Текст книги "7 лучших историй для мальчиков (сборник)"

Автор книги: Жюль Габриэль Верн

Соавторы: Марк Твен,Джеймс Фенимор Купер,Вальтер Скотт,Редьярд Джозеф Киплинг,Джонатан Свифт,Роберт Стивенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 141 страниц)

Первое помещение в пещере было по-прежнему мрачно и безмолвно. Больная лежала на том же месте и в той же позе, хотя среди отряда были очевидцы, уверявшие, что видели, как ее уносил в лес «лекарь белых людей». Тогда глаза всех присутствующих устремились на отца больной. Раздраженный этим немым обвинением и в глубине души смущенный таким непонятным обстоятельством, вождь подошел к постели и недоверчиво взглянул в лицо больной, как бы сомневаясь, она ли это. Дочь его была мертва.

Естественное чувство горя одержало на мгновение верх над всеми остальными чувствами, и старый воин прикрыл глаза рукой. Потом он овладел собой, взглянул на своих товарищей и, указывая на труп, сказал на языке своего народа:

– Жена моего молодого друга покинула нас! Великий Дух гневается на своих детей!

Печальное известие было встречено торжественным безмолвием. После короткого молчания один из старейших индейцев хотел было заговорить, как вдруг из соседнего помещения выкатился какой-то темный предмет. Все невольно отшатнулись, не зная, с чем придется иметь дело, и смотрели с удивлением на этот незнакомый предмет, пока слабый свет не осветил искаженного, но по-прежнему свирепого и угрюмого лица Магуа. Общий крик изумления последовал за этим открытием.

Но как только окружающие поняли истинное положение вождя, ножи мелькнули в воздухе, и вскоре Магуа был освобожден от связывавших его пут, получив возможность говорить. Гурон встал и отряхнулся, как лев, выходящий из своего логовища. Однако ни одного слова не сорвалось с его уст, только рука судорожно играла рукояткой ножа, а угрюмые глаза пристально оглядывали всех присутствующих, как будто он искал, на ком бы выместить злобу.

К счастью для Ункаса, разведчика и даже Давида, рука его не могла достать их. Магуа задыхался от бешенства. Видя вокруг себя только дружеские лица, он заскрежетал зубами и сдержал свою ярость за неимением жертвы, на которую мог бы излить ее. Однако проявление его гнева было замечено всеми окружающими, и прошло несколько минут, прежде чем кто-нибудь произнес хотя бы одно слово: все боялись рассердить человека, и без того взбешенного до безумия. Когда прошло достаточно времени, самый старший из вождей решился заговорить.

– Мой друг встретил врага, – сказал он. – Скажи, где он находится, чтобы гуроны могли ему отомстить.

– Пусть делавар умрет! – громовым голосом проговорил Магуа.

Снова наступило долгое, выразительное молчание, прерванное вскоре с надлежавшей осторожностью тем же вождем.

– У молодого могиканина быстрые ноги, но мои воины идут по его следу.

– Разве он ушел? – спросил Магуа глубоким гортанным голосом, как бы выходившим из самой глубины груди.

– Злой дух появился между нами и ослепил наши глаза.

– «Злой дух»! – насмешливо повторил Магуа. – Это дух, который взял жизнь стольких гуронов, дух, который убил моих воинов у водопада, который скальпировал их у целебного источника и связал теперь руки Хитрой Лисице!

– О ком говорит мой друг?

– О собаке, у которой под белой кожей скрывается сердце и хитрый ум гуронов, – о Длинном Карабине.

Это ужасное имя произвело сильное впечатление на слушателей. После нескольких минут размышления, когда воины сообразили, что грозный смелый враг только что был в их лагере, изумление уступило место ярости, и все бешенство, клокотавшее в груди Магуа, внезапно передалось его товарищам. Одни скрежетали зубами от гнева, другие изливали свои чувства в громких криках, иные бешено размахивали кулаками в воздухе, как будто враг мог пострадать от этих ударов. Но этот внезапный взрыв негодования вскоре утих, и все быстро погрузились в мрачное, сдержанное молчание, обычное для индейцев во время бездействия.

Магуа, который успел между тем обдумать все случившееся, изменил свое поведение и принял вид человека, знающего, что делать и как поступать с достоинством в столь серьезных обстоятельствах.

– Пойдем к моему народу, – сказал Магуа, – он ожидает нас.

