Текст книги "Мария — королева интриг"

Автор книги: Жюльетта Бенцони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Откуда вы знаете? – спросила она, пораженная тем, что простой священник может быть до такой степени осведомленным.

– Я нахожусь на службе у высокопоставленной особы и занимаюсь многими вещами. А теперь возвращайтесь домой! Я отпускаю вам ваши грехи!

Когда он произнес над ее опущенной головой священные слова, Элен почувствовала облегчение:

– Спасибо, святой отец! Мне нужно было выговориться, и вы выслушали меня. С вашего позволения, я еще приду к вам.

– Я нечасто бываю здесь, но если вдруг вам снова понадобится исповедь, разыщите здесь каноника Ламбера и скажите, чтобы он уведомил отца Плесси.

Отсутствия Элен никто не заметил. Ужин был в самом разгаре. Гул разговоров, звуки скрипок на фоне позвякивания приборов, ароматы еды наполняли дом, но Элен была не голодна и отправилась к себе спать, предварительно поручив одной из горничных извиниться за нее перед мадам. Она-де внезапно почувствовала недомогание.

Однако заснуть ей удалось лишь после того, как стих шум пиршества и мадам де Шеврез поднялась в свою спальню, где камеристки принялись раздевать ее и готовить ко сну. Элен поняла, что Мария очень весела в этот вечер, так как из своей комнаты она могла слышать, как та напевала. Элен охватил приступ горечи: такое излияние чувств не было свойственно Марии. Должно быть, в этот вечер она чувствовала себя счастливой, и Элен впервые пришла в голову мысль, что она почти близка к тому, чтобы возненавидеть свою госпожу. Но постепенно шум стих, герцог явился к своей жене с намерением провести с нею ночь. Прислуга удалилась, двери закрылись, как, без сомнения, и полог супружеской кровати.

В ту ночь Мария занималась любовью с Клодом без всякого энтузиазма. Супруг переусердствовал с винами и наливками, и от него просто разило спиртными парами. Запах был такой, что передохли бы все мухи на десять шагов вокруг, и Марии было противно. Обычно ей удавалось к этому привыкнуть, особенно если и она сама выпивала чуть больше, чем нужно, но в тот вечер она ровным счетом ничего не пила, заметив, что Холланд пьет только воду. Ею овладело безумное желание понравиться ему во всем. Это в каком-то смысле отделило их от общего шума, и, хотя они едва обменялись несколькими словами, их глаза говорили на языке столь пылком, что молодая женщина чувствовала порой, что краснеет, и отводила взгляд. При этом ей казалось, что ее грудь и плечи обжигает, точно огнем, словно тяжелое колье из изумрудов и бриллиантов на шее превратилось вдруг в горящие угли. Никогда еще мужчина столь явственно не давал ей понять, что желает ее. Посему, рассеянно выдерживая натиск – весьма краткий, следует признать! – своего супруга, она возбужденно предвкушала свидание с другим мужчиной. Ведь он пробудет в ее доме на протяжении всего своего посольства! Несколько недель, а может, и месяцев? Она пребывала в ожидании длительного наслаждения: одно лишь прикосновение его губ к ее руке приводило в изнеможение.

Впрочем, на следующий день она мало его видела. Шеврез, совершенно протрезвевший – он обладал счастливой способностью напиваться без последствий, – проводил гостей сперва к королю, потом к королеве-матери, где мадам де Шеврез ожидала их в числе прочих дам. Она радостно отметила, что Холланд часто искал ее глазами. Вечером был концерт и легкий ужин, который прошел в самой приятной атмосфере. На другой день послов представили той, которую они надеялись увидеть невестой принца Карла и от которой они пришли в восторг. Совсем юная (ей едва минуло четырнадцать лет), Генриетта-Мария была миниатюрной, все еще сохраняя следы детской хрупкости, но при этом она была умной, грациозной и действительно очаровательной, и оба англичанина признали, что ей не составит труда заставить Карла позабыть инфанту. Днем позже охотились в лесу Рувра, затем был прием у королевы-матери, по обыкновению с участием певцов и скрипачей, ибо Мария Медичи была большой поклонницей музыки. Наконец официальные развлечения завершились, и гости вернулись к своим хозяевам, которые должны были их занимать в перерывах между предстоящими дискуссиями с представителями короля, в частности и главным образом с кардиналом Ришелье. Дело обещало быть непростым. Принцесса Генриетта-Мария тоже была католичкой, возможно, не столь рьяной, как испанка, ведь ее отцом был человек не раз весьма произвольно обращавшийся с религиями. И все же она была католичкой, дочерью женщины, которая не привыкла шутить на эту тему. Не могло быть и речи о ее отречении от веры. Если когда-нибудь ей предстоит править Англией, это произойдет лишь с благословения Папы. Тем более что французские протестанты в настоящий момент держались более или менее тихо, но все могло в любой момент измениться.

