Текст книги "Король нищих"
Автор книги: Жюльетта Бенцони
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
К сожалению, надежды на теплый прием королевы не оправдались – госпожу де Ла Флот ждало разочарование. Ее появление в большой гостиной Анны Австрийской наводило на мысль о камне, брошенном в лягушачий пруд, несмотря на то, что просторная и роскошно обставленная зала скорее походила на вольер из-за целой стайки фрейлин, щебетавших в углу. Казалось, они словно ширмой раз– деляют две группы: одну составляла Анна Австрийская с двумя ее гостями, другую – люди, окружавшие главную фрейлину госпожу де Брассак. Но этими двумя гостями королевы были Мария де Гонзага и фаворит короля, юный Сен-Мар, который казался истинным Адонисом рядом с гордой Юноной, с которой он не сводил влюбленных сияющих глаз.
Когда дворецкий объявил о приходе госпожи де Ла Флот, тотчас воцарилась тишина, и на всех лицах появилось выражение неподдельного изумления, какое обычно возникает при явлении чего-то чуть ли не неприличного.
Сен-Мар нахмурил красивые брови. Но королева сразу взяла себя в руки.
– Неужели это вы, графиня? – воскликнула она. – О, какой приятный сюрприз! Значит, вы наконец-то решили покинуть вашу деревню?
Не будучи столь резкой, как ее внучка, госпожа де Ла Флот была не менее обидчивой в своей гордости.
– Разве желание приветствовать ваше величество не может заставить меня приехать из большего далека, чем мой парижский особняк? Смею ли я напомнить королеве, что пока меня никто не изгонял?
К удивлению госпожи де Ла Флот, ей ответил Сен-Мар с дерзостью человека, который знает, что ему все позволено:
– Здесь все думали, что вы пожелали оставаться с мадемуазель д'Отфор, чтобы поддержать ее в трудных испытаниях.
Сен-Мару лучше было бы помолчать.
– Эти испытания незаслуженны, господин главный конюший, и нам прекрасно известно, кто добился ее удаления от двора. Во всяком случае, я говорю не с вами... Что касается меня, ваше величество, – прибавила она, вновь обращаясь к королеве, – то я хотела выразить нашей государыне чувство нашего почтительного уважения и сказать...
– Мы в этом не сомневаемся, – перебила ее королева. – Я очень любила мадемуазель д'Отфор, и ей это было известно...
– Ваше величество хочет сказать, что больше не любит мою внучку?
– Полноте, что за странная мысль? Благодарю вас за ваш визит, графиня, я была очень рада вас видеть, – явно нервничая, торопливо сказала королева. – Госпожа де Мотвиль! Поддержите, пожалуйста, госпожу де Ла Флот и проводите ее до кареты! Она выглядит усталой, и, я полагаю, ей лучше как можно скорее вернуться домой!
С удивленным возмущением графиня смотрела, как к ней приближается белокурая молодая женщина. Она улыбалась, но ее необыкновенно живые глаза при этом рыскали по сторонам. Несмотря на то, что прошло много лет, графиня узнала ее, так как видела ребенком, когда та уже состояла в услужении королевы и входила в своеобразный конвой, который увозил в изгнание герцогиню де Шеврез и испанского посла Мирабеля. Тогда она звалась Франсуа Берто и была племянницей поэта, носящего эту фамилию. Фамилию де Мотвиль – об этом госпоже де Ла Флот пришлось узнать впоследствии – она получила от председателя суда в Нормандии, который был настолько старше своей супруги, что сразу оставил ее вдовой. Поэтому ее недавно снова призвали ко двору, где она заняла привилегированную должность главной горничной королевы.
Не вызывающим сомнений жестом бабушка Мари д'Отфор отвела в сторону протянутую ей руку и сказала:
– Благодарю ваше величество за заботу, но ноги у меня еще крепкие. Они принесли меня сюда и смогут донести до кареты! Остаюсь покорной служанкой вашего величества!
Сделав безупречный реверанс, она горделиво покинула гостиную, не удосужившись заметить жест королевы, которая пыталась подать ей руку. Госпожа де Ла Флот была и рассержена, и огорчена. То, что король позволил себе слабость увлечься слишком красивым юношей, было объяснимо, хотя попытка Людовика XIII призвать Мари скорее походила на просьбу о помощи, но то, что королева попала в западню, устроенную кардиналом, было уже слишком!