Его товарищи молча согласились с ним и, покинув пещеру, вернулись в хижину совета. Когда они сели, все взоры устремились на Магуа, и по этому движению он понял, что должен рассказать о том, что произошло с ним. Он встал и рассказал все, ничего не прибавляя и не скрывая. Он изобличил хитрость, пущенную в ход Дунканом и Соколиным Глазом, и даже самые суеверные из индейцев не могли усомниться в истине его слов. Слишком очевидно было, что они обмануты самым дерзким, оскорбительным для них образом.

Когда Магуа закончил свой рассказ, собравшееся племя – так как, в сущности, тут были все его воины – осталось на своих местах: гуроны переглядывались, как люди, пораженные в равной мере и дерзостью и успехом своих врагов. Затем все стали обдумывать способ мести.

По следу беглецов послали еще один отряд преследователей, а вожди приступили к совету. Старшие воины один за другим предлагали различные планы. Магуа выслушивал их в почтительном молчании. К изворотливому гурону вернулись вся его хитрость, все самообладание, и теперь он шел к своей цели ловко и осмотрительно. Когда высказались все, желавшие говорить, он поделился своим мнением. Его соображения приобрели особую важность, потому что как раз в это время вернулись некоторые из отправившихся на разведку и сообщили, что следы беглецов ведут прямой дорогой в лагерь их союзников – делаваров. Магуа осторожно изложил свой план. Как и можно было предполагать, благодаря его красноречию план был принят единогласно.

Некоторые вожди предлагали совершить неожиданное нападение на делаваров, с тем чтобы одним ударом захватить их лагерь и вернуть пленников. Магуа нетрудно было отклонить это предложение, представлявшее так много опасностей и так мало надежд на успех. А потом он изложил свой собственный план действий.

Он начал с того, что польстил самолюбию слушателей. Перечислив многочисленные случаи, в которых гуроны выказывали храбрость и отвагу, он перешел к восхвалению их мудрости. Он сказал, что именно мудрость составляет главное различие между бобром и другими зверями, между людьми и животными и, наконец, между гуронами и всем остальным человечеством. Превознося благоразумие, он принялся изображать, каким образом оно применимо к настоящему положению дел. С одной стороны, говорил он, их великий белый отец, губернатор Канады, смотрит суровыми глазами на своих детей с тех пор, как томагавки их окрасились кровью; с другой стороны, народ, такой же многочисленный, как их народ, но говорящий на другом языке, имеющий другие интересы, не любящий гуронов, будет рад всякому предлогу вызвать немилость к ним великого белого вождя. Потом он заговорил о нуждах гуронов, о дарах, которых они вправе ожидать за свои прежние заслуги, об утраченных ими охотничьих областях и местах поселений и о необходимости в подобных критических обстоятельствах следовать более советам благоразумия, чем влечению сердца. Заметив, что старики одобряют его умеренность, но многие из самых ярых и знаменитых воинов хмурятся, он заговорил об окончательном торжестве над врагами. Он даже намекнул, что при достаточной осторожности можно будет истребить всех делаваров. Короче говоря, он так искусно смешал воинственные призывы со словами коварства и хитрости, что угодил склонностям обеих сторон, причем ни одна сторона не могла бы сказать, что вполне понимает его намерения.

Нисколько не удивительно, что мнение Магуа одержало верх. Индейцы решили действовать осмотрительно и единогласно предоставили ведение дела вождю, предложившему им столь мудрый план.

Теперь Магуа достиг наконец цели всех своих хитростей. Он не только возвратил утраченное расположение своего народа, но и стал даже его вождем. Он отказался советоваться с другими вождями и принял властный вид, чтобы поддержать свое достоинство в новом положении.

Разведчики были разосланы в разные стороны: шпионам приказали отправиться в лагерь делаваров и выведать все, что нужно; воины были отпущены по домам с предупреждением, что их услуги скоро понадобятся; женщинам и детям было приказано удалиться и поменьше болтать.

Покончив со всеми распоряжениями, Магуа прошел по лагерю, заходя во все хижины, где, как он рассчитывал, посещение его могло иметь успех. Он поддержал уверенность своих друзей и успокоил колебавшихся. Потом он отправился в свою хижину. Жена, которую вождь гуронов покинул, когда народ изгнал его, умерла. Детей у него не было, и теперь он оставался одиноким в своей хижине. Это было полуразрушенное жилище, в котором поселился Давид. В тех редких случаях, когда они встречались, Магуа выносил его присутствие с презрительным равнодушием. Сюда удалялся Магуа, когда заканчивал все свои дела.

Гуроны спали, а Магуа не сомкнул глаз.