– Я весьма опасаюсь, что нам придется долго обременять вас своим присутствием, – заявил лорд Карлайл Шеврезу вечером того дня, когда состоялась первая дискуссия. – Дело грозит затянуться.

– В таком случае мы постараемся сделать ваше пребывание здесь как можно более приятным. Ласковые письма, которые прислали мне Его Величество и принц Карл, только укрепили мою преданность вашему делу. Разве принц не написал мне, что своей невестой он желает быть обязанным лишь мне? И я приложу все усилия, чтобы оправдать доверие, которого он меня удостоил. Герцогиня и я – мы в вашем полном распоряжении!

Мария лишь подтвердила улыбкой то, что вполне соответствовало ее тайным желаниям. Клод был так горд решающей ролью, которую ему давало в этом браке родство с англичанами, что он не видел ничего вокруг, кроме собственной славы, оставаясь абсолютно невосприимчивым к внешним обстоятельствам. Мария поняла это и порадовалась, поскольку чувствовала, что не сможет долго подавлять зревшую в ней страсть. Эта доселе неиспытанная страсть, которая теперь подчинила ее себе с непреодолимой силой. Никогда еще она не желала ни одного мужчину так, как этого!

В этот вечер во дворце Шеврезов давали бал, и все, кто хоть что-то представлял собой при французском дворе, спешили сюда. Заехал ненадолго сам король, а также королева-мать в сопровождении своего младшего сына Гастона, герцога Анжуйского, своего любимчика. Он нисколько не походил на своего отца: миловидный юноша – на взгляд тех, кому нравятся изнеженные лица, – непостоянный, льстивый, пускающий в ход все свое обаяние, когда дело касалось его интересов. Его мать считала, что он был бы идеальным королем, ибо правил бы по-настоящему. Любящий удовольствия и деньги, роскошь и блеск, он всегда находил общий язык с Марией де Шеврез, чьи веселость и легкомыслие соответствовали его собственным. Он оказал ей честь, неоднократно приглашая на танец.

Это был запоминающийся вечер: Шеврез потратил целое состояние и устроил роскошный ужин. Так что, вставая из-за стола, некоторые гости с трудом держались на ногах. Среди них был и сам хозяин. Он уже потерял счет заздравным кубкам, которые поднимал со своими друзьями Бассомпьером, Шомбергом, Лианкуром и Карлайлом.

Мария, напротив, ничего не пила, заметив, что Холланд едва прикоснулся к винам. Он также не танцевал и в течение всего бала довольствовался ролью зрителя, стоя возле одного из окон, скрестив на груди руки и изредка перекидываясь парой слов с несколькими пожилыми гостями. Между тем, когда Мария двигалась в ритме сарабанды, прованской вольты или бретонского паспье, он не сводил с нее глаз.

Удивленная тем, что он ее не приглашает, она забеспокоилась:

– Вы не любите танцевать, милорд?

– Не сегодня…

– Даже со мной?

– В особенности с вами.

– Почему же? – спросила она, почувствовав себя уязвленной.

– Я вам скажу, но позже. Здесь слишком шумно и слишком много народу, но если вы позволите мне проводить вас в сад…

– Так вы предпочитаете танцевать в саду? – насмешливо поинтересовалась Мария.