– Король прав, – пробормотала она в ту минуту, когда выезжала в карете из ворот дворца. – Королева – женщина неблагодарная, да, неблагодарная. Придется внушить Мари, что надо придерживаться линии поведения предков и прежде всего – служить королю! Но сначала попытаться с ним примириться...
Поэтому госпожа де Ла Флот, вернувшись в монастырь, тотчас написала управляющему замком Кретей, дав ему указания насчет ремонта дома, в котором через месяц она намеревалась провести несколько недель. И только после этого она отправилась к Сильви.
Она нашла Сильви в большой новой церкви Богоматери ангелов. Сидя в части нефа, отведенной гостям и немногим пансионеркам монастыря, Сильви со слезами на глазах слушала хор визитандинок, которые, расположившись на клиросе за оградой, приглушенно пели Stabat Mater. Сильви была целиком во власти неизгладимых воспоминаний о том времени, когда, как сейчас считала Сильви, она была счастлива. Она любила Франсуа, Франсуа любил королеву, но к ней, Сильви, относился с заботливой нежностью. Теперь Франсуа больше не любит ни королеву, ни ее. Он отвернулся от них и увлекся красивой и опасной женщиной. Но если Франсуа будет для нее навсегда потерян, то жизнь Сильви тоже потеряет всякий смысл, всякую привлекательность...
Но эти минуты одновременно приносили Сильви неожиданное облегчение, ибо это были мгновения небесной красоты. Пламя свечей вспыхивало бликами на серебряных крестах, которые монахини носили поверх строгих черных платьев, украшало нежно-золотистым ореолом профили монахинь, обрамленные белой кисеей и черными лентами, ярко освещая белую стайку послушниц.
Сильви не отрываясь смотрела на послушниц. Она понимала, что ей достаточно сказать лишь слово, чтобы занять место среди них. Может быть, когда-нибудь она и решится произнести это слово, вопреки своему желанию. Монастырь ведь тоже был гаванью спасения, а Сильви так устала от изгнаннической жизни! Она даже не имела права вернуться на Бель-Иль в полюбившийся ей дом, потому что, по словам Мари, подручные Лафма высадились на остров, чтобы испортить его чудесный пейзаж. Но самое тягостное заключалось, наверное, в том, что она находится совсем близко от маленького особняка на улице Турнель, где живет Персеваль де Рагенэль, и не может туда пойти! Там ее настоящее пристанище, единственное место, где она хотела бы жить после долгих месяцев, проведенных вдали от дома, но ей запрещено там показываться, чтобы не подвергать его опасности... Неужели все-таки ей придется принять решение, которого от нее все ждут?! Разве Франсуа не заявил со всей жестокой откровенностью, что, кроме монастыря, не видит для нее другой судьбы? К тому же она, если станет монахиней, будет недосягаема для врагов, но ее, по крайней мере, сможет навещать крестный и беседовать с ней без всяких опасений.
Сильви, подняв голову, посмотрела на высокий купол, где уже сгустились вечерние тени, куда, казалось, устремлялась Богоматерь – над главным алтарем висела картина, изображающая Успение Богоматери во славе, – и подумала, что сейчас для ее слабых сил Небо поистине недосягаемо так же, как в давние дни, когда она была совсем маленькой девочкой, ей казалась недосягаемой башня замка Пуатье в Вандоме... И прежде чем поставить ногу на первую ступеньку лестницы Иакова, она еще должна подумать. Сильви уже собралась уходить, когда к ней подошла госпожа де Ла Флот, села рядом и взяла за руку.
– Похоже, дела наши обстоят лучше, чем я думала, – прошептала старая дама. – Хотя они принимают весьма неожиданный оборот, давайте поговорим о вас. Что вы думаете об этом монастыре?
– Что те, кто в нем живет, одухотворены дыханием Бога... Но это не моя дорога, это не моя жизнь!
– И не моя! Однако я спрашиваю вас о другом: считаете ли вы, что можете прожить здесь какое-то время и не умрете от скуки и не примете постриг от безделья?