Если бы кто-нибудь полюбопытствовал, что делает вновь избранный вождь, он увидел бы, как Магуа просидел в углу хижины, обдумывая свои планы, всю ночь, вплоть до часа сбора воинов. По временам ветер, пробивавшийся сквозь щели, раздувал слабое пламя, поднимавшееся над пылающими углями, и тогда отблески пламени озаряли колеблющимся светом мрачную фигуру одинокого индейца.

Задолго до рассвета воины один за другим стали входить в уединенную хижину Магуа, пока не собралось двадцать человек. Каждый из них имел при себе ружье и все боевые принадлежности, несмотря на то что раскраска у всех была мирная. Эти свирепые на вид люди входили тихо, совсем бесшумно; одни садились в темный угол, другие стояли, словно неподвижные статуи.

Когда собрался весь избранный отряд, Магуа встал, жестом руки приказал воинам идти за собой и сам двинулся впереди всех. Воины пошли за вождем поодиночке, в порядке, известном под названием «индейская шеренга». Они прокрались из лагеря тихо и незаметно, походя скорее на призраки, чем на воинов, жаждущих стяжать себе славу отчаянно смелыми подвигами.

Вместо того чтобы направиться по дороге прямо к лагерю делаваров, Магуа повел свой отряд по извилистым берегам ручья и вдоль запруды бобров. Начало уже рассветать, когда они пришли на прогалину, расчищенную этими умными и трудолюбивыми животными. Магуа облачился в свое прежнее одеяние из звериных шкур, на котором виднелось изображение лисицы. На одежде одного из воинов красовалось изображение бобра, его личного тотема.

Со стороны этого воина было бы своего рода кощунством пройти мимо могущественной общины своей предполагаемой родни, не выказав ей знаков почтения. Поэтому он остановился и сказал несколько ласковых, дружеских слов, как будто обращаясь к разумным существам. Он назвал бобров своими братьями, напомнил им, что благодаря его покровительству и влиянию они остаются до сих пор невредимы, тогда как жадные торговцы давно уже подговаривают индейцев лишить их жизни. Он обещал и впредь не оставлять их без своего покровительства.

Эту необычную речь товарищи воина слушали так серьезно и внимательно, как будто слова его производили на всех одинаково сильное впечатление. Раз или два над поверхностью воды показывались какие-то черные тени, и гурон выказывал удовольствие, полагая, что слова его не пропали даром. Как раз в ту минуту, как он закончил свое обращение, из хижины, стены которой настолько разрушились, что дикари сочли ее необитаемой, выглянула голова большого бобра. Оратор счел такой необычайный знак доверия чрезвычайно благоприятным предзнаменованием и, хотя животное сейчас же спряталось, рассыпался в благодарностях и похвалах.

Когда Магуа решил, что на изъявление родственных чувств потрачено достаточно времени, он дал сигнал отправляться дальше. Индейцы двинулись все вместе осторожным шагом, не слышным для обыкновенного уха.

Если бы гуроны оглянулись, то увидели бы, что животное, снова высунув голову, следило за их движениями с наблюдательностью и интересом, которые легко можно было принять за проявление разума. Действительно, все движения животного были так осмысленны, что даже самый опытный наблюдатель не в состоянии был бы объяснить это явление; но в ту минуту, когда отряд вошел в лес, все объяснилось. Животное вышло из хижины, и из-под меховой маски показалось мрачное лицо Чингачгука.

Глава XXVIII

Только покороче, прошу вас,

Сейчас время для меня очень хлопотливое.

Шекспир. «Много шума из ничего»

Племя делаваров – или, вернее, половина племени, – расположившееся сейчас лагерем вблизи временного поселения гуронов, могло выставить приблизительно то же число воинов, что и гуроны. Подобно своим соседям, делавары последовали за Монкальмом на территорию, принадлежавшую английской короне, и совершали смелые набеги на охотничью область мохоков. Однако с обычной сдержанностью, свойственной индейцам, они отказались от помощи чужеземцам в тот самый момент, когда те особенно нуждались в ней; делавары велели посланным Монкальма передать ему, что томагавки их притупились и необходимо время, чтобы их отточить. Командующий Канады, как тонкий политик, решил, что лучше иметь пассивных друзей, чем превращать их в открытых врагов неуместно суровыми мерами.

