Текст книги "Маньчжурская принцесса"
Автор книги: Жюльетта Бенцони
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Мадам Лекур наблюдала в это время за официантом, накрывавшим на стол у камина, поглядывая в поданное им меню. Она предложила Антуану сесть, объявив, что Орхидея переодевается, и предложила выпить бокал шампанского.
– Не принято, конечно, пить до обеда, но когда я чувствую себя подавленной или разбитой, то не раз замечала, что оно мне идет на пользу.
– Я готов следовать за вами, – улыбнулся художник, пытаясь понять, почему на лице этой совершенно незнакомой женщины, случайно встреченной молодой вдовой в поезде, видны следы слез.
– Похоже, что эта церемония была для вас большим испытанием?
Она бросила на него быстрый взгляд и отпила глоток:
– И вы интересуетесь, почему? После нашей последней... несколько бурной встречи я о вас узнала многое. Я знаю, что вы человек чести, и чтобы ответить на все ваши вопросы, которые я читаю в ваших глазах, я думаю, что смогу доверить вам то, что Орхидея уже знает. Конечно, вы должны дать слово... без этого вы будете продолжать задаваться вопросами, что я делаю рядом с ней и топтаться в одном месте в поисках ответа. Вы даете мне честное слово?
– Даю, – серьезно ответил Антуан, по тону старой дамы догадавшийся, что речь пойдет о чем-то очень серьезном.
Он не подумал скрывать свое удавление, когда она пересказала ему все, предшествующее рождению Эдуарда.
Многое стало теперь ему понятным, начиная с непреклонного отношения мадам Бланшар к женитьбе сына. Теперь она должна испытывать облегчение оттого, что тот, кто ничего для нее не значил, удалился навсегда. Семейное состояние перейдет теперь целиком ее настоящему сыну, и только ему одному...
– Почему до сих пор вы ничего никогда не говорили? – спросил он наконец.
– Жизнь моего сына шла по плану, который казался мне хорошим, спокойным и взвешенным. Ни за что на свете я не согласилась бы внести в него волнения и огорчения.
– Я думаю, вы могли бы принести ему радость. Мне приходилось встречаться с вашей кузиной Аделаидой. Всегда я видел в ней женщину жесткую, холодную, тщеславную, заботившуюся только о своем общественном положении и о воспитании детей. Эдуард ее разочаровал. Она его отбросила, но я не думаю, что он от этого очень страдал. Чувство, которое он питал к ней, было лишено тепла, в то время как – в жизни иногда все очень странно складывается – он очень любил отца. Я думаю, что знакомство с вами было бы для него радостью. Теперь мадам Бланшар не придется о нем заботиться. Его существование перестало мешать ей...
– Его существование, несомненно, но моя смерть, если я уйду раньше нее, может перевернуть всю жизнь этой эгоистки. В моем завещании, находящемся у нотариуса, я все свое имущество оставила Эдуарду, вместе с необходимыми объяснениями...
Появление Орхидеи положило конец беседе. Антуан поднялся и пошел к ней навстречу, думая, что хорошо было бы написать ее портрет. На ней было белое, почти по-монашески строгое платье, делавшее ее похожей на огромную лилию... или на призрак. Зная, что в Китае белый цвет – цвет траура, художник ничего не сказал, а просто взял руку молодой женщины и поднес ее к губам. Она поблагодарила его за этот жест слабой грустной улыбкой. Затем спросила:
– Человек, у которого вы меня похитили там внизу, конечно, журналист? Я не люблю этих людей, они пишут, не знаю что, и я их боюсь.
– Вам нечего бояться Робера Лартига. Он – друг и не будет вам досаждать. Он попытается даже помешать своим коллегам надоедать вам, хотя я не уверен, что это ему удастся. Многие журналисты обладают толстой кожей. Если хотите, я дам вам совет: вам следует на время уехать из Парижа.
– Полиция, наверно, не позволит.
– Если я объясню, они согласятся. Все зависит от места, куда вы поедете. Я думал о Марселе...