– Больше всего я хотела бы снова увидеть крестного. Поэтому я и решила ехать с вами сюда. Иначе меня устроил бы любой монастырь, чтобы исполнить приказ герцога де Бофора.
– Перестаньте говорить глупости и выслушайте меня! Вполне возможно, что скоро Мари будет жить в доме, которым мы владеем в Кретей. Больше ни о чем меня не спрашивайте...
– Король снова хочет ее видеть, – утвердительно произнесла Сильви. – Мари, конечно, невозможно забыть.
– Вероятно, это и так, но королева, видимо, рассудила иначе. Итак, в ближайшие дни вы увидите вашего крестного, а может быть, и герцогиню Вандомскую – я навещу ее перед отъездом. Но вы должны обратиться с просьбой принять вас в послушницы. Только в этом случае вы будете под надежной защитой. Вас это ни к чему не обязывает, и вы можете покинуть монастырь в любое время, если только не проживете в нем более двух лет, – прибавила она, заметив протестующий жест Сильви. – Если вы станете послушницей, я буду спокойна за вашу жизнь. Вы согласны, дорогая Сильви?
– У меня нет выбора, не так ли?
– Да. Вы можете сию минуту покинуть монастырь и отправиться на улицу Турнель, пренебрегая последствиями для вас и для тех, кто вам дорог.
Наутро настоятельница Мария-Магдалина принесла мадемуазель де Вален черную рясу, белые нагрудник и покрывало. Через час госпожа де Ла Флот, у которой словно гора с плеч свалилась, уехала обратно в Вандом, раздумывая над тем, как отнесется ее внучка к письму короля. Мари могла разорвать письмо, даже не прочитав, – это было бы вполне в ее натуре.
Вот почему госпожа де Ла Флот приятно удивилась, когда Мари, прочитав письмо с каменным лицом, снова сложила его и небрежно обмахнулась им, словно веером, прежде чем спрятать в карман платья, по которому затем похлопала с довольным видом...
– Надо мне подумать об этом! Скажем... до весны. Поездки приятнее, когда цветут яблони...
– Не слишком ли ты злоупотребляешь терпением короля, дорогая? Говорю тебе, он в полном смятении. Промедление не пойдет на пользу ни ему, ни тебе.
– Я так не думаю. Не волнуйтесь, бабушка, послание я ему пошлю. Сейчас я должна оставаться здесь. Приказ об аресте герцога Сезара взбудоражил всю округу. Ваш кузен дю Белле даже готовится к обороне Вандома. Разве король ничего не сказал вам об этом?
– Мы обсуждали совсем другие темы, и признаюсь вам, что я, учитывая ваше нынешнее положение, не испытывала никакого желания прибавлять к нашим заботам еще не остывшую тему Сезара и его сыновей. Однако перед отъездом из Парижа я заехала к Вандомам. Герцогиня и ее дочь не имеют известий от Сезара и держатся тише воды ниже травы. Они усердно молятся, но в жалости они не нуждаются. Епископ Лизье, аббат де Гонди, его дядя архиепископ Парижский и даже господин Венсан окружают их своей заботой, ведь никто и не подумает считать гнусным отравителем сына Генриха Великого. Полагаю, что расположение этих достойных людей играет в пользу беглецов. Кардиналу придется с ними считаться...
Госпожу де Ла Флот отвлекло легкое царапанье в дверь. Жаннета, которая слышала, как во двор въехала карета, робко пришла узнать новости. Увидев ее измученное страхом лицо, Мари, обычно очень сдержанная, подбежала к ней и обняла за плечи.
– Перестань себя терзать, Жаннета. Все хорошо. Просто в монастыре Визитации стало одной послушницей больше.
– Послушницей? Но она даже слышать не желала о монастыре! Значит, его светлость Франсуа оказался таким жестоким, что все же отправил Сильви в монастырь! О, бедняжка!
– Она же не навсегда останется там, но сама подумай, что нигде она не будет защищена лучше. И потом, Сильви снова сможет увидеть своего дорогого крестного, который будет ее навещать. Госпожа де Вандом и ее дочь тоже будут приходить к ней, как только решатся выходить из дома...
