Текст книги "Ловушка для Катрин"
Автор книги: Жюльетта Бенцони
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Епископ и настоятель приблизились к горе нечистот, над которой, к ужасу Катрин, старый прелат дрожащей рукой описал в воздухе знак благословения перед тем, как начал молитву за упокой.
– Что все это значит? – прошептала ошеломленно молодая женщина. – Я думала, что эта церемония предназначена для того, чтобы отдать должное коннетаблю д'Арманьяку…
– Точно так! – спокойно ответил Сен-Симон. – Он там, внутри.
– Внутри чего?
– Навоза, черт побери! Именно туда его выбросили добрые парижане после того, как убили в 1418 году и отдали себя герцогу Бургундскому. У него из спины вырезали полоску кожи, потом убили и бросили в эту дыру с навозом. Вы видите рядом с коннетаблем мессира Жана де Виллье де л'Иль Адана, который первым водрузил французское знамя на воротах Сен-Жак. Он раскаивается, так как после взятия Парижа именно он довел монсеньора Арманьяка до того плачевного состояния, в котором мы его скоро увидим. Но, – добавил он с внезапным беспокойством, – может быть, этот спектакль не для дамы?
– Я не столь чувствительна, – ответила молодая женщина, – и не покину этого места, не подойдя к коннетаблю. И потом, я видела здесь и других дам, – добавила она упрямо. – Вон та дама в траурной вуали – кто это?
– Это госпожа де Марль, вдова канцлера и мать епископа. Испытание – тяжелое для ее сердца, но она пожелала прийти. Ведь и ее муж, и сын там же – вместе с коннетаблем д'Арманьяком.
Катрин бросила на нее полный сострадания взгляд.
Господи! Неужели все было бессмысленно – пролитая кровь, страдания, поскольку после стольких лет ужасных потрясений человек, отдавший приказ к бойне, мог в этот час спокойно смотреть, как вытаскивают из кучи навоза трупы тех людей, которых он приказал туда бросить.
Почти сто лет войны, братоубийственных сражений, убийств, засад, политики, стыда, славы и нищеты, смешавшихся в единое целое, чтобы в конце прийти к такому! И для того, чтобы привести на путь спасения разоренную, обглоданную до костей и почти умирающую страну, понадобился еще горящий жертвенник Жанны, ужасающий, но торжествующий огонь руанского костра…
Солдаты ворошили вилами кучу. Несмотря на свежий ветер, который трепал шелк знамен и белые волосы епископа, вонь становилась непереносимой. Искать останки приходилось на глубине, так как за восемнадцать лет яма для навоза успела превратиться в гору.
Катрин закрыла глаза, чтобы не видеть страшных человеческих останков, которые два монаха заворачивали в белый шелковый саван, чтобы положить в один из гробов, потом снова их открыла, инстинктивно ища глазами выход… Силы ее были на исходе.
Чувствуя, что задыхается, она откинула капюшон, освободила голову и нетвердой рукой вытерла лоб. Ее взгляд встретил другой, одновременно полный радости и удивления, взгляд человека в доспехах, который с каской в руке стоял в нескольких шагах от коннетабля, человека, чье имя она чуть было не выкрикнула.
«Тристан! Тристан д'Эрмит…»
Она не сразу его узнала. Он прибыл не с процессией, а немного позже, и она едва успела заметить высокую фигуру, медленно прогуливающуюся между рядами с видом наблюдателя.
Никогда до этого времени она не видела Тристана в полном вооружении. К тому же его светлые волосы, которые были достаточно длинными во время их последней встречи, теперь были подстрижены очень коротко, в форме небольшого круглого венчика, как того требовал рыцарский шлем.
Врезаясь в толпу, он направился к выходу со двора, делая знак Катрин следовать за собой.
Благодаря помощи лейтенанта Катрин пробилась к выходу, нашла Тристана в уголке, образованном одним из контрфорсов церкви, и не колеблясь бросилась к нему на шею.