– Я устала говорить ей об этом, – прервала его генеральша. – Я хотела бы отвезти ее к себе в свой дом на Поркеролле, например. Я хотела бы, чтобы она наконец смогла себя чувствовать у меня, как дома, как чувствовал бы себя ее супруг.
Голос ее вдруг задрожал, и, достав носовой платок, она стала усердно промокать нос, что помогло ей остановить поток слез. Орхидея села рядом и взяла ее руки в свои:
– Я хочу, чтобы вы знали, что я не неблагодарная и хотела бы жить рядом с вами, как полагается невестке моей расы, чтобы окружать вас заботой и служить вам...
– Служить?.. Я не люблю это слово, Орхидея.
– Вы знаете наши обычаи, и вам известно, что слово служить может означать просто-напросто проявление расположения, привязанности, внимания, когда долг и чувства находятся в согласии. Однако я не вправе согласиться на тихую жизнь, которую вы мне предлагаете, так как моя душа не найдет в ней мира... Мне остается выполнить две задачи, прежде чем я буду думать о себе.
– Какие? – спросил Антуан.
– Во-первых, узнать, кто убил моего мужа, и отомстить за него...
– Я хочу вас тут же остановить, Орхидея. Это не ваша забота, а полиции. Она этим и занимается, и вы можете положиться на комиссара Ланжевена. Он умелый полицейский, и никогда не упускает добычу. Что касается мести, то это должен осуществить палач, а не вы.
– Ваше правосудие не всегда к этому прибегает. Мое же не знает прощения. Когда убийца будет известен, он заплатит своей жизнью.
Она встала и, заложив руки в длинные рукава, подошла к окну взглянуть на улицу. Казалось, она убегала от настоящего и сливалась душой с далекой и беспощадной страной, где некогда появилась на свет.
– Какой ваш второй долг? – спросил Антуан.
– Вернуться к моей императрице и попытаться залечить в ее сердце рану, причиненную моим бегством. Боги отняли у меня мужа, которого я любила и за которым уехала сюда. Их веление ясно: я должна вернуться и молить о прощении.
– Вы уверены, что она простит вас? Цы Си безжалостна, жестока. Она может послать вас на смерть.
– Я знаю, будет так, как она решит. Смерть ничего не значит для меня. Признаюсь, я надеялась, что, если привезу ей очень важный предмет, который ей дорог, это умерит ее гнев, и она вспомнит, что я не переставала испытывать к ней уважение... и покорность. Только этого предмета у меня больше нет...
– Действительно, вчера он украшал кабинет комиссара... Не жалейте ни о чем! Думайте только о том, что Ланжевен мог арестовать вас за кражу...
Орхидея не ответила. Неловкость воцарилась между тремя людьми, но в это время подали завтрак, и разговор перешел на темы, не имеющие серьезных последствий. Мадам Лекур старалась получше узнать человека, с которым так плохо обошлась вначале и которого находила теперь более чем интересным. Эта новая симпатия смягчила немного разочарование, вызванное позицией Орхидеи. Агата надеялась привезти ее к себе, но жена ее сына мечтала лишь о том, чтобы вернуться к императрице, которая первым делом, вероятно, бросит ее в тюрьму. Она также открыла для себя, что несмотря на годы, проведенные в Китае, не может проникнуть в тайники маньчжурской души.
Когда подали кофе, Антуан спросил, нуждаются ли дамы в нем, может ли он быть чем-нибудь полезен. Орхидея устало улыбнулась и ответила, что нет.
– Лучшее, что вы могли бы сделать, – сказал художник, вставая, – это отдохнуть. Вы обе в этом очень нуждаетесь. Если завтра вы собираетесь пойти к нотариусу, то я мог бы вас сопровождать.
– Спасибо, Антуан, не нужно, я сама прекрасно могу к нему пойти, – сказала молодая женщина, протягивая ему руку, к которой Антуан склонился почти бессознательно. Перед ним была женщина императорской крови, решившая, видимо, восстановить между ними дистанцию. Глаза на ее гладком лице стали еще более узкими, а улыбка более закрытой... Однако, прежде чем удалиться, он не удержался от последнего совета:
– Не делайте ничего, о чем вы впоследствии будете жалеть. Подумайте прежде, чем устремляться в опасные авантюры! И очень прошу, обратитесь ко мне, если вам будет нужен друг!