– Возможно… Ночь просто божественна, а для того, чего я от вас ожидаю, ароматы цветов кажутся более пленительными, нежели ароматы застолья…

У Марии внезапно пересохло в горле, и по спине пробежала дрожь. Речь звучала весьма поэтично, но подтекст был чересчур явным. Этот человек только что сказал, что желает ее, даже не интересуясь ее мнением на этот счет. Он говорил, будучи уверенным в том, что отказа не последует, но, вместо того чтобы возмутиться от подобной дерзости, она ощутила прилив счастья и почувствовала, что готова на все, ибо именно его она всегда ждала.

– Когда вы планируете подышать свежим воздухом? – спросила она со смехом, которые ей самой показался фальшивым.

Он невозмутимо ответил:

– Через час. Ваш супруг еще недостаточно пьян…

Ей показался бесконечным этот час, в течение которого она продолжала играть роль хозяйки, но лишь машинально.

Наконец она увидела, как Холланд отошел от своего окна и незаметно покинул бальный зал. Мария в это время как раз давала указания мажордому принести новые бутылки, и никто не обращал на нее внимания. Тогда, подобрав юбки из голубого атласа, она бросилась в сад, где освещение куртин начинало блекнуть, и, увидев высокую фигуру англичанина, едва заметную на фоне подстриженного тиса, направилась к нему. Но она тотчас же заметила, что они в саду не одни и многие рощицы уже заняты. Она хотела обратить на это внимание своего спутника, но он сделал ей знак молчать, взял за руку и повел к небольшому павильону, который Мария велела построить, чтобы прятаться в нем в одиночестве и спокойно наслаждаться окружающими ароматами. Она попыталась сопротивляться:

– Осторожно! Там тоже может кто-то быть…

– Нет. Павильон заперт на ключ, а я вчера вечером выкрал этот ключ.

В следующее мгновение он закрыл за ними стеклянную дверь, пропускавшую внутрь слабый свет, и, не говоря ни слова, схватил ее, повалил на бархатные подушки кровати, которую она же сама велела установить здесь для отдыха, и стал покрывать ее шею и плечи неистовыми поцелуями. Он бросился на нее, как умирающий от жажды человек бросается к прохладной воде. Одновременно он нащупал под корсажем ее груди и смял их, прежде чем подняться дальше, к губам, которыми он завладел с той же страстью. С Марией никто и никогда еще так не обращался. Она вскрикивала от его грубой ласки, но – удивительное дело! – она не имела ни желания, ни возможности защищаться. Он вел себя с ней так, как солдаты-наемники ведут себя с женщинами в захваченном городе. Он расцарапал ей бедра, задирая юбки, и спустя мгновение он уже был внутри ее, заставив ее вскрикнуть от боли, хоть и заглушил этот крик поцелуем. Практически изнасилованная, четвертованная, Мария почувствовала, как внутри ее поднимается неслыханное прежде ощущение, какого она никогда в своей жизни не испытывала и от которого она лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, он лежал рядом, обнаженный, и заканчивал раздевать ее. Увидев, что она открыла глаза, он рассмеялся:

– Простите меня, я не мог больше ждать. Я никогда еще не желал женщину так, как я желал вас.

– А… теперь? – прошептала она, силясь подняться.

– Еще сильнее, но теперь мы не станем торопиться. Я умею быть нежным, представьте себе!

Он тотчас же продемонстрировал это потрясенной Марии, которая обнаружила, что не знала о любви почти ничего, так как до этого восхитительного любовника, который так умело обращался с ее телом, сердце ее никому не принадлежало.

Близился рассвет, когда он расстался с ней с намерением незаметно покинуть дворец, чтобы через некоторое время вернуться под видом человека, нуждающегося в прогулке. Мария же останется в павильоне все утро, якобы отдыхая после праздничного шума.

Перед уходом Генри обнял ее в последний раз.

– Как мы поступим в ближайшие дни? Павильон сгодился на эту ночь, но больше мы не можем его использовать, а я все еще не насытился вами.

Сонным голосом она пообещала подумать об этом. Она чувствовала одновременно смертельную усталость и огромное удовлетворение – ночь превзошла все ее ожидания, но теперь она хотела только одного – спать. Посмеиваясь, Холланд уложил ее среди разбросанных в беспорядке подушек, наскоро одел, стараясь не прикасаться к очаровательному телу, расставаться с которым ему было уже так тяжело.