– Вы именно тот, кого мне так надо было увидеть! Тристан! Мой дорогой Тристан! Какая радость вас видеть!
Он запечатлел на ее щеках два звучных поцелуя, потом, отодвинув от себя, подержал на расстоянии, чтобы лучше видеть.
– Это мне следовало так сказать! Хотя я и не должен был так удивиться. Я слишком давно вас знаю и мог предположить, что вы примчитесь из глубины вашей Оверни, как только узнаете новость. Не понимаю только, как это вам удалось так быстро добраться! Кто, черт возьми, мог вам сообщить!
Она посмотрела на него с беспокойством. Улыбка, осветившая тяжелые черты фламандца, немного оживляла его лицо, чья холодная невозмутимость уже вошла в пословицу, но не задевала глаз, которые были настолько бледно-голубого цвета, что казались ледяными. Они таили такую суровость, какую Катрин в них никогда еще не видела, по крайней мере в свой адрес. К ней тут же вернулась тревога: что мог такого сделать Арно, о чем ее должны были предупредить?
– Я только минуту назад узнала об аресте мужа! И я все еще не знаю, за что…
– В таком случае, почему вы здесь?
– Чтобы просить о помощи. Мой город осажден грабителями, Беро д'Апшье и его сыновьями. Они претендуют на наши земли, наших людей, наше имущество и даже на нашу жизнь, так как Апшье послали сюда их бастарда, чтобы он втерся в доверие к Арно и мог без помех его убить.
Улыбка исчезла с лица Тристана, но в его взгляде горел гнев.
– Апшье! Еще одно племя благородных бандитов! Я уже слышал о них. Я знаю, что они были на горе Лозер с этим кастильцем. Когда мы окончательно сбросим англичанина в море, я займусь ими. А пока что…
– Пока что, – перебила Катрин, которой уже начинало казаться, что ее друг не выражает бурной радости по поводу их встречи, – я хочу знать, что сделал Арно и почему его посадили в Бастилию.
– Он убил человека.
Крайнее удивление, но отнюдь не осуждение округлило рот Катрин. Только и всего?
– Он убил… и что же дальше? Что делает армия, которая атакует город, что делает город, который защищается, что делают солдаты, капитаны, принцы и крестьяне в эти беспощадные времена, если не убивают, убивают и еще раз убивают?
– Я знаю это не хуже вас. Но убить можно по-разному. Идемте… – добавил он, – не стоит здесь задерживаться! Кто этот мальчик с вами?
– Мой паж: Беранже де Рокморель де Кассаниуз. Он поэт… но, если нужно, умеет хорошо драться.
– В настоящий момент речь не идет о том, чтобы с кем-то драться. Нам надо объясниться в более спокойном месте. Сен-Симон, осторожно предупредите монсеньора коннетабля, что я отлучусь. Но ни под каким предлогом не говорите ему об этой даме. Я сам ее к нему отведу в подходящее время.
Сердце Катрин сжалось от тревожных предчувствий. Что все это может означать? Почему Сен-Симон не должен говорить о ней коннетаблю? Арно убил, но кого? Вот уж действительно, убей он самого короля, из этого бы не делали большей тайны.
Со сжавшимся сердцем она шла за фламандцем. Беранже, немой как рыба, шел за ними по пятам.
Тристан Эрмит сделался важной персоной. Катрин наблюдала, как поспешно ему уступают дорогу, подводят лошадей. Не произнося ни слова, Тристан вскочил на высокого руанского жеребца и занял место в голове маленького отряда.
Поскольку он все еще не был расположен к беседе, Катрин предпочла ехать за ним на расстоянии нескольких шагов. Радость встречи с другом исчезла. Теперь ей было не по себе рядом с ее старым товарищем по приключениям.
