Текст книги "Дневник (1887-1910)"

Автор книги: Жюль Ренар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

– Вы думаете только о ваших врагах, а не о друзьях. Вы забываете о той толпе в Трокадеро, которая приветствовала вас вчера вечером. Никто из друзей не одобрит вашего поступка.

– Я думаю обо всех, – говорит он.

Следовало сказать ему: в сущности, вы не настоящий социалист. Вы гений социализма.

– Вы когда-нибудь уже дрались на дуэли?

– Да как сказать, – отвечает он.

– А вы, оказывается, настоящий исповедник, – отвечает мне секретарь Жореса.

– Он меня исповедует в грехах, которых я не совершал, – говорит Жорес.

– Простите мою нескромность.

– Да что вы, помилуйте.

Он пожимает нам руки и уходит. На улице он обгоняет нас с Атисом, и мы его останавливаем.

– Вы хотите мне еще что-нибудь сказать?

– Нет, надеюсь, я не сказал ничего для вас неприятного.

Он уверяет, что нет, и мы идем рядом.

О дуэли мы больше не говорим. Он спрашивает, как прошел "Король Лир". Потом:

– Все-таки мы спасли Шомье. Спасли, но скомпрометировали. Он, в сущности, признался, что был не прав.

– А он хороший оратор?

– Скорее краснобай.

– А Таламаса вы знаете?

– Это вполне порядочный человек.

– Я обязательно прочту в завтрашнем номере "Офисиель", что вы говорили о Жанне д'Арк.

– Ну, знаете, когда идет такая драка, вряд ли можно сказать что-нибудь интересное.

– Мне бы хотелось чего-нибудь выпить, согреться. Не составите ли мне компанию?

Он останавливается перед кафе и говорит со своим характерным акцентом:

– Надеюсь, хоть кафе-то приличное?

Я подымаю глаза и читаю на вывеске: "Неаполитанское кафе".

– О, вполне приличное.

Входим.

– Вы будете пить пиво? – спрашивает Жорес.

Время уже за полночь.

– Нет. Закажу американский грог.

– А что это за штука?

– Горячая вода с ромом.

– Ну, и как, недурно?

– Жажду утоляет лучше самого холодного пива.

Он наливает воды в свой стакан и требует себе соломинку.

На нем узенький галстучек, который вполне мог бы носить наш деревенский поэт Понж, и низенький воротничок, сильно помятый, будто он танцевал всю ночь. Но воротничок этот взмок от парламентского пота. Лицо у него красное, как помидор, и румянец этот тоже парламентского происхождения.

Публика расходится из театра. Входит Ламбер-сын, потом Бернштейн и Саша, – все трое подходят и здороваются со мною. Жорес, конечно, решит, что меня знает весь Париж и что все ночи я провожу в кафе.

Он признается мне, что когда говорит, то старается всматриваться в чье-нибудь лицо, адресуется к какому-нибудь одному слушателю.

– Это воздействие на массу людей, пожалуй, самое интересное.

Я подробно описываю Жоресу "портрет", который я пишу с него.

– Да, – говорит он. – Сам-то я не заметил. Пожалуй, это точно.

Он признается, что спешит произносить фразу за фразой из боязни, что публика зааплодирует раньше срока.

Посетители оборачиваются. Знают ли они Жореса? Опасаются ли его?

Он расплачивается, вынимает из кармана жетоны различной величины вперемешку с монетами. И, как щедрый провинциал, оставляет гарсону десять су.

Атис ему говорит:

– Вам слишком жарко. Не простудитесь на улице. Наденьте шляпу.

– Нет, – говорит он. – Это только лоб у меня мокрый.

Он произносит эти наивные слова со своим особым акцентом.

Выйдя на улицу, он говорит:

– Как чудесен наш Париж.

Но он беспокоится, как бы не пропустить свой трамвай.

– А вы из-за меня не сделаете лишнего крюка?

– Нет, – отвечаю я.

Звать его "мэтр" невозможно, а говорить ему "гражданин" я не решаюсь.

– Вы ведь преподавали. Наверное, кто-нибудь из ваших учеников испытал на себе ваше влияние?

– Нет, – отвечает он, – я был тогда слишком молод. Во всяком случае, это ни в чем не сказалось.

