Текст книги "Дневник (1887-1910)"

Автор книги: Жюль Ренар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Хорошо только то, что строго необходимо, и нельзя от этого отклоняться ни вовне, ни внутри себя: вовне потому, что это глупость, внутри потому, что это гордыня.

Меня избрали мэром, и я твержу себе: "Возле меня живет сто человек. Я могу сделать их счастливыми. Берите же пример с меня. Пусть каждый из вас поступит так же. Я начинаю". Главный персонаж моей книги, ее герой – это счастье...

Из моего окна я вижу канал, речку, лес. Я не хочу ничем пренебрегать, и будь я в силах добросовестно заниматься политикой, клянусь, дорогой мой Баррес, я бы ею занялся.

13 февраля. ...Да, рассказ, который я пишу, уже существует, он с предельным совершенством написан где-то в воздухе. Все дело в том, чтобы найти его и списать.

* Мой Элуа: нечто вроде комнатного Дон-Кихота.

* Исцелиться от недуга писательства можно только одним-единственным способом – заболеть вполне реальным смертельным недугом и умереть.

14 февраля. В литературе настоящее от мнимого отличается тем же, чем настоящие цветы – от искусственных: только особым, неповторимым запахом.

23 февраля. Для того, чтобы хоть как-то заполнить этот непомерно огромный салон, следовало бы ввести туда двух-трех небольших слонов, и пускай бы они расхаживали по комнате взад и вперед.

2 марта. Вчера вечером банкет у Эдмона Гонкура. – Вообще говоря, можно извиниться телеграммой. Экономия – двенадцать франков, кроме того, телеграмму огласят за десертом. Таким образом выделяешься из толпы.

При входе наткнулся на красивого юношу, ловкого, накрахмаленного, напомаженного, нарумяненного и напудренного: "Это Люсьен Доде". Говорит тоненьким, каким-то карманным голоском. Жан Лоррен с белыми прядями, одно веко у него парализовано. Марсель Швоб, который в последнее время усиленно заботится о своей наружности, отрастил себе волосы, те, которые согласились отрасти. Но на макушке у него проплешины. Похож на героя своих новелл...

– Что-то вы редко заглядываете, – говорит Гонкур.

– Дорогой мэтр, просто не решаюсь беспокоить.

– Как глупо!

Вот это хорошо сказано. Он просто восхитителен, наш старик хозяин Гонкур. Он взволнован, и, когда пожимаешь его руку, чувствуешь, какая она мягкая, дрожащая, словно вся налита водой его эмоций.

Перед ним на столе великолепный пирог, похожий на Гонкуровскую Академию в миниатюре, воплощенную в песочном тесте.

Как! Значит, вот этот господин, который вещает что-то прерывистым голосом, засунув одну руку в карман, значит, он и есть великий Клемансо? Видно, этим скальпелем взрезали еще сонные артерии мамонтов! Господи! До чего же далеки от нас все эти люди! "Хороший рабочий"... "Социальная республика"... К дьяволу! К дьяволу! Сударь, ведь вы находитесь в обществе писателей, а решили, что перед вами избиратели! Неужели вы не чувствуете нашего разочарования и, если хотите, презрения? Кое-кто из ваших друзей уверяет, что вы импровизируете...

Очень неплох Пуанкаре со своей костистой и волевой физиономией, со своим государственным челом. Он говорит точными формулами. Он скромен. Он старается принизить государство ради литературы. И, благодаря этому, молодой тридцатипятилетний министр может восседать по правую руку нашего хозяина, которому больше семидесяти и который лишь в этом возрасте добился своего места в первом ряду, – восседать и не быть смешным, не вызывать с нашей стороны протеста.

7 марта. Я говорю ему, что он опьяняется образами и что не следует смешивать прекрасный, но неопределенный образ с образом точным, который всегда выше прекрасного.

13 марта. Клодель – автор "Золотой головы" и "Города", которого мы считали гениальным и который служит вице-консулом в Нью-Йорке, в Бостоне, в Китае и т. д., сидит в своем кабинете по обязанности; пишет доклады по обязанности: он пишет их, даже когда их у него не просят.

– Мне платят, – говорит он. – Я и стараюсь отработать.