Спящую Марию после долгих поисков обнаружила в ее убежище Элен. Некоторое время она молча смотрела на свою хозяйку, чувствуя, как ярость охватывает ее. Следы на нежной коже были слишком очевидными, так же как и припухшие губы, и выражение блаженства на лице с закрытыми глазами. На мгновение Элен отчаянно захотелось пойти за Шеврезом, но она взяла себя в руки. Разоблачив хозяйку, она первая попадет под горячую руку герцога. Ее прогонят, и она не будет знать, что происходит далее с женщиной, к которой она испытывала теперь ненависть и жгучую ревность. Вместо этого она встряхнула Марию, твердя, что нужно торопиться, помогла ей надеть платье, засунув нижние юбки под кровать с намерением вернуться за ними позже, затем сбегала за накидкой, чтобы скрыть предательские следы на груди и шее, обула хозяйку и практически потащила ее на себе через сад. Мария плелась покорно, как маленькая девочка, безмятежно улыбаясь, когда Элен заговаривала с ней. Слава богу, все в доме были заняты генеральной уборкой, обязательной после столь важного праздника, и поскольку камеристка решила воспользоваться потайной лестницей, ведущей прямо в покои герцогини, на пути им никто не встретился. Когда они добрались до спальни, Мария сказала ей:

– Зачем ты разбудила меня? Я так хочу спать…

– Я приготовила вашу постель. Вы можете спать в ней весь день и даже всю следующую ночь! Так будет лучше всего, а я скажу, что вам нездоровится… В конце концов, вы ведь могли тоже выпить лишнего!

– Прекрасная идея! Спокойной ночи!

Мария уже вновь спала. Элен задернула полог, приказала подоспевшей горничной Анне не беспокоить мадам и, не в силах больше сдерживаться, решила пойти в соседнюю церковь в надежде найти там успокоение, как накануне вечером. Однако, покидая особняк Шеврезов через служебную калитку, она столкнулась с Холландом, возвращавшимся после прогулки вдоль Сены, столь резко, что упала на колено. Он поднял ее как ни в чем не бывало:

– Ну и куда же вы так бежите?

– Не думаю, что это касается вас, милорд Холланд!

Он слегка улыбнулся, блеснув белоснежными зубами. Эта улыбка показалась Элен неотразимой.

– Вы бросаете мне в лицо мое имя, точно какое-то оскорбление! Я полагал, что мы друзья?

– Я тоже так думала. Однако со времени вашего приезда вы словно не замечаете меня, как будто я в вашем присутствии становлюсь невидимкой. Это мало похоже на дружбу.

– Ну же, моя милая, будьте благоразумны! Если бы я сказал, что мы знакомы, пришлось бы давать объяснения, рассказывать, при каких обстоятельствах мы с вами встретились, а это не нужно ни вам, ни мне. Теперь все проще, особенно если вы позволите мне немного проводить вас.

– Не вижу в этом ни смысла, ни удовольствия!

– А я вижу, – очень мягко возразил он. – Я хотел бы развить ту симпатию, нет, мне не нравится это слово, как, впрочем, и слово «дружба», которым вы только что воспользовались. Скажем, то притяжение, которое вы во мне вызвали еще при первой нашей встрече.

Он хотел взять ее за руку. Она отступила, злясь на себя за то, что снова попадала под очарование этого человека, и в этом гневе она нашла некое убежище:

– Почему бы вам тогда уж сразу не сказать «любовь»? Любовь, тогда как вы опозорили дом своего хозяина, проведя ночь с его женой! И вы теперь смеете…

– Да, смею! Не путайте сердечные порывы с зовом плоти, к тому же ваша хозяйка вовсе не добродетельная недотрога. Я этому чрезвычайно рад, поскольку она поразительно красива и вызвала во мне жгучее желание! Вы – совсем другое дело.

– А ваша жена – третье дело, я полагаю? – бросила Элен, дрожа от гнева. – Вы ведь женаты, если я не ошибаюсь?