Но, видимо, он продолжает думать о своем трамвае, который отходит от Мадлен. Последний трамвай вот-вот тронется. Жорес бросается за ним вдогонку, но потом останавливается и говорит:

– Нет, это он только маневрирует.

Он добавляет, что, впрочем, ученики перенимают у учителя обычно его худшие черты.

– До свидания, добрый друг! Будьте здоровы.

– Он вам желает здоровья, – говорит Атис. – А ведь драться-то придется ему.

– Вы невероятно много работаете, Жорес!

– Да, но моя работа – политика. Тут бывает отдых, перемены: пишешь, говоришь. Парламент, трибуна развлекают. Я убежден, что художник, занятый только своим искусством, не выдержал бы такого груза.

– Но возьмите Виктора Гюго...

– Да, правда, – говорит он.

Вернувшись к себе, полный удивленного и нежного восхищения этим необычайным человеком, я не могу уснуть, я чувствую некоторую гордость, оттого что не растерялся. Впрочем, я ничем не рисковал. Но на следующий день я встаю в десять часов и хорошо знаю, что он уже за работой и не думает о своей дуэли. Вчера: его письмо Деруледу, великолепная импровизация о Жанне д'Арк, передовая в "Юманите".

Хочется отдать себя ему, работать за него. Точно крыса, вылезшая из норы, я ослеплен этим великолепным зверем, обнюхивающим всю природу. Да, это не то, что стремиться в академики!

Хотел бы он стать богатым? Министром? Не могу этому поверить. Правда, он хочет драться с Деруледом, и это, может быть, явление того же порядка.

Просыпаюсь с мыслью посвятить ему новое издание "Буколик". Подумаешь, подвиг!

4 декабря. Женщина, которая стольких любила, что, когда подходишь к ней слишком близко, слышно, как в ее ухе – этой нежной раковине – гудят отголоски любовных признаний.

5 декабря. Уверенный, что доживу до восьмого десятка, я стараюсь щадить себя.

* Можно посадить свой эгоизм на цепь: но нельзя его убить, не приговорив самого себя к смерти.

12 декабря. Реальность убила во мне воображение, которое было вроде красивой и богатой дамы. Сама же реальность до того бедна, что я буду вынужден зарабатывать себе на хлеб.

15 декабря. Счастье жизни. Безногий калека катит по улице Роше в своей трехколесной повозочке, отталкиваясь двумя чугунными утюгами, и распевает во все горло.

* О, конечно, быть социалистом и зарабатывать много денег!

* Бывают в жизни некие туманы, из которых не хочется выходить; это состояние близкое к смерти. Если бы туман сгустился, и в самом деле можно бы сойти за мертвеца. Как это было бы просто! Разве намного труднее покончить с собой?

16 декабря. Наконец-то я узнал, что отличает человека от животного: денежные неприятности.

* Как легко остаться без головы! В любую минуту вас отделяет от смерти лишь клоунский бумажный обруч, ей-богу же, не так уж трудно прыгнуть! Нет тебя, вот и все.

* Валлотон упивается только горечью. Станет ему известно, что дама разводится, он тут же отведет ее в уголок и будет смаковать ее историю, как гурман, в одиночку.

* Трудно даже представить себе, до какой степени этот господин, прогуливающийся в глубочайшей задумчивости, способен ни о чем не думать.

* Сажусь за письменный стол. Весь сжимаюсь и жду. Я как ручеек, который согласен задержать свой бег, лишь бы отразить что-то. Не важно, если на берегах ничего нет!

* Женщина – это легкомыслящий тростник.

19 декабря. Семейный праздник социалистов из нашего Нивернэзского землячества.

У "Жюля" дама за конторкой говорит мне: "Подымитесь на второй этаж". Один социалист пришел с внучкой. Убогий зал, через который публика из нижнего этажа проходит в уборную. Я в смущении присаживаюсь к мраморному столику. Последним является Роблен. Ему говорят:

– Тут тебя какой-то гражданин спрашивает.

И я сразу понимаю, что буду здесь чужим.

Как к ним обращаться! граждане? соотечественники? господа?

– Что вы будете пить? Белое вино?

– Да.