* Сегодня в цирке дрессировщик демонстрировал одновременно кур, лисиц и собак. Лисицы дружески подходят к курам: это прогресс. У кур вид был не особенно-то уверенный: это рутина. Но благодаря собакам-примирительницам все сошло благополучно: это цивилизация.

15 марта. Легкая дрожь – предвестница прекрасной фразы.

19 марта. ...А роман? Кто из нас решится написать роман, в котором будут лишившиеся смысла слова "люблю тебя" и "любовь"? Мы способны только сочинить книгу, то есть исписать тетрадь и опустошить чернильницу ради умственной гигиены.

* Шекспир! Ты все время твердишь: Шекспир! Шекспир в тебе, найди его.

* Бывать иногда в свете, чтобы проглотить стаканчик желчи.

27 марта. ...Потешер повел меня к Гонкуру. Дом как будто вырос. Нам открыла Элали, кажется, она в очках. Она похожа на важную даму, у которой дочь выходит за писателя. Появляется Гонкур, отдыхавший в своей комнате; он весь как-то осел. Жалуется на инфлюэнцу... Описание инфлюэнцы... Никто не знает, что это... Описание огня в камине, потушенного Элали и ее дочерью... Превосходство дровяного отопления над всяким иным... Недавно на обеде у Золя он замерз. Впрочем, обед был очень хороший.

2 апреля. Что за встреча! Да, да, мы встречаемся, угрожающе выставив рога, совсем как две козы в басне Лафонтена, столкнувшиеся лбами на узенькой жердочке.

* ...Как писатель, я пытаюсь научиться ограничивать себя. Как читатель, я себя не ограничиваю. Я люблю, поверьте мне, множество такого, о чем нельзя догадаться, читая мои книги. Я испытал сильное влияние поэзии, и в особенности чудесного словесного изобилия Виктора Гюго. Быть может, это реакция? Возможно, но скорее – самоограничение. Вне этого я чувствую себя не в своей тарелке и прощаю себе, говоря, что писать хорошо я могу только тогда, когда пишу мало и когда пишу мелочи. Но, подняв голову от своего верстака, над которым я, по вашему мнению, корплю, я, будьте уверены, не презираю никого и без опаски восхищаюсь великими. И я даю себе волю...

13 апреля. Писать – это особый способ разговаривать: говоришь, и тебя не перебивают.

30 апреля. – Да, дорогой друг, – говорит Куртелин. – Она присутствовала на генеральной репетиции пантомимы; ничего не поняла и сказала соседке: "Сегодня только генеральная репетиция, а заговорят они завтра, на премьере".

8 мая. Малларме. Он до того ясен в разговоре, по сравнению со своей поэзией, что кажется даже банальным. Говорит о Бодлере и о моих книгах. Несмотря на все усилия, я весь как ледяная глыба. Не могу выдавить из себя ни одного любезного слова. Если бы он был мохнатый, как фавн, я бы мог хоть погладить его.

Зоологический сад. Глаза розовых фламинго, как пуговки на мужской сорочке.

Казоар в каске, а перья у него как шерсть на кабане.

Вздернутое вверх седло страуса.

Бизон, весь точно вырезанный из камня, за исключением непрерывно жующих челюстей.

Русак старается слить свою шерсть с молоденькой травкой.

Солидный баран – словно возвращающийся с поля жнец, закинувший за плечи не один, а два серпа.

Черная с белым крольчиха моргает носом, как веками, и уши у нее болтаются, как концы развязавшегося галстука.

29 июля. Вся наша критика сводится к упреку ближнему за то, что он не обладает достоинствами, которые мы приписываем себе.

27 августа. Тристан Бернар человек смелый, настоящий парижанин. У него хватает мужества слезть с велосипеда, купить винограда во фруктовой лавочке и съесть его тут же на тротуаре, на глазах у местных привратниц.

28 августа. Я часто недоволен тем, что написал. Я никогда не бываю недоволен тем, что я пишу, ибо, будь я недоволен, я не стал бы этого писать.

7 сентября. Мой мозг зажирел от литературы и раздулся, как гусиная печенка.

9 сентября. Каждую минуту Рыжик является ко мне. Так мы и живем вместе, и я надеюсь, что умру раньше его.

10 сентября. Белка, ее бормотание с закрытым ртом.