На самом деле Мари была не так спокойна, как хотела казаться. Она, несомненно, предпочла бы, чтобы Сильви осталась с нею. Париж и, главное, близость начальника полиции тревожили Мари, хотя Сильви и Лафма разделяла преграда, достаточно высокая, чтобы заставить отступиться даже короля и кардинала. И всему помехой было дело Сезара Вандомского. Мари слишком хорошо знала характер Сильви, способной перелезть через стену монастыря, чтобы броситься к ногам королевы, кардинала, любого другого человека в случае, если отец и сыновья Вандомы будут схвачены. В конце концов, оставалось только надеяться, что за этот месяц ничего неприятного не случится: за это время они переедут в замок Кретей.
Первые – и совершенно поразительные! – новости пришли из Вандома. Устроив своего отца Сезара Вандомского в Англии, где он всегда пользовался гостеприимством своей сводной сестры королевы Генриетты, Меркер и Бофор вернулись к себе в сеньорию. Они сделали короткую остановку в Париже и успели за это время получить приказ о высылке в собственные владения с запретом покидать их до тех пор, пока не закончится следствие по делу их отца. Возвратившись в Вандом, братья разъехались: старший отправился в Шенонсо, а Франсуа уединился в Вандоме. Жители города устроили ему восторженный прием.
Мари, сгоравшая от любопытства и нетерпения, не могла усидеть на месте. Уложив свой багаж, легкий, но все-таки вмещавший две смены платьев, она села на лошадь и в сопровождении Жаннеты и двух конюших направилась в Вандом.
Она думала, что найдет Франсуа объезжающим свой город и осматривающим укрепления, но ее ждало разочарование: господин герцог находился в замке, где принимал своих друзей. В их число, по-видимому, входила и госпожа де Монбазон, ибо Мари, въехав на парадный двор, сразу увидела украшенную ее гербом карету. Вряд ли губернатор Парижа сопровождал свою супругу, и от этого настроение Мари омрачилось. Эта любовь, с таким бесстыдством выставляющая себя напоказ, все больше напоминала страсть, а это Мари совсем не нравилось. Но не из-за себя или королевы, у которой теперь были другие заботы, а из-за Сильви: ведь именно Франсуа, сделав один небрежный жест, отправил ее в монастырь...
Мари едва не повернула обратно, но о ее приезде, как только она въехала в городские ворота, тотчас сообщили в замок, и герцог де Бофор, приветливо улыбаясь, собственной персоной вышел ей навстречу.
– Это вы, моя милая! Какая неожиданная и огромная радость!
– Столь же неожиданная, как и эта? – шутливо спросила она, показывая на карету де Монбазон правой рукой, тогда как Франсуа целовал ее левую руку.
– Нет. Эту радость я ожидал. Меня навестили друзья, чтобы отпраздновать мое возвращение. Некоторые приехали прямо из Англии, но, поскольку я не сомневаюсь, что они входят в число ваших обожателей, наше маленькое сборище станет от этого лишь более приятным. Вам все будут рады! Я уже велел приготовить вам комнату.
Потом, заметив за спиной Мари камеристку Сильви, он воскликнул:
– Жаннета? Какими судьбами?
– Когда уходят в монастырь, Франсуа, – мгновенно ответила Мари, – за дверью оставляют своих слуг и даже меняют платье.
Улыбка исчезла с лица Бофора, который недовольно нахмурился.
– Разве Сильви в монастыре?
– В монастыре Визитации Святой Марии. Вы отправили ее туда столь бесцеремонно, что она не сочла возможным возразить вам.
– Но это безумие! Я пришел в ярость, узнав, что она покинула Бель-Иль, но я никогда не хотел...
– Скажем, что вы прекрасно разыграли приступ гнева. А Сильви вам поверила. Правда, я вынуждена признать, поверила без особого восторга, но она, по крайней мере, будет иметь счастье встретиться в приемной монастыря с шевалье де Рагенэлем, которого искренне любит. Кроме того, я не вижу ни одного человека, кто был бы в состоянии нанести ей вред в этом прибежище... Но об этом мы поговорим позже! Я хотела бы переодеться с дороги.
– Разумеется. В конце концов, пока Сильви не принесет вечный обет...