В то же время, когда Магуа вел в лес свой молчаливый отряд, солнце, вставшее над лагерем делаваров, осветило людей, предававшихся занятиям, свойственным более позднему времени дня. Женщины бегали из хижины в хижину: одни – готовили утреннюю еду, другие – прибирали внутри хижины; большинство останавливались, чтобы перекинуться между собой несколькими словами. Воины стояли отдельными группами; они больше раздумывали о чем-то, чем говорили, а если и произносили несколько слов, то с видом людей, дорого ценящих свое мнение. Повсюду между хижинами валялось охотничье снаряжение, но на охоту никто не собирался. Там и сям воины осматривали свое оружие. Иногда глаза многих воинов сразу устремлялись на большую хижину в центре поселка, словно она являлась предметом размышлений этих людей.

На самом краю плоской возвышенности, на которой был расположен лагерь, внезапно появился какой-то человек. Он был безоружен, и раскраска скорее смягчала, чем усугубляла природную суровость его строгого лица. Когда он приблизился настолько, что делавары могли видеть его, он в знак дружбы сначала поднял руку к небу, а затем выразительно прижал ее к груди. Жители поселения ответили на его приветствие и пригласили подойти ближе. Ободренный этой встречей, смуглый незнакомец покинул край природной террасы, где он стоял, резко выделяясь на фоне заалевшего утреннего неба, и важной поступью прошел к середине стана. По мере того как он приближался, слышалось легкое бряцание серебряных украшений на его руках и шее да звон маленьких бубенчиков, окаймлявших его кожаные мокасины. Он любезно приветствовал мужчин, не обращая никакого внимания на женщин. Когда незнакомец дошел до группы людей, по гордым лицам которых можно было догадаться, что это вожди племени, он остановился, и делавары увидели статную, стройную фигуру хорошо знакомого вождя гуронов, известного под именем Хитрая Лисица.

Его встретили серьезно, молчаливо и настороженно. Стоявшие впереди воины расступились, пропустив лучшего делаварского оратора, говорившего на всех языках северных туземцев.

– Добро пожаловать, мудрый гурон! – сказал делавар на языке макуасов. – Он пришел отведать сакка-туш [90] вместе со своими приозерными братьями?

– Он пришел, – повторил Магуа, наклоняя голову с величавостью восточного государя.

Вождь, протянув руку, взял гурона за запястье, и они снова обменялись дружескими приветствиями. Потом делавар пригласил гостя войти в хижину и разделить с ним утреннюю трапезу. Приглашение было принято, и оба воина спокойно ушли в сопровождении трех-четырех стариков, покинув остальных, снедаемых желанием узнать причины такого необычного посещения. Однако они не выдали ни единым жестом, ни словом своего нетерпения.

Разговор в продолжение скромного завтрака вели с чрезвычайной осмотрительностью; речь шла только о приключениях на охоте, в которой недавно участвовал Магуа. А между тем каждый отлично знал, что посещение это должно иметь какую-то тайную цель и большое значение для их племени. Когда все насытились, а женщины убрали остатки кушанья и бутыли с напитками, обе стороны приготовились к словесному поединку.

– Обратил ли мой великий канадский отец снова свое лицо к его детям – гуронам? – спросил оратор делаваров.

– Разве было когда-нибудь иначе? – возразил Магуа. – Он называет мой народ самым любимым.

Делавар молчал наклонил голову, будто бы соглашаясь с тем, что он считает заведомой ложью, и продолжал:

– Томагавки ваших воинов были очень красны!

– Так было прежде, но теперь они блестящи и тупы, потому что ингизы мертвы, а делавары – наши соседи.

Вождь ответил на этот умиротворяющий комплимент только движением руки и замолчал. Тогда Магуа, как будто вспомнив о чем-то при упоминании о резне, спросил:

– Не беспокоит ли моя пленница моих братьев делаваров?

– Мы рады ей.

– Путь между делаварами и гуронами короток и открыт – пришли ее к моим женщинам, если она беспокоит моих братьев.

– Мы рады ей, – возразил вождь делаваров внушительнее прежнего.

Магуа, сбитый с толку, молчал в продолжение нескольких минут, по-видимому, равнодушный к тому, что первая попытка вернуть Кору не увенчалась успехом.

– Оставляют ли мои воины делаварам место для охоты в горах? – заговорил он после некоторого молчания.

– Ленапы – господа в своих собственных горах! – ответил вождь несколько высокомерно.

– Это хорошо: справедливость управляет поступками краснокожих. Зачем им чистить томагавки и точить ножи друг против друга? Разве мало здесь бледнолицых?

Трое из присутствующих издали одобрительное восклицание. Магуа подождал немного, чтобы слова его могли подействовать смягчающим образом на делаваров, и потом прибавил:

– Не видели ли мои братья следов чужих мокасин в лесах? Не нападали ли они на следы белых людей?