19 сентября. "Естественные истории". Бюффон описывал животных, чтобы доставить удовольствие людям. Я хотел бы доставить удовольствие самим животным. Я хотел бы, чтобы мои маленькие "Естественные истории" вызвали у них улыбку, если бы они могли их прочитать.

22 сентября. Перечитывай, перечитывай. То, что ты не понял вчера, поймешь, к своему удивлению, сегодня. Именно так я люблю Мериме.

* Я запряг Пегаса в плуг. Напрасно он бил копытом: пусть идет медленно, шагом, и обрабатывает мое поле. Он фыркал, метал пламя из ноздрей, бил копытом землю и чуть не подставлял мне круп, готовясь взлететь.

– Все это прекрасно, – сказал я ему. – Но приблизься ко мне.

Он хотел умчаться в небеса, но лемех плуга глубоко ушел в землю и удержал Пегаса.

* Рая не существует, но давайте попытаемся заслужить этот дар существование рая.

* Нельзя заглянуть в глубь моего сердца: из-за недостатка свежего воздуха свеча там медленно гаснет.

* Я уже чувствую себя стариком, не способным ни на что большее. Если мне суждено прожить еще двадцать лет, чем я сумею заполнить эти годы?

28 сентября. Из моего окна я вечно вижу ее за работой. Иной раз она громко беседует с вещами. По утрам, убирая комнаты, она надевает перчатки. Это старая девушка, которой пришлось выехать из прежнего дома потому, что его разрушили. Здесь она поселилась пятнадцать лет тому назад. Только в этих двух домах она и жила. Ее приходит навещать друг. Ночевать он никогда не остается, только изредка по воскресеньям завтракает. Оба они седенькие, так что кажется, будто волосы у них напудрены, – и чистенькие и вежливые-вежливые. Они часто уезжают путешествовать и перед отъездом платят за квартиру. Он вдовец, отец семейства. У его детей есть дети. Боясь сделать им неприятность, она никогда не соглашалась выйти за него замуж. Глядя на эту чету, начинаешь любить жизнь. Никогда она ничего не требует от своей хозяйки, лишь раз попросила разрешения переклеить обои, да и то за свой счет. Со всеми в добрых отношениях. Она старенькая, но вид у нее молодой. Нетрудно представить ее себе возлюбленной – любимой и влюбленной.

* Чтобы жить в дружбе с теми, с кем живешь постоянно, надо вести себя с ними так, будто вы видитесь всего раз в три месяца.

30 сентября. Вся твоя жизнь уйдет на то, чтобы пробить свою раковину.

* Терпение! Вода моего крохотного ручейка рано или поздно доберется до моря.

* Хочу, чтобы мое ухо было как раковина, хранящая все шумы природы.

* И когда вдруг один-единственный лист, который казался укрытым от ветра, начинает трепетать, безумствовать (да, да, именно безумствовать), а соседние листья даже не шелохнутся, нет ли в этом какой-то тайны?

2 октября. Не стройте же себе иллюзий! Родись вы двадцатью годами раньше, вы, как и все прочие, ударились бы в натурализм.

* Просто удивительно, почему это писатели-холостяки, не имеющие ребят, уделяют столько внимания проблеме ребенка!

3 октября. Тот, кто любит литературу, не любит ни денег, ни картин, ни дорогих безделушек, ни всего прочего. В сущности, Бальзак не любил литературы.

Бальзак правдив в основном, но не в деталях.

4 октября. Газета, которая гарантировала себя от моего сотрудничества.

6 октября. До чего же мне безразлично, что некоторые идиллии Феокрита написаны на ионическом диалекте! Сделать из современных, вполне реальных пастухов то, что он сделал из своих пастухов сиракузских.

8 октября. Они живут в гостинице. У них двадцать тысяч франков, но они их не расходуют, берегут на покупку поместья в Гонфлере. Из Блуа они привезли с собой маленького грума и платят ему пятнадцать франков в месяц, а делать ему нечего. Каждое утро он спрашивает хозяйку: "А что мне сегодня делать?" Никто не знает. Тогда его посылают с письмом к друзьям, которые заведомо отсутствуют, и велят подождать ответа...

* Писать много, публиковать лишь лучшее.