– Я подумаю, спасибо, Антуан!
Дойдя до лестницы, художник почувствовал себя недовольным и даже обеспокоенным. Эта китаянка была намерена вслепую броситься на борьбу с людьми, которые, конечно, не колеблясь, могут ее уничтожить. Беседа, которая у него недавно состоялась с комиссаром Ланжевеном, была неутешительной. Полицейский не скрывал от него сомнений, касающихся смерти Эдуарда, и, если молодая женщина, будучи в Марселе, не могла убить Люсьена Муре, то это могло быть только делом рук сообщников... Ничто не говорило, по его мнению, о том, что бывшие члены организации «Красные фонарики», тайно помирившиеся, не были в сговоре.
Естественно, Антуан резко выступил против такого рода инсинуаций. Любовь Орхидеи к своему мужу не вызывала у него никаких сомнений, и, спасая мисс Форбс во время осады, она решительно перешла на сторону запада...
– Вы в этом твердо уверены? – спросил полицейский. – Душа этих азиаток непроницаема, а терпение безгранично. Там, в Китае, старая Цы Си ради дворцов и богатства улыбается вчерашним победителям. Она заявляет, что хочет открыть империю для прогресса, и даже поощряет молодежь ехать в Америку, в Англию или во Францию, но нужно быть умалишенным, чтобы на секунду подумать, что она нас любит. И если мадам Бланшар вышла от меня свободной как ветер, полностью оправданная, то только потому, что я надеюсь, что она поможет выманить из норы остаток банды.
– Это отвратительно. Вы отдаете себе отчет, подвергая ее опасности, заставляя играть роль приманки?
– За ней будут наблюдать и ее будут охранять. Что касается вас, то я советую вам молчать и дать мне возможность действовать. Я хочу найти убийцу Эдуарда Бланшара и Люсьена Муре...
Антуан дал честное слово. Он понимал, впрочем, точку зрения Ланжевена, который в нормальных условиях испытывал довольно много трудностей в поисках западных преступников, а сейчас ему без какой-либо предварительной подготовки пришлось иметь дело с дальневосточной душой. Антуан не мог помешать его планам, не рискуя серьезно их нарушить, но он дал себе слово тайно следить за Орхидеей.
Его мрачное настроение стало просто черным, когда он вернулся к себе на улицу Тюриньи и Ансельм объявил ему, что полковник Герард, для которого он исполнял обязанности курьера по особым поручениям и секретного агента, непрерывно звонил ему, начиная с девяти часов утра.
– Последний звонок был совсем уже неприятным, – сказал верный слуга. – Речь полковника, страдавшего легкой астмой, была весьма энергичной. Похоже, что месье собирается арестовать за отсутствие на своем посту.
– Боже милостивый! Мне только этого недоставало! Честно говоря, я про него просто забыл!..
– Месье казался мне таким озабоченным, что я не позволил себе нарушать его размышления, но я позволю себе напомнить, что полковник ждет месье уже третьи сутки.
– Давненько, не так ли?.. Ладно, я иду туда... а то он еще притащится сюда с парой солдат и с наручниками. Ах да! Совсем забыл, месье Лартиг придет сегодня вечером обедать к нам, найдите что-нибудь поесть...
– ...который приходит с Бастардом-Монтраше и которого любит месье Лартиг? Все будет в полном порядке, не беспокойтесь, месье!
Тем не менее, когда наступил вечер и друзья сели друг против друга по обе стороны красиво украшенного блюда с паштетом, Антуан чувствовал себя еще хуже, чем до визита на бульвар Сен-Жермен. Это не ускользнуло от зоркого взгляда его приятеля.
– У тебя не все ладится? Есть проблемы?
– Пожалуй, да... Ты не мог бы оказать мне большую услугу?