Мужья с женами и ребятами. Впрочем, настоящих уроженцев Нивернэ среди них мало. Первым берет слово советник парижского муниципалитета, кажется, от округа Ла-Виллет. Похож на писателя Жюля Леметра, такой же крупный и жирный. Природа любит повторяться. Говорит громко и неинтересно.

Другой парижский советник – гражданин Фрибур, сначала отказывается, манерничает, а потом его не остановишь. Говорит он хорошо, неглупо и ясно, но он такого низенького роста, такое у него невыразительное еврейское лицо!..

Я не осмеливаюсь вынуть из кармана приготовленный заранее клочок бумаги. Я произношу свою незамысловатую речь. Это тоже не бог весть что, но все же лучше, потому что свое. Какая-то женщина продает мне женскую газету с целой программой требований.

Сотрудник газеты "Орор" пришел, чтобы меня послушать. Очень удивился, что я не прочел речь, которую подготовил и которую он намеревался попросить у меня для газеты. Он сказал:

– Я слышал, что вы резко говорили с Жоресом накануне его дуэли.

Начинают петь. Кричат дети. Присутствующих обходит мальчик и взимает с каждого по десять су. С меня денег брать не хотят. Я – гость. Я сижу как чужой, может быть, из-за ленточки в петлице или из-за того, что у меня слишком скромный вид, – вид человека, мнящего себя знаменитым.

22 декабря. Профессиональная тайна, а у них и профессии-то нет.

26 декабря. Я еще не настолько презираю театр, чтобы в нем преуспеть.

1905

1 января. Филипп. Уши у него отморожены, горят и шелушатся.

Вся деревня дрожит от холода.

* В Мариньи. Беседа о Викторе Гюго. Спрашиваю: продолжать ли? Слышу: "Да, да. Хоть всю ночь".

Холод. Географические карты, развешанные на классной доске, еле видны во мраке. Единственная лампа. Все толпятся возле печки.

Поэт Понж представляет меня присутствующим и зачитывает свою речь по бумаге. Господин Руа не делает мне комплиментов, но он слышал одного, "который тоже хорошо говорит".

* – Мне холодно.

– На то и зима, чтобы мерзнуть, – отвечает богач.

* Зима. Оконные стекла, расписанные Валлотоном.

* Даже ветер и тот замерз.

* Лед на лугах, как разбросанные осколки разбитого зеркала.

* Им хочется увидеть душу огня.

Огонь в очаге, который то и дело гаснет, с которого ни на минуту нельзя спускать глаз, – их единственный собеседник.

* Корова. Приходится задавать ей корм в три приема. Иначе она все сено затопчет в подстилку. Это не то, что лошадь.

7 января. Простая жизнь. Нам нужен слуга для того, чтобы запирать ставни, зажигать лампу, а ведь всякий честный человек должен сам черпать удовольствие в этом несложном домашнем труде.

* Бывают часы, когда, сам не знаю почему, мне хочется себя наказать.

9 января. ...У того, кто является социалистом от рассудка, могут быть все недостатки богатых; социалист чувства должен обладать всеми добродетелями бедных.

* – Я более уверен в Жоресе, чем в самом себе, – говорит Леон Блюм. Это человек абсолютной честности.

Он смел во всем, но стыдлив. Его коробит от грубостей Вивиани. Он никак не может привыкнуть.

Он живет интересами семьи. Жена не понимает его, но гордится им, как гордится своим мужем жена сборщика налогов или субпрефекта. То, что его дочь крестили в церкви, – это победа жены и тещи. Возможно, что так было условлено при заключении брака.

Он в фальшивом положении и сам его всячески осложняет. Все вокруг используют его, чтобы обделывать свои собственные дела. Социалисты его предают, а республиканцы эксплуатируют.

– Это великий писатель, – говорит Леон Блюм.

– Да, – говорю я, – это человек великих дарований. Ему следовало бы написать две-три поэмы в прозе. Эта тонкая работа научила бы его остерегаться словесного изобилия.

12 января. Бурже психолог! А вы прочтите хоть одну страницу Тристана Бернара или мою!

13 января. В моем остывшем сердце несколько редкостных красивых чувств, словно птицы с маленькими лапками прогуливаются по снегу.

* Заметили ли вы, что если женщине говорят, что она хорошенькая, она всегда верит, что это правда.

* – Что, в сущности, вы ставите женщинам в упрек?