16 октября. Формулы для ответа авторам, присылающим свои книги:

"Вот книга, которая достойна Вас, дорогой друг, и я счастлив Вам это сказать".

"Благодарю Вас. Я увезу Вашу книгу с собой в деревню. Я буду читать ее под деревьями на берегу ручья, в окружении, достойном ее".

19 октября. Когда вы краснеете, приятно и грустно смотреть на вас, как на пылающие поленья.

25 октября. В каждой коммуне имеется сейчас фельдшерский пункт; к тому же мы раздаем беднякам хлеб. В Шитри есть бедные люди, но нищих нет. Нищим запрещается выходить за пределы их коммуны. Человек кормится куском хлеба и двумя-тремя орехами. Ко мне как раз явились двое из Сен-Реверьена – слепой, которого привела молодая женщина.

– Но неужели, – сказал я, – ваша жена не может работать, вместо того чтобы водить вас с утра до вечера?

– Ох, господин мэр, мы бы заработали меньше.

Я все же дал им одно су и приказал больше не появляться, а то велю их задержать. Потом я смотрел им вслед, как они уходили по старой дороге. Я слышал их смех. Это они смеялись надо мной.

21 октября. Нет никакой разницы между настоящей и поддельной жемчужиной. Самое трудное – притвориться огорченным, когда потеряешь или раздавишь жемчужину поддельную.

* Природа не окончательна: всегда можно к ней что-нибудь добавить.

31 октября. "Жюль Ренар, мэр деревни Шомо" – это будет хорошо выглядеть на обложке книги.

1 ноября. Леон Блюм – безбородый юноша, который девичьим голосом может в течение двух часов читать наизусть Паскаля, Лабрюйера, Сент-Эвремона и прочих.

16 ноября. Вчера вечером я заплатил пятьдесят шесть франков пятьдесят сантимов Стейнлену за иллюстрации к "Рыжику". Из застенчивости он оставил деньги на маленьком столике, не посмел взять их сразу, чтобы не показаться жадным или наглым. Затем мы разговаривали: наступили сумерки, наконец ночь, а когда принесли лампу, денег не оказалось.

Ни я, ни он не посмели заговорить о них.

26 декабря. Ростан упражняется в своей грусти, словно работает гимнастическими гирями.

...Сара Бернар. Ищу эпитет, чтобы подытожить свои впечатления. Нахожу только "мила". Мне не хотелось ее видеть. Теперь я навсегда разбил смешного и стеснительного кумира, которого я сотворил себе из Сары Бернар. Осталась женщина, которую я считал худощавой, а она оказалась толстой; которую я считал уродливой, а она красива, да, красива, как улыбка ребенка.

Когда Ростан сказал: "Познакомьтесь – Жюль Ренар", – она поднялась из-за стола и заговорила веселым ребяческим, очаровательным голосом:

– Ах, как я рада! Он именно такой, каким я себе его представляла, не правда ли, Ростан? Я ваша поклонница, Ренар.

– Мадам, с изумлением узнаю, что вам могли понравиться сочинения (я так и сказал "сочинения") Жюля Ренара.

– А почему? – спросила она. – Вы, значит, считаете меня дурой?

– Ах, я не то сказал...

– Да что вы!

И она стала подкрашивать губы.

Позже, на лестнице, я понял, как надо было сказать:

"Нет, мадам, я считал вас гениальной женщиной, со всеми вытекающими отсюда неудобствами". Но это, вероятно, было бы еще глупее.

– Я мерзну. Чувствуете? – сказала она и положила руку на щеку Ростана, которого она называет "мой поэт", "мой автор".

– В самом деле, рука ледяная, – сказал Ростан.

Не придумаю, что бы такое сказать! Нет, не так-то легко блеснуть! Я очень взволнован, увлечен, я хочу выказать себя мужчиной.

– Что вы делаете, Ренар?

– Мадам, я только что делал нечто прекрасное: я слушал вас.

– Да вы прелесть! Но что же вы все-таки делаете?

– О! Очень немногое. Пустячки, рассказы о природе, о животных. Они хуже, чем этот, – говорю я, показывая на великолепного пса, которого она называет, кажется, Джем.

И мой бедный человеческий голос тонет в собачьей шерсти.

– Знаете, – говорит она, – на кого вы похожи? Вам уже говорили?

– Да, на Рошфора...