– Опять? К счастью, у тебя прекрасный погреб, иначе я сбежал бы, не допив свою долю... Ты понимаешь, что сегодня с самого утра ты беспрестанно просишь оказать тебе услугу? И это тогда, когда мы не виделись несколько месяцев!
– Хорошие друзья не считаются! Речь идет о мадам Бланшар!..
– Тогда другое дело! – сказал Лартиг и принялся рассматривать на свет золотистый цвет своего бургундского. – Слушаю тебя внимательно!
– Я расскажу тебе все, что мне известно, но, конечно, не может быть и речи о том, чтобы напечатать хотя бы строчку в твоей газетенке, пока я не дам разрешения. За это ты должен немного за ней понаблюдать. Я уверен, что она в опасности, а мне нужно завтра уехать из Парижа.
– Тебе не сидится на месте! И куда?
– В Мадрид! Писать портрет инфанты Марии-Терезы, чтобы доставить удовольствие ее брату Альфонсу Тринадцатому. Это срочный заказ нашего правительства, которое желает оказать любезность!
– Какую невероятную страсть испытывают наши республиканцы к коронованным особам! Наши правители бывают счастливы лишь тогда, когда им удается пощеголять в открытой карете рядом со шляпой какой-нибудь королевы или с галунами или орденскими лентами королей. Во всяком случае, я не вижу причин сидеть с таким лицом. В конце концов, тебе это кое-что даст?
– Этого только недоставало! Ты согласен?
– Что за вопрос? Рассказывай свою историю, сын мой!
Антуан говорил долго. Это позволило журналисту съесть три четверти паштета из рябчика и опустошить первую бутылку. По его внимательному взгляду можно было понять, насколько он заинтересован.
– Я постараюсь сделать все как можно лучше! – сказал он, когда Антуан принялся есть в свою очередь. – Мне будет легче сделать это, чем тебе, она ведь меня не знает.
– Будь осторожен! Она тебя уже заметила в холле отеля, и я боюсь, что ты личность незабываемая.
Тем не менее, в полночь, ложась спать, Антуан чувствовал себя уже спокойнее. Лартиг был ловок, осторожен и скромен, когда надо. Кроме того, история с портретом должна была скрыть истинную причину его миссии, носившей гораздо более тайный характер. Он надеялся долго не задерживаться под небом Кастилии... Завтра перед отъездом он позвонит мадам Лекур и Орхидее, чтобы поприветствовать их и объявить о своем кратком отсутствии.
Несмотря на это, не мог сомкнуть глаз всю ночь. Если с Орхидеей что-нибудь случится, он никогда себе этого не простит...
Глава VII
Люди с авеню Веласкес
Контора метра Дюбуа-Лонге, нотариуса с бульвара Осман, была своего рода образцом: светлые аккуратно убранные кабинеты, пахнущие мастикой, самые современные пишущие машинки, одетые с иголочки служащие. В кабинете самого нотариуса, обставленном комфортабельной английской мебелью, с толстым мягким ковром и тяжелыми бархатными шторами, царила тишина, располагающая к доверительным отношениям с солидными клиентами, производящая впечатление на мошенников, усмиряющая страсти во время волнительного чтения завещаний. Более того, за дверями старинного кабинета можно было найти все, чтобы оказать помощь во время обморока, скрепить договор или удачную сделку. Сам метр Дюбуа-Лонге, с его безукоризненно скроенным фраком, ослепительно белыми манжетами, накрахмаленным воротником и золотой цепью от часов, производил впечатление преуспевающего человека. Способствовала этому и как бы вскользь оброненная фраза, что контора эта принадлежала его семье еще в эпоху Людовика XV. Это был высокий, крепкий, любезно улыбающийся человек лет пятидесяти, с красивыми темными глазами и слегка румяным лицом, свойственным людям, любящим пожить в свое удовольствие.
Он познакомился с мадам Бланшар во время обеда, на который его пригласил Эдуард, чтобы представить его жене «на случай необходимости». У него сохранились в памяти яркие воспоминания об этом обеде, так как, будучи тонким ценителем женской красоты, он был очарован ею и выразил свое восхищение при помощи одной или двух изысканных фраз, почерпнутых им в толстом словаре цитат, заученных с самой ранней юности.