– Я считаю, что женщины глупы.

– Возможно, только некоторые.

– Нет, все! Все, с которыми мне приходилось беседовать.

– Значит, у вас ни разу не было с женщиной интересного разговора?

– Нет, были.

– А остроумного?

– И остроумные были.

– Тогда в чем же дело?

– Дело в том, что это еще не доказательство в пользу дам, ведь это я лез из кожи, чтобы поддерживать с ними остроумную и интересную беседу.

16 января. У Ростана был свой кучер, который возил только его. Ростан ужасно его жалел. Когда он после театра ужинал, то не мог без содрогания думать о том, что кучер мерзнет на козлах, мокнет под дождем далеко за полночь. Эта мысль отравляла ему все удовольствие. Поэтому он приказывал поднести вознице стакан грога и сказать, чтобы тот ехал домой, хозяин, мол, наймет фиакр.

Как-то ночью кучер ввалился в кафе и заявил "мосье", что уходит. Обозлился, что его не принимают всерьез.

20 января. Сжимать свою жизнь так же интересно, как и раздвигать ее вширь.

21 января. В театре Эвр. Идет "Джоконда" д'Аннунцио. Строфы про белый мрамор звучат красиво, да и то лишь потому, что мы считаем мрамор более шикарным, чем обычный строительный камень...

В первом, слащавейшем акте Леон Блюм позади меня дает сигнал к аплодисментам.

– Ренару это не нравится, – говорит он.

– Не нравится.

– Но это же лирика, красота.

– А по-моему, это пустячки.

– Вы, кажется, сердитесь, – говорит он.

– Да, меня сердят ваши восторги.

Он доказывает мне, что между нами непроходимая пропасть, которую я, впрочем, и не собираюсь преодолевать.

Второе действие. Я аплодирую строфе о мраморе. В своей ложе Мендес заявляет: "Как это прекрасно", – и аплодирует, стуча тростью.

– Ага! А почему вы вдруг зааплодировали? – спрашивает меня Блюм.

– Потому что, по-моему, это хорошо.

В антракте.

– Да, – говорю я, – строфа неплоха. У д'Аннунцио, не спорю, есть известное чувство пластической красоты, но нравственная его красота оставляет меня холодным. Его страдания меня не трогают. И плевать мне на его скульптора!

– Вы нарочно себя сдерживаете.

– Нет. Я возражаю против вашего преклонения перед этим итальянцем, тогда как у нас есть Виктор Гюго, у которого на каждой странице по двадцать таких "мраморных" красот.

– Ну ладно, Виктор Гюго, а после него кто? – возражает он. – Только один д'Аннунцио и есть.

– Далеко ему до этого "после", – говорю я. – Я предпочитаю Готье, Банвиля.

– Нет, – протестует Блюм.

– Во всяком случае, таких, как Бодлер, Верлен.

Я поворачиваюсь и нечаянно толкаю трость, не заметив, что Блюм упирается в нее подбородком. Очевидно, ему очень больно.

– Надеюсь, зубы уцелели?

– Да, но зато губа рассечена.

– Я просто в отчаянии! Но вы сами виноваты, кто же так держит трость!

– Вы правы, – подтверждает его жена.

Потом снова начинается спор, еще более резкий.

– Вы хоть читали пьесу? – спрашивает он меня.

– Нет. Но я слушаю.

– Там множество очаровательных мест.

– Какие же именно? Процитируйте хоть что-нибудь.

– Не помню, – говорит он. – Кстати, актеры играют ужасно плохо.

– Я и чувствую и мыслю иначе, чем вы, потому что вы человек умный, даже чересчур, а человек чересчур умный – плохой ценитель искусства.

– Разве? – спрашивает мадам Блюм.

– Какая чепуха! – говорит он.

– Вовсе не чепуха! Чтобы не попасть впросак, вы стараетесь непременно все понимать. Вы в плену любых эмоций. То, что идет от ума, у вас получается очаровательно, но одновременно ваш ум уводит вас от главного, и сразу понимаешь, что вы не менее умно стали бы говорить обратное.

26 января. Холод, который идет у меня изнутри.

27 января. Добывать свою славу в поте лица своего.

28 января. Спящая, застегнутая на все пуговицы кошка.