– Нет, на Альбера Дельпи.

Два других голоса:

– На Дюфлоса... На Леметра...

Я решаю, что похож на слишком многих.

– А вы любили Альбера Дельпи?

– Нет!

– О!

– Но вы мне нравитесь. Дельпи плохо кончил. А вы хорошо кончите. Впрочем, это уже сделано. Вы уже не можете пойти по ложному пути.

Все вокруг нас были немного удивлены, что Сара Бернар так много мною занимается. Спрашивали: кто это? Некоторые знали, другие – нет.

Я уже чувствую огромную благодарность к ней, желание ею восхищаться, ее любить и боязнь слишком увлечься. Я развиваю перед Ростаном тощую теорийку насчет того, что она внушала мне недоверие и что мне приятно было убедиться, что она мила, да, именно мила.

1896

1 января. Я решил, что наступивший год должен быть особенным годом, а начал я его тем, что проснулся поздно, слишком плотно позавтракал и проспал в кресле до трех часов дня.

2 января. У Сары Бернар. Она лежит перед монументальным камином на белой медвежьей шкуре. У нее в доме вообще не садятся, а возлежат. Она говорит мне: "Сюда, Ренар!" Куда это сюда? Между ней и госпожой Ростан подушка. Не смею сесть на подушку и становлюсь на колени у ног г-жи Ростан, и ноги мои торчат, как у коленопреклоненного перед исповедальней.

Здесь боятся числа тринадцать. Среди гостей Морис Бернар со своей молодой женой, она беременна. Когда переходят в столовую, Сара берет меня под руку. Я забываю вовремя отодвинуть портьеру. Бросаю Сару у первого же стула, а нужно было, оказывается, вести ее дальше, к большому креслу с балдахином. Я сажусь справа от нее и много есть не собираюсь. Сара пьет из золотого кубка. Я не решаюсь открыть рот даже для того, чтобы попросить салфетку, которую у меня забрал лакей, и мясо ем вилочкой для фруктов. Вдруг ловлю себя на том, что на подставку для ножей положил обсосанную спаржу. Заинтриговал меня большой стеклянный поднос: туда почему-то клали салат. К счастью, слева от Сары сидел доктор, неизбежный персонаж в романах, пьесах и в жизни. Доктор объясняет Саре, почему ей слышался сегодня ночью двадцать один удар и почему ее собака пролаяла двадцать один раз.

Затем немного хиромантии: моя планета Луна. Я, оказывается, должен любить луну, говорить о ней, испытывать на себе влияние ее фаз. Действительно, я много говорю о луне, но смотрю на нее редко. В моем мизинце гораздо больше воли, чем логики. Это правда. У Ростана – наоборот. Сара то берет, то отпускает мою руку, белую и пухлую. Но ногти у меня подстрижены плохо. Впервые сегодня я заметил, что они некрасивые и не слишком чистые.

– Вот какие мы ученые, – замечает с другого конца стола Морис Бернар.

А мне показалось, что Сара импровизирует. Впрочем, она больше ничего не обнаружила.

Затем супруга Мориса Бернара опрокидывает на скатерть стакан с живыми цветами. Меня совсем затопило. Сара поспешно окунает пальцы в разлитую воду и смачивает мне волосы водой. Теперь я счастлив надолго.

У Сары правило: никогда не думать о завтрашнем дне. Завтра – будь что будет, хоть смерть. Она пользуется каждым мгновением. Она не помнит, какая из виденных ею стран понравилась ей больше, какой успех сильнее всего взволновал ее. Она мечтала сыграть "Кукольный дом", но Ибсен кажется ей слишком искусственным. Нет! От идеального она требует ясности. Она слишком любит Сарду, чтобы любить Ибсена. И я говорю ей, что я о ней подумал, когда посетил ее впервые.

– Вы толстая, красивая и славная.

Сара, которую я знаю по ее триумфам, заполнившим полстолетия, смущает меня и сбивает с толку; но Сара – женщина, которая сидит здесь, рядом со мною, не особенно меня поражает.