Тем не менее, когда она вошла в кабинет и приподняла вуаль, впечатление было очень сильным. Это уже не было лицо улыбающейся, изысканной и счастливой хозяйки дома, а холодная и непроницаемая маска знатной азиатской дамы, пришедшей к нему, чтобы исполнить тягостную обязанность. И когда он целовал ей руку, то склонился перед ней гораздо ниже, чем обычно.
– Вы хотели меня видеть, метр? – спросила Орхидея.
– Да, хотел. Мадам; не настало ли время ознакомиться с завещанием вашего мужа? И поскольку ничто сейчас этому не препятствует... Не хотите ли присесть? – добавил он, указывая на большое кожаное кресло красного дерева, стоящее напротив его письменного стола.
Она села и приняла позу, привычную ей, и, чтобы заполнить наступившую тишину, нотариус говорил без умолку, делая вид, что ищет папку, хотя прекрасно знал, где она лежит.
– Из завещания следует, – сказал он, постучав согнутым указательным пальцем по стопке бумаг, – что вы являетесь единственной наследницей состояния покойного Эдуарда Бланшара, вашего оплакиваемого супруга. И состояния, поверьте мне, довольно значительного.
– В самом деле? – сказала молодая женщина безразличным тоном.– Должна признаться, что вы меня удивляете. Женившись на мне, мой дорогой Эдуард вынужден был отказаться от дипломатической карьеры. С другой стороны, его родители порвали с ним всякие отношения, а наше благополучие, насколько я знаю, зависело от ренты, полученной в наследство от тетушки, ренты, которая переставала выплачиваться в случае его смерти...
Несмотря на суровое выражение лица своей посетительницы, метр Дюбуа-Лонге позволил себе улыбнуться:
– В таком случае, – сказал он, – непонятно, зачем ваш супруг составлял завещание. Да простит он меня, если я сегодня скажу вам, что все это неправда. Впрочем, он сам этого хотел...
– Я не понимаю вас.
– Никакой щедрой тетушки не было и в помине. Состояние вашего супруга, принадлежащее теперь вам, было оставлено ему вскоре после свадьбы его отцом, месье Анри Бланшаром, так что ваша свекровь об этом и не подозревала...
При этом известии Орхидея не смогла сохранить невозмутимость:
– Его отцом?.. Вскоре после свадьбы?.. Послушайте, метр, вся семья отреклась от Эдуарда и...
– Не вся. Действительно, ваша свекровь верховодила своим мужем, но гораздо меньше, чем думала. Перед вашим приездом во Францию ко мне пришел месье Бланшар-старший, который с моей помощью передал в дар Эдуарду часть своего состояния в акциях, ценных бумагах и облигациях, способных принести ему вполне приличный доход. Кроме того, он ему передал в дар дом на авеню Веласкес, где вы занимаете квартиру. Все это наследуете вы, согласно завещанию вашего супруга...
– Метр, метр! Я перестаю что-либо понимать. Вы хотите сказать, что месье Бланшар не был против нашего брака?
– Он мне ничего не говорил по этому поводу. Все, что я могу сказать, так это то, что он любил своего старшего сына, и сама мысль, что сердечное влечение может сделать его нищим, была ему невыносима.
– Но его жена? Я хочу сказать, мадам Бланшар...
– Она ничего не знала об этом и продолжает оставаться в неведении... Хотя я в этом сомневаюсь...
– Почему?
– Приехав сюда, месье Этьен Бланшар пришел ко мне, чтобы навести справки о наследстве своего брата. Справки, которые мне было запрещено давать до особого разрешения комиссара Ланжевена. Тем не менее его вопросы давали повод предположить, что ему было что-то известно о щедротах его отца...
– Минуточку, метр! Насколько я знаю, месье Бланшар-старший еще жив?
– Жив. Хотя и болен уже какое-то время.
– Но ведь теперь, когда его сын не может больше пользоваться его состоянием, он может взять назад свой дар?