– Это касается только Бога и Сильви, но я восхищаюсь, с какой легкостью вы примиряетесь с мелкими неприятностями, которые сами же и создаете.
Бофор все-таки не посмел поселить свою любовницу в покоях, где жила его мать, когда приезжала в Вандом, и поэтому их с язвительным удовлетворением заняла мадемуазель д'Отфор. Она твердо решила держать себя с безупречной учтивостью в обществе госпожи де Монбазон. Кстати, обе женщины в совершенстве владели светскими манерами, которые оказывают неоценимую помощь в дипломатических переговорах. Более того, они не питали друг к другу личной антипатии, и если Мари-брюнетка была официальной любовницей Франсуа, то Мари-блондинка не сочла возможным упрекать ее за это. Вечер прошел самым приятным образом.
Зато остальные друзья, представленные де Бофором, не могли не удивить Мари своей пестротой: два брата-нормандца, Александр и Анри де Кампьоны, отец Лабуле, доверенное лицо герцога Сезара, недавно назначенный им настоятелем собора святого Георгия, что располагался в замке; граф де Воморен – вскоре Мари узнала, что он служит связным между Лондоном и Вандомом. Центром этой компании был очень странный персонаж, маленький черноволосый горбун Луи д'Астарак де Фонтрай, сенешаль Арманьяка и, главное, доверенный человек Месье, чьи мысли он прилежно излагал. Он тоже прибыл из Лондона, где его удерживал приказ об изгнании. Наконец, среди друзей находился красивый молодой человек; Мари хорошо его знала, потому что много раз встречалась с ним в окружении королевы: он был страстным ее поклонником и более или менее заменял Бофора в роли верного рыцаря. Его звали Франсуа де Ту, он происходил из знатной судейской фамилии и был близким другом Сен-Мара, который в шутку прозвал его «Ваше Беспокойство». Могло вызвать удивление, что среди этих блестящих воинов находится этот глубокий и серьезный ум, ибо он занимал явно не соответствующий его способностям пост главного королевского библиотекаря, хотя и отважно сражался под Аррасом. Всех друзей объединяла ненависть к Ришелье, на которого они жаловались по той или иной причине: Фонтрай из-за того, что однажды посмел пошутить над немощностью кардинала; де Ту из-за должности библиотечной крысы, которую считал смехотворной; остальные – по различным поводам, но всех их объединяла преданность Вандомскому дому. Мадемуазель д'Отфор, бывшей когда-то камеристкой королевы, но без веских причин высланной из столицы, эти люди оказали теплый прием, который объяснялся как ее ослепительной красотой, так и изгнанием.
Однако Мари быстро поняла, что сейчас в этом обществе она, как и госпожа де Монбазон, может играть только роль украшения. Все эти люди, кроме де Фонтрая, представлявшего интересы Месье, были исполнителями воли Сезара Вандомского, который, находясь при Сент-Джеймсском дворе, диктовал ее своим сыновьям.
После ужина – он был приятен во всех отношениях, и все мужчины в основном были поглощены тем, чтобы понравиться дамам, – слуги удалились, а конюшие Бофора Гансевиль и Брийе встали на часах у дверей парадного зала. Первым, поклонившись женщинам, взял слово Фонтрай.
– Господа и вы, милые дамы, все мы собрались здесь для того, чтобы договориться о выработке великого плана, призванного раз и навсегда избавить королевство от человека, который душит его уже много лет...
Хотя Фонтрай был некрасив, даже уродлив, природа одарила его своеобразной привлекательностью: низкий, певучий, мягкий голос обладал странной колдовской властью. С первых же слов Фонтрай очаровал всех.
– Я здесь проездом... Я еду в Испанию, чтобы передать нашему другу, герцогине де Шеврез, уже давно находящейся в изгнании, заверения в дружбе и преданности от господина герцога Вандомского. Убежден, что благодаря ее посредничеству я быстро вступлю в переговоры с герцогом Оливаресом, первым министром короля Филиппа IV.