– Верно! – миролюбиво признал он. – Уже шесть лет, и у меня трое детей. Леди Изабель, моя жена, – знатная дама, столь же благородная, сколь и красивая, но она не сможет принудить меня к верности, на которую, как ей отлично известно, я не способен. И страсть, исключительно плотская, что внушает мне мадам де Шеврез, не имеет ничего общего с тем, что привлекает меня в вас, Элен!

– Я запрещаю вам называть меня Элен! Вы чудовище, я ненавижу вас! Вы даже не представляете, как я вас ненавижу!

– Ненавидьте, если вам так угодно! – со смехом возразил он. – Но я сумею заставить вас передумать…

Не в силах далее слушать все это, она поспешила укрыться в церкви Сен-Тома. В этот час службы не было, и прохладная и спокойная полутьма успокоила ее. Так же как и накануне вечером, она опустилась на колени перед алтарем Богоматери и погрузилась в молитву, которой на сей раз никто не мешал. Она исступленно молила избавить ее от преследовавшего наваждения и изгнать Генриха Холланда из ее мыслей, надеясь на то, что ей не придется прибегнуть к экзорцизму, ибо человек, ведущий столь порочные речи, мог быть лишь самим дьяволом во плоти.

Однако, возвращаясь в особняк Шеврезов, она не удержалась и бросила взгляд на окна покоев, которые он делил с лордом Карлайлом.

На другой день в Лувре на лестнице, ведущей в покои королевы, Марию догнала Луиза де Конти, горячо обняла ее, после чего взяла под руку и стала подниматься рядом с ней по ступеням.

– Какой чудесный праздник вы нам подарили, моя дорогая! – воскликнула она. – Мне редко доводилось бывать на вечерах столь удачных во всех отношениях!

Последние слова принцесса произнесла почти шепотом и, когда Мария обратила к ней вопросительный взгляд, добавила ей на ухо:

– Праздник в садах оказался еще более удачным, чем в доме. Полагаю, вы тоже так думаете? Ну же, не делайте такое лицо, я ваш друг и не раз доказывала вам это. Лорд Холланд достойный любовник?

– Луиза! Но откуда вы узнали?

– Все просто: я видела, как вы вдвоем вошли в павильон, дверь которого была так плотно закрыта! Не спрашивайте меня, откуда мне известно, что она была заперта: просто мы с Джоном Карлайлом не смогли войти туда. Нам пришлось укрыться в беседке из жимолости.

– Вы и…

Смех Луизы, служивший ей одним из орудий обольщения, зазвенел на удивление весело:

– Почему бы и нет? Это лакомый кусочек, и мы вполне подходим друг другу! Так что мы намерены в скором времени вновь предаться не менее сладким играм.

– Счастливая! – вздохнула Мария. – Вы свободны и можете принимать его у себя! Для меня это невозможно…

– Так я была права! Он отличный любовник и вы были с ним?

– Это не описать словами! – прошептала молодая женщина. – Мы оба сгораем от нетерпения снова встретиться. Но я не могу попросить у вас убежища, как в те времена, когда моим любовником был ваш брат.

– Поверьте, мне очень жаль, но я не могу так поступить с Клодом. Впрочем, я могу дать вам один надежный адрес. Одна из моих бывших горничных ушла от меня, выйдя замуж за весьма состоятельного трактирщика. Теперь она овдовела, взяла трактир в свои руки и заправляет всем с умом и охотой. Она не сможет мне отказать. Ступайте к Эглантине Корбье, ее заведение «Цветущая лоза» находится на улице Нонэн-д'Иерр возле дворца архиепископа Сансского, в тихом месте. Там два входа, один из которых – через небольшой садик, наполовину скрытый беседкой из виноградной лозы. Домик чистый, вино – доброе, к тому же вы будете в стороне от зала, где сидят разные пьянчужки. Впрочем, их крики и песни могли бы вам пригодиться: они заглушали бы самые громкие стоны удовольствия! Поезжайте туда! Я предупрежу Эглантину.

Вместо ответа Мария встала на цыпочки и поцеловала свою золовку.