Катрин все ниже склоняла голову. Ее тревога становилась непереносимой, тем более что – она в этом едва решалась признаться – Тристан теперь ее скорее пугал… У нее создавалось мучительное впечатление, что друг прежних лет ожесточился и отдалился от нее, что, возможно, он прятался в своих доспехах, стараясь преградить путь воспоминаниям, запретить любое воскрешение прошлого.
Улицы, по которым они проезжали, дома, проплывавшие мимо, – все это кричало о нищете, запустении, страданиях, кричало окнами без рам и с выбитыми стеклами, пробитыми крышами, сорванными, часто открытыми в пустоту дверями. Город почти обезлюдел, изредка попадались кошки, избежавшие великого голода и пришедшие сюда доживать свой век.
С тех пор как Париж стал английским, город потерял четверть своего населения, то есть примерно сорок пять тысяч жителей. Самому большому в мире городу было сделано тяжелое кровопускание.
Конечно же, рядом с развалинами остались какие-то дома, чьи фасады не пострадали, стекла блестели, флюгера отливали позолотой и крыши светились, как чешуя свежей рыбы, но в них жили пособники захватчиков.
Однако жизнь понемногу возвращалась. То здесь, то там уже шли строительные работы.
Все это звучало прелюдией обновления. Но Катрин смотрела на это как бы со стороны. Даже нищета и опустошение не находили отклика в ее душе, она почти их не замечала.
Когда они пересекали Гревскую площадь, Катрин услышала, как ее паж вздыхает:
– И это Париж? Я представлял его другим!..
– Это был Париж, и скоро это будет новый Париж! – проговорила она с некоторым вызовом, так как в эту минуту судьба Парижа была ей в высшей степени безразлична.
Тем не менее, пытаясь доставить удовольствие пажу, она добавила:
– Этот город станет таким же, каким он был во времена моего детства: самым красивым, самым просвещенным, самым богатым… а также самым жестоким и самым тщеславным!
Однако они подъезжали.
Тристан Эрмит сошел с лошади перед гостиницей. Расположенная на улице Сент-Антуан, напротив высоких стен строго охраняемого отеля, между улицей Короля Сицилийского и останками старой стены Филиппа-Августа, эта гостиница сохранила процветающий вид, и ее вывеска, на которой распластался орел с раскинутыми крыльями, была заново расписана и позолочена.
– Вы устроитесь здесь, – объявил он Катрин, помогая ей сойти с лошади. – Английские капитаны очень любили гостиницу «Орел», слава которой восходит еще к середине прошлого века. Таким образом, она не слишком пострадала. Вам здесь будет хорошо. А! Вот и мэтр Ренодо…
Действительно, из дверей выбежал трактирщик, вытирая руки о белый передник. Он взглянул на Тристана… и согнулся вдвое, выразив то же почтение, что и солдаты, но меньше страха.
– Сеньор прево! – вскричал он. – Какая честь для меня видеть вас! Чем могу служить?
– Прево? – удивилась молодая женщина.
Впервые он ей улыбнулся, а его холодный взгляд чуть потеплел.
– Вы находите, что это звание уже несколько обесценено, не так ли? Успокойтесь, нас здесь только трое: мессир Филипп де Тернан, мэтр Мишель де Лаллье и я, прево маршалов, к вашим услугам!
– Вот почему военные приветствуют вас с такой почтительностью… и подобострастием?!
– Да, это так! Меня боятся, так как я без всякой жалости применяю закон и слежу за дисциплиной, без которой невозможна никакая армия, а коннетабль настаивает, чтобы его армия была образцом в своем роде.
– Без жалости? Всегда?
– Всегда! И чтобы нам было легче говорить, хочу сразу вам сообщить… Это я арестовал капитана де Монсальви.
– Вы!.. Вашего друга?
– Дружба здесь ни при чем, Катрин. Я только исполнил долг. Но идите сюда. Пока горничные устраивают ваше жилье, мэтр Ренодо очень бы хотел приготовить нам обед. У него осталось, к счастью, кое-что из превосходных солений и несколько бочек восхитительного вина, которые он предусмотрительно замуровал в погребе. Наш въезд в Париж заставил упасть еще одну стену.