30 января. Конечно, есть плохие и есть хорошие минуты. Но наше настроение меняется чаще, чем наша фортуна.

* Я сектант, признаюсь в этом. И не уважаю то, что нахожу глупым.

31 января. Воробьи на краю печной трубы: не смеют войти внутрь.

* Красота похлебки. Морковка, репа, луковица, гвоздика, как гвоздиком пронзившая луковицу, чеснок, лавровый лист, лук-порей на своей ниточке, листок сельдерея.

– Да, – гордо говорит Маринетта, – и все это кипит, как в кулуарах министерства.

8 февраля. Прогулки с Маринеттой. Какой-то старик со своим слугой, прилично одетым и выступающим чуть впереди своего хозяина.

Какая-то старая дама с идиотским лицом и в шляпе, как у мушкетера.

Ободранные деревья, от которых остались лишь кожа да кости.

И вдруг начинает казаться, что это сон! Что это за город? Кто эти гуляющие? Уверенность, которая вас обычно поддерживает и помогает жить, сразу улетучивается.

13 февраля. Поэт Понж делает доклад.

На кафедре стоит лампа. Человек тридцать крестьян сидят на столах.

Понж в блузе. Говорит о галльской веселости. С трудом разбирает написанное. Крестьяне понимают и хохочут. Они понимают лучше меня.

Он замолкает.

– Я отдохну, – говорит он. – А ты, Пьер, спой-ка нам пока.

Пьер поет песню, где блестит звездочка любви, а он ищет губ милой, которые как плоды.

После пения Понж читает вслух Рабле, но из-за Маринетты не дочитывает до конца: слишком уж это солоно.

Печка гаснет, все мерзнут.

Понж читает одну мою страничку, но меня не называет, а говорит: "Страничку одного известного автора". Лучше бы все-таки он меня назвал.

1 марта. Похороны Швоба. Почему писатели не пишут сами те речи, которые желают услышать после своей смерти? Это отняло бы у них не более пяти минут жизни перед кончиной.

В честь Вийона он поселился на улице Сен-Луи-ан-Иль. Кто-то спрашивает здешнего зеленщика:

– Кого хоронят?

– Поэта, – отвечает зеленщик.

Что не совсем точно в отношении Швоба.

Мосье Круазе произносит банальную речь, но самый звук голоса этого старого учителя внушает к нему симпатию.

Кажется, мой котелок неуместен, впрочем, Жарри явился в каскетке с меховой опушкой.

Возле могилы китаец Швоба в обычной одежде.

Жорж Гюго уже напоминает тех красивых старцев, которые не умеют состроить подобающую случаю физиономию.

Тело Швоба опускают во временный склеп. Он спускается, спускается прямо на тот свет.

"Проводите меня немного: мне это будет приятно, но умоляю – наденьте котелок, если боитесь схватить насморк. Если погода будет хорошая, не берите зонтика. Венки? Что ж, согласен, только не забудьте хоть один лавровый!

И потом, не стройте печальной мины, это вас уродует. Старайтесь не походить на меня.

И не утверждайте, что у меня были все совершенства. Вы же лучше меня знаете, что это не так. Особенно же не говорите, что у меня был хороший характер. Хороший характер – это не добродетель, это вечный порок, и вам прекрасно известно, что я ненавидел, когда мне докучали.

Пусть хотя бы некоторые из вас будут взволнованы, если им это удастся, а остальные пусть улыбаются и острят".

Почему, в сущности, не аплодируют надгробным речам? Покойника это не стеснит, он все равно ничего не слышит, зато приятно оратору, который не знает, куда девать исписанные листки, когда сосед уже возвращает ему его шляпу.

* Анри де Ренье говорит мне, что Малларме не понимал, как можно употреблять в стихах слово "бог" и "сердце": "бог" в строке производит впечатление камня в паутине, "сердце" должно вызвать слишком материальный образ.

6 марта. Жизнь и без того была не очень веселой. Религия сделала из смерти что-то ужасное и нелепое.

9 марта. Нескромное молчание дипломатов.

* Эрвье не пишет уже ничего от себя: очень мудро и веско он как бы переводит какого-то неведомого мне Тацита, которым ему хотелось бы быть. Пользуется самыми туманными оборотами. Словом, из кожи лезет вон, лишь бы его не поняли.