Подобно всем остальным, Мари сперва вслушивалась в музыку этого необыкновенно красивого голоса, однако вскоре живо увлеклась и содержанием его речи. Из его слов, ничуть не удивившись, она поняла, что речь идет о заговоре, преследующем цель с помощью Испании свергнуть Ришелье. Гораздо большее волнение Мари вызвало то обстоятельство, что главой заговора, в котором состояли Месье – разве мог обойтись без брата короля хоть один комплот? – и королева, был не кто иной, как главный конюший, избалованный Людовиком XIII фаворит, неотразимый и обольстительный Сен-Мар. Зная от бабушки о честолюбивых стремлениях молодого человека, Мари не задумываясь задала главный вопрос:
– В том, что господин де Сен-Мар желает избавиться от кардинала, который мешает ему занять пост, которого он добивается, чтобы жениться на мадемуазель де Невер, ничего удивительного нет, но что будет с королем? Рассчитываете ли вы, господа, избавиться и от него?
– Об этом речь не идет! Мы – верные подданные короля, но вы, уже довольно давно находясь вдали от двора, вероятно, не знаете, что отношение его величества к первому министру очень изменилось. Король устал терпеть эту невыносимую опеку...
– Это он сделал вам такое признание?
– Король сказал это не мне, а Сен-Мару. Когда тот стал умолять короля освободиться от кардинала, поблагодарив его преосвященство за труды на благо Франции, король отказался, являя все признаки смущения и испуга. Тогда наш друг посоветовал прибегнуть к... более решительному средству.
– И что ответил король? Опять испугался?
– Нет. Он ненадолго задумался, потом, словно обращаясь к самому себе, прошептал: «Он – священник и кардинал, меня отлучат от церкви». К этому следует прибавить, что наш монарх очень болен... Кстати, Ришелье тоже!
– В таком случае зачем вовлекать Испанию в дела Франции? – вмешался в разговор Бофор. – Быть может, стоит подождать?
– Месье и Сен-Мар больше не могут ждать как раз потому, что король болен. Месье жаждет стать регентом, а Сен-Мар...
– Жаждет заполучить мадемуазель де Невер, которая, говорят, выходит замуж за короля Польши. Я не против этого, но Испания...
– Вы слишком долго сражались против Испании, чтобы ее любить, мой дорогой герцог, но именно Испания отведет от нас подозрения, и никто не посмеет обвинить нас в причастности к смерти кардинала. Испания даст нам оружие и исполнителя, когда король и его полумертвый министр войдут в Руссильон и Каталонию, что они и собираются сделать.
– Но если мой дядя-король умрет раньше кардинала?
– Месье, наверное, станет регентом... Хотя у кардинала всюду есть свои ставленники, долго он не протянет. Знать Франции тоже окажется в опасности. Поэтому нам необходимо избавиться от кардинала.
Бофор повернулся к юному де Ту, который молча слушал, и спросил:
– Что думает на сей счет наш юрист?
Де Ту покраснел, но ответил своему хозяину очаровательной улыбкой.
– Что риск слишком велик и для нашей безопасности следует принять все меры предосторожности. Пусть господин де Фонтрай едет в Испанию, это дело полезное. Остается узнать, что предложит Испания нам и за какую цену?
На этом и порешили; совещание закончилось, так как завтра утром горбуну предстояло уезжать. Франсуа взял руку госпожи де Монбазон – за весь вечер она и рта не раскрыла, – поцеловал ее, а потом поручил даму попечению Пьера де Гансевиля, которому велел проводить ее в покои.
– Я скоро приду пожелать вам спокойной ночи, нежная моя подруга, – обратился он к Марии де Монбазон. – А сейчас позвольте мне заняться кое-какими делами...
Поскольку герцог не сделал того же в отношении мадемуазель д'Отфор, та подумала, что она фигурирует среди «упомянутых дел», и подошла к камину, в котором горело целое дерево. Остальные гости так это и поняли, подходя к ней прощаться перед уходом.
– Итак, – сказал Франсуа, приблизившись к ней, – что вы думаете обо всем этом?
– Что любое дело, в котором замешан Месье, опасно. Одному Богу известно, как я ненавижу Ришелье, и я охотно соглашаюсь, что его гибель будет прекрасным делом. Но Сен-Мар – это юный, опьяненный честолюбием безумец, которому его высокое положение кружит голову. Если вы мне верите, Франсуа, то держитесь от этого заговора подальше!