Красная физиономия трактирщика расплылась в довольной улыбке.
Через минуту Катрин, Тристан и Беранже сидели за столом перед огромным камином.
Беранже тут же набросился на еду, что естественно в пятнадцать лет, Катрин, хотя была голодна, даже не притронулась к пище. Прежде всего ей нужны были полные и ясные объяснения, ибо она знала, как легко за столом представить дело в радужном свете.
Тристан Эрмит удивился этой воздержанности, поскольку его всегда восхищал прекрасный аппетит Катрин.
– Неужели вы не голодны? Ешьте, моя дорогая, мы побеседуем после.
– Мой желудок может подождать. Но не мое сердце… Мне гораздо важнее знать, что произошло, чем утолить голод… и вы знаете почему. Вы же, напротив, заставляете меня томиться в ожидании и воображать Бог знает что! Худшее, разумеется! И если я вас послушаюсь, вы опять будете меня водить за нос. Это не по-дружески.
Тон был суров. В нем пробивался зарождающийся гнев. Прево не ошибся в этом, и в его лице появилась прежняя теплота. Он вытянул руку, схватил ладонь Катрин, лежащую на столе, и крепко ее сжал, как бы не замечая, что она стиснула кулак.
– Я все еще ваш друг, – подтвердил он горячо.
– Так ли это?
– Вы не имеете права в этом сомневаться. И я вам это запрещаю!
Она устало пожала плечами.
– Возможна ли дружба между прево маршалов… и женой убийцы? Ведь это так, не правда ли, если я вас правильно поняла?
Тристан, принявшийся резать гуся, на которого устремлял горячий взгляд Беранже, поднял голову и с удивлением посмотрел на Катрин. Потом он внезапно разразился хохотом.
– Клянусь святым Кентеном, святым Омером и всеми святыми Фландрии! Вы не меняетесь, Катрин! Ваше воображение всегда будет нестись вскачь впереди вашего милого носика с таким же жаром, с каким в прежние времена вы, с черными косами цыганки, бросились на приступ толстого Ла Тремуя и привели его к гибели. Вы несетесь вперед! Вперед! Но, клянусь Пасхой, я никогда не давал вам основания сомневаться в моей дружбе.
– Вы ведь меня хорошо знаете, и, однако, глядя на вас, можно подумать, что вы пытаетесь выиграть время, как будто трудно мне сказать все разом, в двух словах, что сделал мой муж!
– Я вам это сказал! Он убил человека! Но о том, чтобы считать его убийцей, никогда не шла речь. Поступая так, он скорее отстаивал справедливость.
– И вы теперь защитников справедливости сажаете в Бастилию?
– Перестаньте меня перебивать и выражать протесты, или я больше ничего не скажу.
– Извините меня!
– Действительно ему ставят в вину это убийство. Но главное преступление – это серьезное неповиновение, презрение к дисциплине и полученным приказам. Я заставил вас немного подождать, так как размышлял, как вам это рассказать, чтобы вы тут же не принялись вопить. Я хотел, чтобы вы хорошо поняли мое положение… и положение коннетабля, поскольку я действую только по его приказу.
– Коннетабля! – пробормотала Катрин с горечью. – Он тоже уверял, что является нашим другом! Он крестный моей дочери, и тем не менее он приказал…
– Но, черт возьми, поймите же, что, являясь крестным мадемуазель де Монсальви, он прежде всего верховный глава королевских армий. Тот, кому обязаны беспрекословно подчиняться даже принцы крови! Ваш Арно не брат короля, насколько мне известно, и, однако, он ослушался приказа!