* Казармы. Все прочие дома никто не охраняет: вполне обходятся одним привратником; а перед казармой, где полно солдат, ставят почему-то для охраны часового.

14 марта. В нашей любви к еврею всегда есть немножко гордыни. Думаешь про себя: "До чего же я благородный, что его люблю!"

15 марта. Да, то. что делает смерть, очень интересно, но она слишком повторяется.

* Писатель, если бы он был вежлив, если бы отвечал на письма, благодарил бы за присланную ему книгу, перестал бы верить, что он знаменит.

* Чего только солнце не может сделать со старой облезлой стеной!

* Работа – это отчасти тюрьма: она мешает нам видеть столько хорошего, что происходит вокруг!

* Потерянный день, прошедший в мечтах о работе, откладываемой с часу на час. Заметка, возможно, несколько находок, много лишнего и ничего действительно необходимого.

Завидую Маринетте: она варит нам суп.

Я же ничего не наварил.

Если бы я забивал гвозди, колол бы дрова, сажал бы морковь, писал о чем-нибудь несколько строчек, которые назавтра вышли бы из печати и принесли мне несколько грошей! Я тогда бы что-то сделал и день не пропал бы зря!

Ради работы отказываешься от обязанностей, которые накладывает на тебя жизнь. Не ходишь в гости, ни у кого не обедаешь, ни фехтования, ни прогулок. Тут бы, кажется, тебе и работать, создавать прекрасные вещи, но вот на этот огромный серый лист, который и есть наш день, мозг не проецирует ровно ничего.

* Я зачеркнул с размаху многое из того, что очень любил: стихи, фехтование, рыбную ловлю, охоту, плавание. Когда же я зачеркну прозу, литературу? Когда – жизнь?

* Бессонные ночи, долгие ночи, когда мозг пылает огнями, как огромный город. И какая прекрасная вереница грез, которые кажутся тебе живыми! Приходит утро, и их уже нет. Безжалостный подметальщик – пробуждение – смел их все на помойку.

* Умеренные – это те господа, которые умеренно пекутся об интересах ближнего.

* Присядьте, пожалуйста, и объясните мне, что такое жизнь.

17 марта. Какой-то журналистик из "Ла Патри" – меховой воротник, желтые ботинки, дурацки дергается щека.

– С таким пайщиком, как Жалюзо, – говорит он, – "Ла Патри" стала глупейшей газетой, но надо же жить. Я предпочел бы писать пьесы.

Ему двадцать четыре года. Я подымаюсь и "очень сожалею, что пора идти".

Я ему сказал, что крестьяне часто вступают в брак по любви, а он напечатал прямо противоположное.

20 марта. Их вдохновляют шлюхи и театральные дельцы, а вот душа крестьянина, по их мнению, неинтересный предмет.

25 марта. Вечный страх перед жизнью, а когда она прошла, не могу оторвать от нее глаз.

26 марта. Мы требуем в театре жизни, а в жизни – театра.

30 марта. Просмотрел за зиму пятьдесят пьес. Нет ни одной, автором которой мне хотелось бы быть.

1 апреля. Театр. На него я, возможно, израсходовал свое самое прекрасное негодование.

5 апреля. Элеонора Дузе. Красота, благородство, ум. Лицо ее никогда "не леденеет". В пьесе Гольдони она не просто щеголяет остроумием, на лице ее написан острый ум.

У нее прекрасные туалеты, но было бы лучше, если бы она меньше тратилась на мишуру.

Когда она покидает сцену, она просто уходит, а не рвется прочь.

Апрель. ...Любовный язык создан уже давным-давно, а деловой – нет.

Если мужчина хочет переспать с женщиной, он всегда найдет средство сообщить об этом предмету своей страсти, и почти все средства тут хороши; он может сказать все, что угодно: сойдет и так! Когда деловой человек хочет околпачить другого, все выглядит ужасно глупо. Самый ловкий так же первобытен, как и самый неумелый. И вот так делаются дела?.. Ну и ну. Пусть бы еще речь шла о каком-нибудь простофиле, но ведь это банкир надеется облапошить директора казино. Банкир показывает ему какую-то довольно туманно составленную бумагу. Гитри бросает на нее туманный взгляд и говорит: "Я тоже не дурак!" И все. Оказывается, мы присутствовали при кровавой борьбе, и если мы ничуть не взволновались, то...