Два дня спустя в одеждах камеристки Мария встретилась со своим любовником в комнатке с выбеленными известью стенами и выложенным красной плиткой полом. Единственное окно комнаты выходило в сад. Посередине стояла широкая кровать из вощеного дерева, простыни приятно пахли чистотой.

Именно там, однажды вечером, когда, еще слегка задыхаясь, они пили охлажденное вино, чтобы не уснуть, Генрих сказал Марии:

– А вы знаете, что в Лондоне есть человек, который до умопомрачения желает пережить с вашей королевой нечто подобное тому, что мы с вами сейчас пережили?

– Он сумасшедший?

– Отчего же? Из-за того, что она жена короля, который, похоже, нечасто о ней вспоминает?

– Нет, оттого что в Испании инфант воспитывают в жесткости, внушая им, что любовь – это смертный грех. Кстати, недавно мне пришла в голову мысль свести ее с герцогом Монморанси. Но это лишь вызвало скандал. На что уж тут надеяться несчастному англичанину?..

Генрих расхохотался:

– Несчастному англичанину? Да знали бы вы, о ком говорите! Вы помните Бекингэма?

– А, так это он?

– Он самый, теперь он герцог и, без сомнения, самый богатый и самый могущественный человек в Англии! И самый красивый мужчина!

– Неужели? Я предпочитаю вас.

– По крайней мере, так все говорят, а вы – не все. У Джорджа больше власти, чем у короля Якова, потому что он управляет королем Яковом. Все милости исходят от него, все приговоры, полагаю, тоже. И вот этот человек готов все отдать за любовь вашей королевы.

– Это много, но думаете ли вы, что этого будет достаточно для королевы Франции и особенно для инфанты, что для испанцев значит гораздо больше. Однако…

Не договорив, Мария потянулась, затем встала и подошла к окну, на фоне которого ее изящная фигура вырисовалась китайской тенью. Холланд не двинулся с места: лежа в постели, он смотрел на нее.

– Почему? – вновь спросил он.

Молодая женщина не ответила. Она размышляла. Внезапно она обернулась, в глазах сверкнули хитрые искорки. Она запрыгнула обратно в кровать и прижалась к своему любовнику:

– Я подумала, что это может быть забавно – устроить любовную интрижку между ними двумя! Вы правы: у него есть все, чтобы нравиться, у этого Бекингэма! Даже мне!

– Разумеется… Но прошу вас не забывать, что вы принадлежите мне, а я не люблю делиться! – проворчал он, сверкнув глазами. – Я не имею в виду наших с вами супругов, хотя… и то! Я-то хоть регулярно делаю своей жене детей, а вам-то герцог на что?

Мария расхохоталась и поцеловала его в кончик носа:

– Да так! С некоторых пор по вечерам у меня такая усталость, но вернемся к нашему делу!

– Так это дело теперь наше?

– А чье же еще? С завтрашнего дня я начну как можно чаще упоминать вашего влюбленного в разговорах с королевой. Я почти убеждена, что постепенно мне удастся вызвать в ней интерес к нему, и когда он приедет, ведь он приедет, я надеюсь?

– Если о браке договорятся, никакая сила в мире не удержит его от того, чтобы лично возглавить посольство, которое приедет сюда за принцессой.

– И мы устроим так, чтобы столь преданная любовь была вознаграждена! О да! Пусть бедную малютку слегка обожжет эта страсть, пусть она окажется в объятиях Джорджа… Это будет такая радость для меня! И такая месть!

– Кому?

– Королю, разумеется! Неужели я никогда не говорила вам, что я его ненавижу? Я буду в восторге, если к лилиям на его короне удастся добавить рога!

Ее голос стал таким жестким, что Генрих приподнял брови и взял Марию за подбородок, чтобы заставить ее смотреть себе в глаза:

– Будьте осторожны! Людовик не какой-то простак, над которым можно безнаказанно насмехаться. Я буду крайне удручен, если эта хорошенькая головка достанется палачу!

– Так вы меня любите? А ведь вы мне еще об этом не говорили!

– Я вам это доказываю. По-моему, так лучше! Слово «люблю» ничего для меня не значит.

– Возможно…

Между тем ей так хотелось хоть раз услышать от него это ничего не значащее слово…