вашего позволения, Ваше Высочество, я рад представить вам графа Морица Саксонского, сына Его Величества короля Польши. Граф восхищен вашей страной и жаждет доблестно служить вам своей шпагой.

– Какая замечательная мысль! Так значит, вы солдат, месье?

– Да, сир. С тринадцати лет.

– И под чьими знаменами вы уже воевали?

– Под началом генерала фон Шуленбурга, который был моим наставником, а затем – под знаменами принца Евгения Савойского.

– Самого серьезного нашего врага...

– Предателя и изменника, Ваше Величество! – настойчиво поправил де Виллеруа.

– Если я правильно помню ваши же уроки, господин маршал, то ему попросту не оставили выбора, и это огромная ошибка! Но если ученик достоин своего учителя, королевству крупно повезло!

– Если вы позволите мне сказать, Ваше Величество, – хрипло пробормотал Мориц, взволнованный до глубины души, – именно принц Евгений дал мне совет отправиться во Францию и служить вам.

– Не видите ли вы, Ваше Величество, тени сожаления о прошлом в совете принца? – прошептал герцог Орлеанский.

– Все может быть! Господин регент, не будете ли вы так добры исполнить просьбу графа Саксонского... Я с огромной радостью приму его на службу.

– Только в том случае, если король Август II даст на это согласие, – сухо отрезал воспитатель короля. Очевидно, что он не любил быть на вторых ролях.

– Это само собой разумеется, – быстро ответил регент, который, судя по всему, недолюбливал Виллеруа. Он ставил ему в вину то, что в воспитании короля слишком много времени уделяется восхвалению Людовика XIV, который остался в памяти маршала блистательным кумиром, находящимся где-то посередине между небесными избранными и несчастными жителями этого бренного мира.

Аудиенция на этом завершилась. Регент покинул своих спутников у выхода из королевского кабинета – ему самому предстояло дать еще несколько аудиенций. Шарль де Шароле воспользовался случаем, чтобы представить Морица нескольким знакомым во дворце. Впрочем, тот отвечал на их приветствия машинально, даже не слыша имен. Его внимание было приковано к странного вида паре, которая как раз появилась в галерее. Мужчине было около двадцати пяти лет, он был некрасив, сгорблен и непропорционально сложен... но интересовал графа вовсе не он. Женщина, находившаяся рядом с ним, была хороша, словно на погибель ангелам, изысканна и бесконечно грациозна, с ослепительно белой кожей, золотыми глазами и темными волосами, в которых переливался свет. Она насмешливо улыбалась и не обращала ни малейшего внимания на своего мужа.

Мориц дернул де Шароле за рукав:

– Кто они? – спросил он, не отводя глаз от неземного создания.

– Принц и принцесса де Конти! Он злой, как черт, и любит только золото, что не мешает ему быть очень ревнивым... Он входит в Регентский совет, а также занимается спекуляциями вместе с Лоу.

– А она? Я еще никогда не видел такой ослепительной женщины.

– А у вас хороший вкус, мой дорогой друг! – с улыбкой воскликнул де Шароле. – И я не стану с вами спорить. Эта женщина – моя сестра! Пойдемте, я вас представлю.

Сказать, что мужчины-родственники просто недолюбливали друг друга – это ничего не сказать. По правде говоря, они друг друга просто терпеть не могли, однако Мориц быстро понял, что правда не была коньком принца де Конти. Достаточно было видеть, с каким недовольством принц закатил глаза во время приветствия. Происходило оно так: сухое «добрый день» с обеих сторон, и вот «очаровательный» принц уже поворачивается спиной, не обращая никакого внимания на гостя, которого ему представляют. Униженный и оскорбленный, Мориц машинально опускает руку и пытается нащупать на поясе эфес шпаги, которой, конечно, нет и быть не может – оружие не дозволено в королевском дворце. Взрыв звонкого смеха возвращает графа к реальности – это хохочет принцесса де Конти.

– Вы иностранец, месье, и это сразу заметно! Иначе вы бы знали, как знает здесь каждый, что мой муж – самый настоящий грубиян! – объясняла она высоким и чистым голосом, пока Мориц склонился, чтобы поцеловать ее руку, украшенную бриллиантами. – А еще он подлец, – добавила она, сбавив тон. – Он использует свое родство с королевской семьей, чтобы оскорблять людей, зная, что они из-за этого даже не смогут вызвать его на дуэль! Да-да, граф Саксонский, не удивляйтесь, я уже о вас наслышана – мой брат говорит о вас без умолку. Надеюсь, вы у нас задержитесь надолго?