Но, видя, как глаза Катрин наполняются слезами, а пальцы нервно играют хлебным шариком, он ворчливо добавил:
– Теперь кончайте злиться и подкрепитесь! Позвольте положить вам немного этой аппетитной птицы и не считайте себя обесчещенной или преданной только потому, что мы разделим хлеб и соль! Ешьте, какого черта! И выслушайте меня…
Усердно ухаживая за своей гостьей, Тристан приступил наконец к рассказу о том, что произошло утром 17 апреля в окрестностях Бастилии:
– Когда город стал нашим и надежда покинула его прежних хозяев, они стали думать только о том, чтобы подороже продать свою жизнь, и поспешили укрыться за стенами Бастилии, которые казались им самыми прочными во всем Париже. Их было примерно пятьсот человек – англичан и преданных им горожан.
Кроме сэра Роберта Уиллоугби и его людей, там спрятались сеньор Людовик Люксембургский, канцлер, преданный королю Англии, епископ Лизье, Пьер Кошон, некоторые именитые горожане, в числе которых крупный буржуа с улицы Ада Гийом Легуа, хозяин «Большой Скотобойни»…
Катрин подскочила на месте и вскрикнула:
– Пьер Кошон? Гийом Легуа? Вы уверены?
– Еще бы не уверен! Вы их знаете?
– Знаю ли я? Ах, Боже мой! Да, я их знаю!
– Неужели? Ну ладно еще Кошона, о котором каждый во Франции знает, какую он несет ответственность за смерть Девы Жанны, но этого Легуа?
– Не воображайте, что жизнь в деревне превратила меня в дуру, Тристан! – отрезала Катрин с нетерпением. – Если я говорю, что знаю их, то подразумеваю, что знаю их лично. Очень многое в моей жизни вам неизвестно, как, например, события, произошедшие в ночь после смерти Жанны, которую мы с Арно пытались спасти с горсткой смелых людей. Кошон приказал зашить нас обоих в кожаный мешок и бросить в Сену! Мы выбрались только Божьей милостью и благодаря смелости одного из наших соратников. Что же касается Гийома Легуа… это мой родственник!
Лицо Тристана выразило крайнее изумление.
– Ваш родственник? – выговорил он.
– До того, как я стала Катрин де Бразен, а потом Катрин де Монсальви, я была Катрин Легуа. Мой отец и Гийом Легуа – двоюродные братья. Это он двадцать три года назад, в апреле 1413 года, во времена мятежа кабошьенов убил старшего брата моего супруга, в те времена бывшего оруженосцем у герцогини Гийенской…
– Которая теперь супруга коннетабля…
– Именно! Мишель умер на пороге нашего дома, где я его прятала. Чернь его разорвала, а Легуа… ударом резака… его добил. Сколько было крови… Кровь была везде, и этот ужас я видела, я, ребенок тринадцати лет. Я чуть не лишилась рассудка, но Бог сжалился надо мной и лишил сознания, пока эти одержимые вешали моего отца и поджигали дом. Мы с матерью… нашли убежище во Дворе Чудес, а в это время Кабош похитил мою сестру и надругался над ней! Именно там я встретила мою добрую Сару… Она ухаживала за мной… спасла меня…
События давно прошедших лет яркими, четкими картинами воскресали в ее памяти. На самом дне своей памяти она находила, как давно зарытое сокровище, детские впечатления во всей их первой свежести.
И все же двадцать три года!.. Двадцать три года с тех пор, как из ее детского сердца вырвался первый крик любви, за которым тут же последовал стон агонии. Действительно, кажется, что только вчера она видела, как на ее глазах рухнул Мишель. Она полюбила его с первого взгляда, за одну секунду он стал всем для нее, казалось, что его жестокая смерть убила и ее.
Она была убеждена, что ее глубоко опечаленное сердце никогда больше не оживет… Так и жила она в тоске до того дождливого вечера, когда петля злой судьбы ослабла и выбросила почти к ее ногам того единственного, кто мог заставить забыть ее нежную и жестокую детскую любовь.