– А как же мой отец?
– Герцог Сезар далеко, и, если заговор провалится, его не будут искать за Ла-Маншем, как это было со всеми его предшественниками. Если вам дорога ваша голова, а я очень на это надеюсь, постарайтесь быть незаметным. Улыбайтесь, соглашайтесь со всем, но главное – ничего не подписывайте... И еще я хотела бы дать вам один совет...
Он стремительно нагнулся к ней и слегка коснулся губами ее губ...
– Оставьте его при себе, милая моя мудрость! Я ни за что не соглашусь помогать никакому заговору, если к нему будет причастна Испания! Я – французский принц, Мари, но прежде всего – я солдат. Когда я слышу об Испании, то свирепею...
– Однако я полагала, что если не Испанию, то хотя бы одну испанку вы любите!
– И продолжаю любить, Мари! Если вам придется снова с ней встретиться, скажите ей, что отныне у нее есть сын – и даже два сына! – и что положение изменилось. Мне трудно поверить, что королева Франции способна протянуть свою прекрасную руку заговорщикам, которые могут отнять трон у юного Людовика.
Мари посмотрела своими прекрасными глазами прямо в глаза герцогу, словно пытаясь прочесть что-то в их глубине.
– Вы по-прежнему ее любите?
– Да.
– А как же...
Она головой показала на дверь, в которую вышла божественная герцогиня.
– Боже мой, как вы молоды и наивны! – улыбнулся в ответ Франсуа. – Мне двадцать пять лет, прекрасная моя Аврора, и я не давал обета жить монахом. Та, что ждет меня наверху, в Башне четырех ветров, дает мне больше, чем я смел надеяться. Быть может, благодаря ей я сохраняю холодную голову перед лицом тех вихрей, что вздымаются у меня под ногами.
– Только ли голову?
– Само собой... Она заставляет меня ценить счастье, которое заключается в том, что ты чувствуешь себя живым.
– Неужели вы забыли, что смерть Ришелье даст вам возможность разделаться с Лафма и освободить наконец не менее восхитительное создание, чем ваша подруга?
– Почему, по-вашему, я выслушиваю этих господ и принимаю их у себя? Я желаю им самого полного успеха, но без меня. И при условии, что они не тронут короля. В чем я, впрочем, еще не уверен.
– Они не посмеют...
– Убить его? Не посмеют, но... приблизить час смерти уже тяжело больного человека, почему бы нет? Я убежден, что де Ту об этом не думает, а вот Фонтрай... Ступайте спать, милая моя, и будьте уверены, что дальше мне с ними не по пути. Я даю вам слово.
Поднявшись к себе в комнату, Мари задумалась над тем, что это «предварительное» совещание, состоявшееся в замке Вандом, уже представляет собой большую опасность. Перед тем как лечь в кровать, она подошла к окну, в которое яростно хлестал холодный дождь. Она долго смотрела на потоки воды, убеждая себя, что такая отвратительная погода не для поездок. Однако она знала, что, вернувшись в замок Ла-Флот, будет торопить отъезд в Кретей, даже если несколько дней придется мерзнуть в доме, совсем не готовом принять ее с бабушкой. Мари не особенно расстраивала мысль о смерти кардинала (для этого она слишком сильно его ненавидела), но, как и герцогу де Бофору, ей не нравилась мысль об обращении за помощью к Испании. Особый ужас внушали мысли о том, что юный Сен-Мар, достигнувший почестей благодаря кардиналу, осыпаемый благодеяниями безвольного короля, думает лишь об одном: укусить или даже оторвать так щедро кормящую его руку.
Жаннету, пришедшую помочь ей раздеться, Мари тем не менее встретила улыбкой.
– Скоро мы снова увидим Париж, Жаннета.
– Мадемуазель снова призвали ко двору?
– И да и нет. Я буду жить за городом, но тебе никто не станет мешать ходить на улицу Турнель. Или даже вновь поселиться в Отеле Вандом. Сейчас там, наверное, очень нуждаются в преданных слугах...
Солнечный луч, внезапно осветивший такое грустное до сей минуты лицо молодой горничной, словно успокоил мрачные мысли, терзавшие Мари, и дал ей возможность безмятежно уснуть.