Потом начинаются шутки, вроде следующих: "А вы знаете, почему у лягушек нет хвоста?! Я лично не знаю". – "Когда новобрачные ложатся в постель, кто первым тает? Свеча" и т. д. и т. п. Как-то даже забываешь, что ты в гостях у гения. Потом начинают сравнивать людей с животными. Сара уверена, что похожа на антилопу, Ростан на грызуна, жена его на овцу. Морис на ищейку, жена его на сову. А на кого похож я, не выяснили. Должно быть, у меня лоб слишком велик, и сходства с животным не получается.

– Когда я прочла всего одну-единственную вашу строчку, – говорит мне Сара, – я сразу подумала: он рыжий, непременно рыжий. Но ведь все рыжие злюки. Впрочем, вы, пожалуй, блондин.

– Я был, мадам, рыжим, откровенно рыжим и злым, но по мере того, как вместе с благоразумием приходила доброта, я из рыжего стал блондином.

И прочие глупости.

Арокур торжественно объявляет о моем преклонении перед Виктором Гюго. "Как он был остроумен", – говорит Сара. Гюго подарил ей кольцо – "слезу Рюи Бласа".

Кстати, говорят, что у Робера де Монтескью в перстне настоящая слеза, и доктор клянется, что Монтескью писал стихи, очень красивые.

Гостиная. Пальмы. Под каждым листом – электрическая лампочка. Под стеклом – глиняная фигурка девочки, которую Сара долепит, когда вернется. Портреты и уйма музейных вещей. Сара, в которой меньше актерства, чем в других, говорит:

– Я хотела все делать – писать, ваять. О, я знаю, что у меня таланта нет, но мне просто хотелось испробовать все!

Вот у кого нужно бы брать уроки воли.

Вводят одну из пяти "пум" Сары Бернар. Ее держат на цепи. Она обнюхивает шкуры и наши ноги. У нее ужасно длинные лапы и когти, и понятно, что Арокур закрывает глаза, когда пума, ластясь, трется о его манишку. Наконец пуму уводят, и всем становится немного легче.

Появляются две огромные собаки с розовыми пористыми носами, каждая из них могла бы съесть ребенка. Они ласково, кротко валяются на полу, их белая шерсть густо липнет к нашей одежде.

Лакей опрокидывает бутылку шампанского. Пробка выскакивает, жидкость попадает прямо в лицо Саре, которая лежит на своей медвежьей шкуре. На миг мне показалось, что и это предусмотрено программой.

Сегодня вечером я, против обыкновения, не искал шляпы, – она была у меня на голове, – но зато преспокойно унес чужую.

6 января. Он был до того утончен, что ставил ловушки в клетку собственной канарейке.

* – Ой, ты наступил на мозоль моей души!

8 января.

– Вы так грациозны, что я не могу себе представить вас, как других женщин, в постели: мне кажется, что вы спите на ветке.

* – У меня неутолимая жажда истины.

– Только не стань пьяницей.

9 января. Похороны Верлена. Верно сказал один академик, похороны возбуждают. Вселяют бодрость. Лепелетье исходит слезами и словами. Он вскричал: "Женщины сгубили Верлена!" Это по меньшей мере неблагодарность по отношению к Верлену. Мореас подтверждает: "Совершенно верно".

У Барреса именно такой голос, какой требуется для произнесения похоронных речей, той звучности, которая отдает гробницей и вороньим карканьем. И в самом деле, он великолепно говорит о молодых, хотя Бобур утверждает, что он присваивает себе чужие заслуги, ибо скорее уж Анатоль Франс создал Верлена. Прежде чем начать речь, Баррес дал подержать свою шляпу Монтескью. Была минута, когда мне захотелось аплодировать, и я чуть было не постучал тростью о надгробный камень, но воздержался – а вдруг мертвый воскреснет.

Мендес говорил о лестнице с легкими мраморными ступенями, ведущей среди олеандров к горящим светильникам. Очень поэтичный образ, но его можно применить ко всему.

Поэту Коппе начали аплодировать авансом. Но публика охладела, когда он застолбил себе в раю местечко возле Верлена. Нет уж, позвольте!

...Как-то Верлен выступал в Голландии с лекциями. В гостинице ему отвели самый лучший номер. Но он велел позвать управляющего:

– Дайте мне другой номер.

– Но, мэтр, это лучшая наша комната.

– Вот именно потому! Я же вам говорю: дайте мне другую!

С собою он привез чемодан, а в чемодане не было ничего, кроме словаря...