Но вот она вернулась к реальности и, не открывая глаз, спросила хриплым голосом:
– Это его, не правда ли… Гийома Легуа убил мой муж?
Это был не вопрос. Она знала своего мужа, его ярость и непреклонность.
– Да, это так! Мы успели вмешаться, чтобы помешать ему убить Кошона. Он заколол мясника и уже повалил епископа, приставив колено к груди и сжимая железной перчаткой горло.
Катрин открыла глаза и буквально взорвалась:
– А! Так вы успели вовремя! И можно подумать, вы этим гордитесь? Гордитесь тем, что спасли эту свинью, это чудовище, которое сожгло Жанну! Вы не только не должны были ему помешать, но вы сами должны были его повесить на первой же виселице. Что же касается моего супруга, то знайте, что я не только не упрекаю его в том, что он сделал, но я сделала бы то же самое… и даже что-нибудь похуже, так как это был только суд, истинный, простой и справедливый суд! Какой уважающий себя мужчина может, скрестив руки, с холодным сердцем спокойно наблюдать, как мимо него проходит убийца его брата? Уж во всяком случае, не мой! У всех Монсальви горячая, страстная, благородная кровь, которую они без колебаний готовы пролить за своего короля и за свою страну.
– Я не говорил обратного, – проворчал Тристан, – и в армии все давно знают, что у вашего супруга самый что ни на есть вспыльчивый характер. Но почему, в самом деле, он не сказал, что связывает вас с этим Легуа и обо всем том зле, которое он вам причинил? Когда его арестовали, он уперся и только выкрикивал, что этот Легуа подлая тварь и что он осудил его по справедливости.
– Если бы он это сказал, изменилось бы что-нибудь в этом случае? Вы находите, что мой муж может гордиться подобным родством? Поймите, Тристан, мой супруг не любит вспоминать, что его супруга родилась в лавке на Мосту Менял, в семье золотых дел мастера, с душой и руками ангела, но без грамма дворянской крови.
– Он не прав, – буркнул Тристан, – хотя я и понимаю его. Со своей стороны, я вас еще больше полюбил. Но крупные феодалы невыносимо заносчивы. Они легко забыли, что во времена Меровингов их предки были полудикими мужиками, только еще более неуживчивыми, чем их соседи. Дворянство они подхватили, как болезнь. Но не только не выздоровели, а передали своим потомкам, и в более тяжелой форме. Право вершить суд! Именно этой привилегией они больше всего дорожат… той, что толкнула мессира Арно нанести удар, несмотря на приказы коннетабля.
– И в самом деле, – сказала Катрин опять с бледной улыбкой. – Скажите мне, как это произошло…
– О! Это просто: в первый же вечер освобождения коннетабль занялся теми пятьюстами молодцами, засевшими в Бастилии. Он не питал к ним особо нежных чувств… особенно к Люксембургу и Кошону. Он желал захватить все это высшее общество в его берлоге и пойти на штурм. Он рассчитывал к тому же на то, что запасов продовольствия окажется недостаточно, но славные люди, которые открыли нам ворота, во главе с Мишелем де Лаллье пришли к монсеньору и попросили его о милости.
«Монсеньор, – говорили они, – если они захотят сдаться, не отказывайте им. Сегодня вы вернули Париж! Возьмите от Бога его дар и отплатите ему милосердием…»
У коннетабля благородная душа, и он уступил. Он велел им сказать, что принимает их условия. В воскресенье условия были приняты за подписью и честным словом монсеньора. Они даровали всем, кто спрятался в Бастилии, спасение жизни и чести, но выгоняли из Парижа.