* Итак, сегодня утром я набросал план драматической комедии, драмы в трех, даже в четырех действиях, и сам прослезился от умиления.

Набрасывать план пьесы – это очень забавно, но как только приступишь к писанию и подумаешь, что пишешь для театра, для актеров, для отвратительной публики, хочется занять свои мысли чем-нибудь другим.

* Никогда не целует руку женщине, боится проглотить кольцо!

22 апреля. Смотреть на человека глазами естествоиспытателя, а не психологического романиста. Человек – животное, которое почти не мыслит,

28 апреля. Немножко ненависти очищает доброту.

* Возможно, река перестала бы течь, узнай она, что ручеек пересох; человек спокойно ест среди других людей, подыхающих с голоду.

3 мая. Мопассан. Слишком легко удовлетворялся правдоподобием.

* Стиль. Я всегда останавливаюсь на той грани, за которой может начаться неправда.

6 мая. Слезы на лице холодного человека – крупные капли дождя на каменной стене.

* Жестокосердие богача в глазах крестьянина не такой уж большой недостаток.

* У старика в поле такой жалкий вид и стоит он так неподвижно, что Маринетта приняла его за пугало.

Я жду, что он нас догонит: я уже приготовился дать ему два су.

Но это было действительно пугало.

16 мая. Бог – это не решение. Оно ничего не улаживает.

* Никакого вкуса к доходной литературе. Хочу одного – видеть жизнь и довольствоваться тем, что дает жизнь.

* Возможно, если мы будем слишком холить свою мораль, мы станем вроде того корявого деревца, которое я вижу из своего окошка и которое не приносит даже листьев.

23 мая. Ветер! Все деревья в отчаянии всплескивают ветвями и уныло стонут.

* Солнце садится там, вдали, как красивый золотистый фазан на ветви...

* Цыпленок на своих спичечках.

* Север шлет Югу кипы своих белых туч.

30 мая. Растерялся, как букашка, добравшаяся до кончика пальца.

* Моя небольшая речь не имеет успеха, вот я и говорю, что все суета сует.

1 июня. Несчастные люди! Надо научиться подходить к ним, как к ребятишкам, обирать с них мелкое вранье и лицемерие, утирать им нос, когда они, сами не зная почему, начинают хныкать, и закрывать рот, который готов вас укусить, ласковым поцелуем, говоря им: "Выскажитесь! Объяснитесь!"

7 июня. Выдача школьных аттестатов 5 и 6 июня. Сюрприз! Оба текста для диктовки инспектор Академии взял из моих "Естественных историй". Девочка не принимает меня всерьез и пишет мою фамилию с маленькой буквы 1.

1 Ренар (renard) по-французски значит "лисица".

9 июня. Воробей: прелестная маленькая птичка, которая не умеет петь.

* Открываю окно и выпускаю муху, которая с унылым жужжанием бьется о стекло.

– Какой вы добрый!

– О нет, уверяю вас. Просто она мне надоела.

* Реалист. Да, но ведь реальность-то повсюду.

* От них все еще несет рабством. Из труб замка валит дым, окна в столовой открыты, входит граф. Через минуту они все заулыбаются, согнутся в три погибели, а шляпы уже сейчас, заранее, послетали с их голов.

17 июня. Чувствую, что, если начнется война, я стану патриотом.

* Бледный, как стена в лунном сиянии.

21 июня. Помечтав в саду на скамейке, заснуть с глазами, полными звезд.

* Иной раз я прохожу через небольшие мрачные пустыни, где нечего даже записать.

* Помню тот особый запах, который я впервые ощутил после смерти отца. Запах этот возвращается каждый год в то же самое время. Неужели это и есть вкус смерти?

Я догадываюсь, что это запах роз, увядающих в вазе. Отец умер в июне, в сезон роз.

* Склоненные ветром камыши тихо приветствовали меня поднятием шпаг.

* Желая доказать другим, что колодец представляет собой опасность, он бросился бы туда вниз головой.

24 июня. Марокканские события...

Да, война мне ненавистна. Да, я хочу мира, и я пожертвовал бы всеми Марокко ради мира. Но если немцы примут эту жажду мира за трусость, если они воображают, что нас так легко слопать, – черт возьми, в таком случае – нет!