В ресторане начались шуточки: взяли столик и заказали поминальный обед по Коппе.

Там был попугай, который сидел, повернувшись к нам задом, и твердил без передышки: "кака, кака". Похоронная физиономия Швоба, мрачное лицо, запавшие глаза, плачевно обвисшие усы, всклокоченные волосы...

18 января. Я знал одну птичку, которая, задремавши на ветке, тут же валилась вниз.

* Животные вызывают у меня, главным образом, чувство удивления, – как, впрочем, и все на свете.

* Ответ на оскорбление, которое смывается только кровью:

– Это вы сказали нарочно, чтобы меня подразнить.

* Заметки писателя – это ежедневные гаммы.

* Аист на своей тростниковой ноге.

* Дружба опустошает сильнее любви.

* Если будет война, мне придется все время убеждать себя, будто Вильгельм закатил пощечину лично мне.

* Почему ты клянчишь билетик в театр у авторов пьесы, раз ты все равно не посмеешь им сказать, что зевал весь вечер?

23 января. Ростан. У него такое хрупкое здоровье, что каждый боится не обнаружить в нем таланта.

24 января. Одноглазый – это калека, имеющий право только на полсобаки в качестве поводыря.

25 января. Первое признание: я не всегда понимаю Шекспира. Второе признание: не всегда люблю Шекспира. Третье признание: Шекспир всегда нагоняет на меня скуку.

31 января. Стиль жирный и скользкий, как парижские мостовые в слякоть.

1 февраля. Рыжик. Неиспользованные заметки для "Комнаты в погребе". Ему хотелось бы простереть свою дерзость до того, чтобы называть мать "мадам", спорить о родственных чувствах, о театре. "Я был бы ангелом". – "Шею сломаешь", – говорит старший брат Феликс. Мадам Лепик отправляется спать и уносит с собой лампу.

Моя вспышка сыновних чувств не случайна. Мадам предупреждает мосье 1, что ложится спать. Возможно, он зашел слишком далеко. Задувая лампу, она говорит ему: "Не воображай, что я буду расходовать на тебя свет!.." Пусть другие уходят, с ним остается мать. Кладовая, кадка. Там можно утолить жажду, не выпив ни капли. Огромные брусья мешают ему выйти и броситься в колодец. Справа, слева, позади храпит семья, и он прислушивается к храпу. Его сны. Просыпается в поту и плачет от радости.

1 Иронически: имеется в виду сам Рыжик.

* Малларме. Его стихи отчасти музыка, как верлибр, – свободный стих, отчасти рисунок.

3 февраля. – У Виктора Гюго, – сказала она, – встречаются довольно миленькие выражения.

* – Лотрек такой крошечный, – говорит мадам Бернар, – что у меня начинается головокружение.

* Снег еще лежит отдельными островками, как клочья мыльной пены в ушах после бритья.

* Мадам де Севинье, говорят, писала свои письма для потомства. И очень хорошо делала. А вы предпочли бы читать небрежно написанные черновики?

* Подлое ощущение в руках, когда приходится аплодировать.

* Голова его поворачивается на шее медленно, как подсолнечник.

7 февраля. Ростан. У него роскошный кабинет. Он там не работает. Работает в спальне, на маленьком шатком столике. Написав "Романтиков", отделал себе чудесную туалетную комнату, ванную и возле ванны – биде. Его свояченица, входя, говорит ему: "Добрый день, дорогой мэтр!.."

Отдаляется от нас все больше и больше. Считает нас фальшивыми, лгунами, злобными и хищными.

Пишет на отдельных листках, а на полях чертит какие-то рисуночки, по словам мадам Ростан, ей-богу же, очень миленькие.

Уверяет, что вполне способен признать талант за молодыми, которых ненавидит или презирает.

– Ходит в скромном полутрауре – в платьице в белый горошек, – говорит Ростан о цесарке.

Откровенно говоря, осталась лишь единственная причина любить Ростана: страх, что он скоро умрет.

– Ну, что вы хотите мне сказать?

Так он встретил меня сегодня вечером, даже не предложив сесть.

– Вы непереносимы! – говорю я. – Я остаюсь молодым и оставляю вас с вашей старостью. Всего доброго!

– Давайте порвем! – говорит он.