– Мне это кажется затруднительным, так как он выразил свою волю достаточно ясно: в случае смерти Эдуарда все должно отойти его прямым наследникам, то есть вам, поскольку у вас нет детей. Заметьте, я не хочу сказать, что нельзя подать иск и опротестовать завещание вашего супруга, но я в это не верю.
– Я не могу быть столь уверенной в этом. Вы произнесли слово «дети», но, к несчастью, Бог мне их не дал. Эти люди сделают все возможное, чтобы вернуть свое состояние, и я не буду этому противиться. Мне неприятно быть им должной.
– Позвольте мне сказать, что это глупо и что ваш супруг был бы очень огорчен, услышав ваши слова, так как он хотел видеть вас счастливой и избавить от всяких забот.
– Я уверена, что вы правы, но что будет, если меня осудят и вынесут приговор?
– Тогда, конечно, вы ни на что не будете иметь право. А также в случае, если... с вами что-нибудь случится, все вернется дарителю. Я вам советую принять его, мадам. Вы сейчас бедны или в ближайшее время станете таковой. Во всяком случае вам сейчас принадлежит все, что находится в вашей квартире, ваши драгоценности и некоторая сумма денег от вложений, сделанных Эдуардом Бланшаром, не считая страхования жизни, которым также не стоит пренебречь. На это Бланшары не имеют никаких прав, и я готов ссудить вам необходимую сумму денег. Похоже, что вам это больше подходит?
– Действительно, – взгляд молодой женщины посветлел.– Не откажусь. Моя подруга дала мне кое-что из одежды, и я хочу ей за это заплатить. С другой стороны, если ничто этому не мешает, я хочу вернуться в дом на авеню Веласкес. Мне необходимо... вернуться к себе домой.
– Это очень понятно и вполне возможно. Я велю снять печать. Но вам придется немного подождать. Вы знаете, конечно, что ваш дворецкий был убит, а его жена находится в больнице Сальпетриер и не может приступить к службе. Вы не можете жить одна в такой большой квартире.
– Я не пуглива. Что касается прислуги, то много человек мне не нужно. Кастелянша, которая приходила каждый день после обеда и приводила в порядок мою одежду, найдет женщину для ведения хозяйства. Этого вполне достаточно, пока я буду в Париже.
– Вы хотите уехать?
Орхидея молча кивнула головой, ничего не объяснив.
Лицо нотариуса расплылось в улыбке:
– Это превосходная идея, и я могу ее только поддержать. Пока вы еще молоды, нельзя замыкаться в себе, надо поездить по свету!
Орхидея едва сдержала улыбку и подумала, что, приехав с другого конца света, она уже много всего повидала, не считая путешествия с Эдуардом, но ей не хотелось огорчать этого любезного человека, делавшего все возможное, чтобы доставить ей удовольствие. Она встала и собралась уходить. Он задержал ее.
– Подождите немного. Я принесу вам деньги. Сколько вы хотите?
Она назвала цифру, которая вызвала у него улыбку сожаления.
– Далеко вы с этим не уедете. Позвольте мне действовать по своему усмотрению и не бойтесь обратиться ко мне, если вам что-нибудь понадобится. Я весь к вашим услугам...
– Я вам искренне благодарна за это, метр, а также за оказанный мне прием. Что касается всего остального моего состояния, не могли бы вы взять на себя ведение всех дел?
– Разумеется! И мне хотелось бы, чтобы в один прекрасный день вы просто согласились принять то, что вам принадлежит, мадам.
Он снова поклонился и сам открыл дверь, чтобы лично проводить к кассиру свою новую клиентку. Человек в люстриновых нарукавниках передал ей толстый конверт, который она опустила в муфту, даже не заглянув в него. Еще раз попрощавшись, она снова села в карету, ожидавшую ее у конторы.
Она почувствовала себя слегка ошеломленной словоохотливостью метра Дюбуа-Лонге, но в конечном счете осталась вполне довольна открывшимися перед ней финансовыми возможностями. Не то чтобы она намеревалась обосноваться во Франции или в каком-нибудь западноевропейском городе, но чтобы осуществить свой проект мести, ей нужны были деньги. Затем, допустив, что потратила все деньги, она попросит достаточную сумму, чтобы добраться до Пекина. Прибыв туда, она ни в чем не будет нуждаться: Цы Си либо примет ее, и она вновь займет свое место в императорском дворце, либо казнит, а деньги еще никогда не были нужны тем, кто отправляется в Страну Желтых Источников.