Через два дня, во вторник утром, они сами открыли ворота и вышли, направляясь к Сене. Там была огромная толпа, которая улюлюкала и выкрикивала оскорбления… Конечно, при этом у всех чесались руки добавить к этому несколько камней, но коннетабль объявил, что покарает смертью всякого, кто помешает ему сдержать данное слово. Он к тому же испытывал определенное уважение к лорду Уиллоугби, старому бойцу Азенкура и Вернея. Он настаивал на том, чтобы были соблюдены все рыцарские правила. Но когда мимо прошел огромный Гийом Легуа, бледный и потный от страха, у капитана де Монсальви потемнело в глазах. Легуа шел, бросая вокруг себя боязливые взгляды и прижимая к груди объемистый мешок, содержащий то, что он смог спасти из своего состояния.
В его облике не было ничего – должен признаться честно, – что могло бы вызвать снисходительность, милосердие или чувство жалости. Скажу даже больше, Катрин: я думаю, что на месте Монсальви я поступил бы совершенно так же. Но приказ есть приказ, а ваш муж с ним не посчитался.
Сначала он смотрел на Легуа, не двигаясь. Потом Легуа позволил себе ироническую улыбку, видя, как солдаты сдерживают толпу. Тут уж Арно взбесился; вырвал кинжал из ножен и бросился на мясника с криком: «Вспомни о Мишеле де Монсальви и будь проклят!» – вонзил ему в грудь нож по самую рукоятку. Легуа упал, пораженный в сердце.
Тогда капитан обернулся к Кошону, смотревшему на него остекленевшим от ужаса взглядом, но так как дымящийся кровью кинжал выскользнул из его стальной перчатки, то он кинулся на него с вытянутыми вперед руками, чтобы задушить! Продолжение вы знаете: его немедленно отвели в камеру башни Бертодьер…
– И никто не вмешался? – отозвался эхом Беранже, который уже минуту как перестал есть. – Из всех тех, кто прибыл с ним из Оверни, никто не тронулся с места?
Прево невесело усмехнулся.
– Ты хочешь сказать, что мы едва избежали сражения, мой мальчик! Потребовалось, чтобы монсеньор сам воззвал к разуму. Как истинный бретонец, он отлично знает, что такое упрямые головы и кипящая кровь. И, несмотря на это, рыцари Монсальви отступили, показывая зубы, как побитые сторожевые псы. И с тех пор они злятся! Окопавшись в своих кварталах, они общаются только между собой и отказываются оказать коннетаблю малейшую услугу. Коннетабль не знает, что и делать. Особенно двое среди них, два светловолосых гиганта, которые раскатывают свое «р», как водопад камней, и грозятся по камням разнести Бастилию! Их зовут Рено и Амори де…
– Рокморель! – закончил Беранже с прояснившимся лицом. – Это мои братья, мессир прево, и если они грозят разрушить вашу Бастилию, то берегитесь! Они способны это сделать!
Катрин пожала плечами:
– Меня удивляет, что их и не подумали отослать домой! С этими людьми опасно так поступать.
– Это было нашим самым горячим желанием! – проворчал Тристан. – Но они отказываются двигаться с места! И помимо этого, должен сразу сказать, нам не хватает денег. Войску не выплачивалось жалованье уже порядочное время.
Со вздохом молодая женщина встала, подошла к окну и минуту смотрела на улицу, усеянную битым стеклом.
– Когда нуждаешься в людях, но не можешь им заплатить, их больше уважаешь. Чтобы избежать неприятностей, не проще ли предать забвению вспышку ярости моего супруга и вернуть капитана его друзьям? Не кажется ли вам, что причина, толкнувшая Арно на непослушание, была достаточно благородная и достойная уважения? Чего вы хотите еще? Он отомстил за своего брата… и моего отца!
– Вы полагаете, что коннетабль этого не осознает? Если бы дело было только в нем, сир де Монсальви никогда бы не поднялся по ступеням Бертодьер! Есть еще армия, которую трудно удержать, есть Париж, на который надо произвести впечатление… Наконец, есть вдова Легуа, которая, упирая на слово коннетабля, требует голову убийцы своего мужа!
– Что?
Катрин резко повернулась. Она так побледнела, что Тристану показалось, будто он видит страшный призрак. Тристан бросился к ней, боясь, что она упадет на каменные плиты.