Глаза у него маленькие, узкие. Он завивает усы. Очень бледный.

– Ростан, нас теперь связывают лишь две-три ниточки, два-три звена, и я их порву.

– Рвите!

И когда, закрывая за собой дверь, слышу его голос: "Это просто невыносимо!" – я оборачиваюсь, говорю ему "до свидания" и что погода прекрасная.

– Желаю хорошо развлекаться, – говорит он мне.

Я весь дрожу, а у него побелели губы. И, возможно, мы оба испытываем горькую усладу, повернувшись друг к другу спиной.

Одним другом меньше, какое это облегчение!

10 февраля. "Саломея" Оскара Уайльда. Впечатление сильное. Но не мешало бы кое-где убрать еще несколько голов Иоканаана. Их положительно слишком много. И сколько зря повторенных криков, и сколько поддельной пышности!

* Зоологический сад. В одной из клеток маленький зверек, который бегает взад и вперед с мрачным упорством. Он не уродливый: просто очень смешной. Я-то знаю, на кого он похож, но не смею даже подумать, что это он и есть, и иду за справкой к сторожу.

– Скажите, пожалуйста, мосье, что это за новый зверек? На его клетке нет надписи.

– Вот этот? Подождите-ка, – отвечает сторож. – Не могу припомнить. На прошлой неделе их было двое, и они гонялись друг за другом по траве. Чертово название! Так и вертится на языке.

Он пытается вспомнить. Мы пытаемся вспомнить вместе.

– Знаю! – вдруг восклицает он. – Вспомнил. Так вот, мосье, это собачка.

* Есть друзья. Нет настоящих друзей.

* Сегодня вечером ко мне приходила мадам Ростан, и я сразу же сказал ей, что люблю Ростана, как своего младшего, слабого здоровьем, брата, но что лучше нам не видеться, а то дело у нас непременно кончится мордобоем.

Она знает, все знает. Она только что отправила отцу Ростана отчаянное письмо на тридцати страницах. Что делать? Он решил покончить с собой. Твердит, что хочет пойти в священники. Отрешился ото всего и утверждает, что это и есть начало мудрости. Встает с постели и тут же падает в кресло, и не делает ничего, ровно ничего. Когда к нему приходят, он старается навести в своих бумагах живописный беспорядок: а на этих страницах нет ничего, кроме каких-то рисуночков, и то бессмысленных.

К ним приходил известный врач. Ничего определенного не нашел. Неврастения, астения. Ей хотелось бы, чтобы он заболел по-настоящему. Тогда боролись бы за его жизнь. Спасли бы его. Он исцелился бы. Но так он просто похож на мертвеца.

– А нет ли тут какой-нибудь любовной истории?

Она просто мечтала бы об этом, и знай она хоть одну женщину, которая была бы способна вернуть его к жизни, она сама бы бросила ее в объятия Ростана, И бедняжка заливается слезами. Он играет ножами, оружием, бутылками, стаканами. Не выпускает из рук орудий самоубийства.

– Да, – говорю я. – Если бы он умер, поговорить об этом было бы интересно, но вся беда в том, что он еще жив, хотя вряд ли можно назвать это жизнью, и в таком состоянии он невыносим. Он ведет себя подло в отношении вас, детей, друзей. Было бы лучше, если бы ему приходилось зарабатывать на прокорм семьи.

– Он не стал бы зарабатывать. Мы все умерли бы с голоду, – я-то знаю, как мало у него энергии и как быстро она убывает. Скоро ее вообще не станет. Периоды упадка становятся все чаще и все продолжительнее. А если он и подымается, то прежней высоты не достигает.

Во всем этом нет ни радости, ни философии. Разве что таинственная грусть и беспричинная скорбь.

– Но почему бы ему не превратить все это в литературу, ведь поступали же так Байрон, Мюссе, Ламартин и прочие.

– Но у него нет даже мелкого тщеславия.

Неужели он умрет, а я буду жалеть, что не успел проникнуть в глубь этой прекрасной смятенной души?

Всегда понимаешь все слишком поздно. Ах, горе счастливым!

И ведь только что я, как хронический идиот, требовал себе наследства. Жалел, что у меня нет билета в тысячу франков и т. д. и т. п. Несчастные безумцы, все, все!