В сущности, мир мне дороже жизни. Уверяю вас, мы бы сумели показать себя, и еще как!

26 июня. К чему хранить различные сувенирчики, даже фотографические карточки? Приятно думать, что вещи умирают так же, как люди.

* Прочел в "Записках туриста", том I, Стендаля несколько страниц, посвященных Буржу. Очевидно, скоро мне придется краснеть за свое невежество. Стендаль меня забавляет, но когда я был в Бурже на военной службе, я даже ни разу не поглядел на кафедральный собор. А мимо особняка Жака Кера я проходил десятки раз, но чуть ли не бегом, так как торопился попасть на парижский поезд. При всем том отнюдь не желаю снова попасть в Бурж на воинский сбор.

Стендаль пишет, что, когда он приехал в Бурж, его чуть было не задушил дух мещанства. Кстати, я и этого тоже не почувствовал.

* Свободомыслящий. Достаточно – просто "мыслящий".

28 июня. Вечер такой кроткий... У кого бы мне попросить прощения?

* Он возвращается с работы на своей тележке, которую тащит осел. Тележка крохотная, как у безногого калеки.

– Да наденьте шляпу.

– О, мосье, мне жарко.

Он кладет шляпу на тележку. Мы начинаем разговор.

Его лицо, как слезами, покрыто маленькими капельками извести. Одни свежие, очевидно сегодняшнего происхождения, другие остались со вчерашнего дня или с понедельника – с первого дня недели.

Завтра я снова увижу их всех на месте.

* Мозг пустой, как ковчег бедняка.

* Без горечи жизнь была бы вообще непереносима.

Июль. О лени. Ах, я просто обязан написать ее, написать книгу о лени! Человек глупый, осознающий свою глупость, уже не так глуп, но ленивец может осознавать свою лень, сетовать на нее и при ней остаться.

* Буржуа в Кламси. В Бурже Стендалю казалось, что он задыхается от буржуазной ограниченности. Побывал бы он в Кламси!

В Кламси, в крохотном чопорном городке, принято отправлять свою малую нужду на углу ратуши. Место не отгорожено даже железным листом, и все буржуа, которые живут в домах, выходящих окнами на площадь, могут при желании, приподняв занавеску, узнать по спине, кто именно остановился по нужде.

Все здесь весьма вежливы. Меня всегда пропускают вперед; очевидно, учитываются личные заслуги каждого.

Я не связываюсь ни с кем, потому что твердо знаю, что непременно со всеми перессорюсь.

5 июля. Мама восклицает:

– Десять метров ткани! О душенька, это слишком много, в сто раз больше того, что требуется. Мне вполне хватит девяти метров.

20 июля. Радость от оконченного труда портит начинаемую вслед за этим работу: еще веришь, что она пойдет легко.

27 июля. Читая "De Profundis" Оскара Уайльда, мы испытываем сожаление, что сами не в тюрьме.

* Отныне я согласен ходить лишь при условии, что у меня будут крылья.

9 августа. Красота огромного луга, где быки, кажется, гуляют сами по себе, красота, которую ничто не ограничивает, разве что эта полоска леса.

* Берегись переполнить чашу счастья, чтобы не забрызгать твоего соседа.

18 августа. Социализм должен сойти от мозга к сердцу.

Родина. Никто не станет менять свой край ради красоты пейзажа.

* Меня спрашивают о моих делах только для того, чтобы иметь право рассказать мне о своих напастях.

21 августа. Свинья. Ее соски расположены строго в ряд, как маленькие горшочки.

* Летом от источников веяло бы прохладой, если бы они не пересыхали.

* Во время засухи корова побирается по краям дороги, но неизменно приносит в стойло вымя, полное молока.

* В нашей деревенской глуши появился новый зверь – железнодорожный.

23 августа. Раготта не умеет стирать в корыте. Для того чтобы простирнуть какую-нибудь тряпку, она отправляется на речку, к проточной воде.

Ходить к обедне и стирать в реке – это две ее старинные и равно священные привычки.

* – Я не занимаюсь политикой.

– А знаете, это все равно что сказать: "Не занимаюсь жизнью".

* Их дочь умерла в воскресенье, а во вторник ее похоронили.