– Голову Арно! – кричала она. – Голову одного из Монсальви за то, что он покарал мясника-убийцу?
Она кричала и билась в руках человека, который пытался ее удержать.
Беранже сорвался с места. В ужасе он старался помочь Тристану успокоить молодую женщину, не зная толком, что следует делать в подобных случаях.
Мэтр Ренодо, привлеченный шумом, прибежал в смятении, вооруженный ложкой, с которой капал соус. Но он с первого взгляда разобрался в ситуации.
– Воды, мессир прево! – посоветовал он. – Ей нужно вылить большой кувшин свежей воды на голову! Нет лучшего средства!
Тогда Беранже схватил пустой кувшин, наполнил его из стоявшей в углу бочки и облил свою госпожу, мысленно умоляя ее простить эту непочтительность.
Крики и рыдания тут же прекратились. Остолбенев, Катрин смотрела на мужчин, открыла рот, чтобы что-то сказать, но, не в силах выговорить ни слова, закрыла глаза и опустилась на плечо Тристана, совершенно обессиленная.
Он тут же поднял ее на руки.
– Ее комната готова? – спросил он.
Ренодо заторопился:
– Конечно! Сюда… Я покажу вам дорогу…
Несколько минут спустя Катрин уже лежала на мягком стеганом одеяле в удобной кровати. Глаза были закрыты, но она была в сознании. Она слышала все, что происходит вокруг нее, но была совершенно безучастна. В голове стоял шум, тела своего она не чувствовала, ей казалось, что она плывет в тумане.
Стоя у кровати, Тристан и Беранже смотрели на нее с озадаченным видом, не зная, что предпринять. Наконец Тристан проговорил:
– Надо поручить ее заботам жены трактирщика, чтобы та ее раздела, уложила и подежурила у нее. Ей надо заснуть! И ты, мой мальчик, будешь прав, если поступишь так же. Я пойду к коннетаблю и все ему расскажу. Он испытывает дружеские чувства к госпоже Катрин: он, конечно же, согласится принять ее и выслушать. Она одна может что-то сделать для своего мужа.
– Монсеньор очень рассержен на мессира Арно?
– Очень! – признался он. – Госпоже де Монсальви будет очень трудно добиться прощения этому неблагоразумному…
– Но в конце концов, – вскричал паж, готовый расплакаться, – он не может казнить графа де Монсальви за такую малость?
– Такая ли малость – слово принца? Несмотря на оказанные услуги, меня не удивит, если Монсальви лишится головы.
– Тогда, – крикнул паж, – берегитесь! Потому что не будет ни одного благородного человека во всей Верхней Оверни, который не возьмется за оружие!
– Ну неужели! Мятеж?
– Это может дойти и до революции, так как простые люди примут в ней участие. Скажите монсеньору, чтобы он хорошо подумал, прежде чем наносить удар графу… Если он это сделает, то нанесет удар по всей стране.
Страсть пажа понравилась прево. Он отвесил ему такой хлопок по спине, что тот согнулся.
– Вы прекрасный адвокат, мессир де Рокморель! Вы не очень похожи на своих братьев, но по крайней мере так же горячи. Я все в точности передам… тем более что сам люблю отчаянных Монсальви – и его, и ее. Оставайся здесь, мальчик, спи, набирайся сил и присматривай за своей госпожой. Я вернусь вечером и сообщу о положении наших дел.
Он направился к выходу и услышал, как стонет лестница под внушительной массой мадам Ренодо, которая поднимала с пыхтением свои двести фунтов. На пороге Тристан обернулся и нахмурил брови:
– Стоит убедить ее не раскрывать перед коннетаблем и его пэрами… семейных связей с этим проклятым Легуа! Ни одна душа при дворе не знает, что она из простонародья. Для славы и престижа Монсальви лучше, если и впредь это останется тайной.
Беранже пожал плечами.