Уладив эту проблему, ей предстояло решить еще одну: она хотела отделаться от мадам Лекур. Не из чувства неблагодарности и не потому, что генеральша не внушала ей никаких дружеских чувств, совсем наоборот, ей бы очень хотелось жить вместе с ней и оказывать ей дочернюю привязанность, которой та была лишена. Но именно в силу этой привязанности Орхидея хотела отдалить опасность, навстречу которой она сознательно пошла, но не хотела подвергать риску никого, кроме себя. Но, поразмыслив, она решила, что может принять лишь помощь Антуана, человека умного и отважного. Пока карета везла ее к отелю «Континенталь», она думала над тем, как отправить свою благодетельницу в Марсель, не обидев ее и не огорчив: генеральша была мужественной женщиной и доказала ей это на деле. Она желала оберегать эту необычную невестку, свалившуюся так неожиданно ей с неба...
Приехав в отель, Орхидея продолжала еще думать об этом. В это время портье сообщил, что мадам Лекур ожидает ее в мавританском салоне, куда ей пришлось перейти, когда начал сильно дымить камин в ее личном салоне. В этот момент там шел ремонт, и дирекция отеля надеялась, что этот инцидент не вызовет слишком большого неудовольствия дам.
Мавританский салон, точная копия одного из залов дворца Альгамбра в Гренаде, имел очень пышное убранство и состоял из целого ряда альковов с диванами, что позволяло уединяться маленькими группами. В одном из них устроилась генеральша с чашкой турецкого кофе, уже четвертой в течение часа, что, вне всякого сомнения, привело ее в сильное возбуждение. Когда Орхидея подошла к ней, она усадила ее рядом с собой на диван.
– Бывают дни, когда все идет наперекосяк, – вздохнула она.– Вам сказали, что мне пришлось покинуть наши апартаменты, иначе я бы прокоптилась, как окорок? Но это не все, и, по всей видимости, мне придется пополнить пенсионную кассу пожарных... Но сначала расскажите, как все прошло у нотариуса.
– Наилучшим образом. В ближайшее время у меня ни в чем не будет недостатка...
И она очень коротко пересказала ей разговор с нотариусом, не забыв упомянуть про свое удивление, когда узнала о щедром даре свекра к свадьбе, которую он тем не менее не одобрял. Генеральшу эта новость взволновала:
– Этот его поступок меня не удивляет. Анри всегда был добрым человеком и совершенно не заслужил прожить жизнь с такой женщиной, как Аделаида. Посмотрите, как странно все получается: если бы небо благословило его стать вдовцом, он вне всякого сомнения принял бы вас с распростертыми объятиями, потому что любил Эдуарда, который ему был чужим. Однако Аделаида не теряет бдительности, и я думаю, что, женившись на вас, мой сын доставил ей огромное удовольствие: теперь можно было выгнать его из семьи, чтобы ее собственный сын стал наследником всего состояния! Если она что-то прознала про щедрый дар Анри, ему пришлось пережить много неприятных минут...
– Если он действительно серьезно болен, как говорят, это было бы жестоко... Во всяком случае я заявила нотариусу, что у меня нет намерения что-либо принимать от него.
– И нотариус с этим согласен?
– Не совсем. Он считает, что со временем я одумаюсь.
Мадам Лекур допила кофе, поставила чашку на стол и задумчиво посмотрела на свою собеседницу:
– Я не могу вас ни в чем винить, поскольку вам теперь известно, что Эдуард не был сыном Анри. Тем не менее я все время спрашиваю себя: может быть, все сложилось бы иначе, если бы ваша свекровь и ее дражайший сын узнали о вашем отношении к фамильному состоянию?
– Что вы хотите сказать?– Ничего!.. Просто мне в голову пришла одна мысль, и я хочу ее хорошенько обдумать, прежде чем что-либо сказать... Это, конечно, безумие...
– Тогда я не настаиваю, – сказала Орхидея, улыбаясь.– А теперь скажите мне, чем вы были так расстроены, когда я пришла?
– Было отчего. Я получила телеграмму от Ромуальда: у нас в доме был пожар, во всяком случае он успел только начаться и не нанес большого ущерба. Но тем не менее сегодня вечером я должна уехать. Надеюсь, что вы поедете со мной, поскольку ваши дела в полном порядке.
– Нет. Простите меня, но я предпочитаю расстаться здесь! Я очень огорчена тем, что случилось у вас в доме, и рада тому, что все не так страшно, но, тем не менее, там я буду вам только мешать. К тому же мне необходимо уладить здесь кое-какие дела. Я вновь вступаю во владение квартирой и признаюсь... мне это доставляет огромное удовольствие.
И, как бы вторя нотариусу, генеральша стала охать, что молодая женщина не может оставаться дома одна. И тогда Орхидея ей солгала, сказав, что метр Дюбуа-Лонге поможет ей найти прислугу.
– Что мне позволит встретить вас подобающим образом, когда вы вернетесь, – сказала она с наигранной радостью, которой в действительности не испытывала, – так как я надеюсь, что вы вернетесь и непременно остановитесь у меня.
– Лучше бы мне не оставлять вас одну! – ворчала мадам Лекур.– Мне неприятно думать, что вы здесь одна...
– Я не буду одна. Есть Антуан...
– А вот и нет: Антуан уехал! Он только что звонил и сказал, что должен уехать из Парижа на несколько дней. Будьте благоразумны, Орхидея, поедем вместе в Марсель! Мы там долго не задержимся, я только загляну в страховое агентство и распоряжусь о ремонте.
– Ради Бога, не настаивайте! Мне... мне хотелось бы немного отдохнуть. Слишком много путешествий, и слишком много волнений! Поезжайте спокойно: я уверена, что комиссар Ланжевен займется моей особой.
– Зачем это ему надо? С вас сняты все подозрения.
– Вне всякого сомнения, но, по правде говоря, я не слишком доверяю его добродушному виду. Было совершено еще одно убийство, и это не может его не интересовать. Я уверена, что за моим домом наблюдают и еще будут наблюдать. С другой стороны, метр Дюбуа-Лонге готов все для меня сделать... Мне нечего опасаться, я умоляю вас, поезжайте и не думайте ни о чем плохом. Я останусь в отеле до завтра, а затем вернусь к себе. Вам нужен номер телефона?
– У меня он уже есть! – сказала генеральша обиженным тоном.
Видя удивление молодой женщины, она призналась, что сумела его найти и уже звонила два или три раза, делая вид, что ошиблась номером, ради одного только удовольствия услышать голос своего сына...
Это простодушное признание тронуло Орхидею, она обняла и поцеловала ее.
– Я вас очень люблю и уверена, что Эдуард был бы счастлив назвать вас своей матерью. Он бы вас полюбил... А теперь не надо печалиться! Я уверена, что мы скоро увидимся...
– Пройдет несколько дней, и я вернусь, но вы должны беречь себя...
– Можете об этом не беспокоиться...
В это время Жюль Фромантен, консьерж из дома Бланшаров на авеню Веласкес, жил в постоянном страхе, с тех пор как, выйдя рано утром убирать снег на тротуаре, он наткнулся на труп Люсьена Муре. Труп был так страшно обезображен, что Жюль, забыв о всяких приличиях, уронил на тротуар свой кофе с молоком и бутерброды. Снова приехала полиция и стала задавать вопросы, на которые он мог ответить лишь только то, что знал: Муре ушел накануне в бистро на площади Терн, и больше его не видели... И что жена его очень волновалась. А затем, и это было самым страшным, жена, увидев эту жуткую картину, завыла, словно корабельная сирена, и так сильно, что ее не могли остановить. Пришлось ее связать и заткнуть рот, чтобы посадить в карету скорой помощи.