– Пусть приходит мой канадский отец, – уклончиво ответил вождь, – его дети готовы видеть его.

– Великий вождь приходил в вигвамы индейцев, чтобы выкурить с ними трубку. Гуроны также рады видеть его. Но у ингизов длинные руки, и ноги, которые никогда не устают. Моим молодым людям показалось, что они видели следы ингизов вблизи селения делаваров.

– Они не застанут ленапов спящими.

– Это хорошо. Воин, глаза которого открыты, может видеть врага, – сказал Магуа, еще раз меняя тему разговора, так как убедился, что ему не перехитрить собеседника. – Я принес подарки моему брату.

Хитрый вождь встал, заявив о своих щедрых намерениях, и торжественно разложил подарки перед ослепленными взорами хозяев. Подарки состояли большей частью из дешевых безделушек, снятых с женщин во время резни в крепости Уильям-Генри. Лукавый гурон выказал не меньше умения в распределении побрякушек, чем в выборе их. Самые драгоценные он отдал двум старейшим вождям, остальные роздал младшим с такими любезными и кстати сказанными комплиментами, что никто из них не мог считать себя обделенным.

Этот хорошо рассчитанный ход вождя гуронов немедленно дал положительные результаты. Торжественное выражение лиц делаваров сменилось на более радушное. Перемена отразилась и на вожде. С особым удовольствием он рассматривал доставшуюся ему щедрую долю подарков и затем произнес очень выразительно:

– Мой брат – мудрый вождь. Мы рады ему.

– Гуроны любят своих братьев делаваров, – ответил Магуа. – И почему им не любить своих братьев? Они окрашены тем же солнцем, и их праведные люди будут после смерти охотиться в одних и тех же местах. Краснокожие должны быть друзьями и смотреть во все глаза на белых людей. Не встречал ли мой брат шпионов в лесу?

Делавар, имя которого в переводе означало «Твердое Сердце», забыл на этот раз о непоколебимости. Выражение его лица смягчилось, и он снизошел до того, что стал говорить более определенно.

– Возле моего лагеря были чужие мокасины. Следы их дошли до моих хижин.

– Мой брат выгнал собак? – спросил Магуа, не напоминая вождю о его прежних увиливаниях от прямого ответа.

– Этого нельзя сделать. Странник – всегда желанный гость для племени ленапов.

– Странник, но не шпион.

– Разве ингизы послали бы шпионами своих женщин? Не сказал ли вождь гуронов, что он взял в плен женщин во время сражения?

– Он не солгал. Ингизы послали своих разведчиков. Они были в моих вигвамах, но не нашли никого, кто мог бы приветствовать их. Тогда они убежали к делаварам, потому что, говорят они, делавары – наши друзья; их души отвратились от канадского отца.

Удар был нанесен великолепно и в более цивилизованном обществе обеспечил бы Магуа репутацию искусного дипломата. Недавнее отсутствие делаваров во время сражения вызвало, как им хорошо было известно, много упреков со стороны их французских союзников, и они чувствовали, что впредь те будут относиться к их поступкам с недоверием. Нетрудно было предвидеть, что подобное положение окажется весьма невыгодным для них впоследствии. Отдаленные поселения делаваров, их места охоты, сотни их женщин и детей – все это находилось на французской территории. Поэтому тревожное известие было принято, как и рассчитывал Магуа, если не со страхом, то с явным неудовольствием.

– Пусть мой отец взглянет в лицо мне, – сказал Твердое Сердце, – он не увидит в нем перемены. Правда, мои молодые люди не вышли на тропу войны – они видели вещие сны, в которых им было указано не делать этого. Но они любят и почитают великого белого вождя.

– Поверит ли он этому, когда услышит, что величайший его враг нашел приют в лагере его детей? Когда ему скажут, что кровожадный ингиз курит трубку у вашего огня? Что бледнолицый, убивший так много его друзей, расхаживает среди делаваров? Что вы, мой великий канадский отец не так глуп!

– Где тот ингиз, которого боятся делавары? – спросил вождь. – Кто убил моих молодых людей? Кто смертельный враг моего великого отца?

– Длинный Карабин.

Делаварские воины вздрогнули, услышав хорошо известное имя. По их изумлению ясно было видно, что они впервые узнали, что в их власти находится человек, приобретший такую славу среди индейских союзников Франции.

– Что хочет сказать мой брат? – спросил Твердое Сердце с удивлением.

– Гуроны никогда не лгут! – холодно ответил Магуа; он прислонился головой к краю хижины и прикрыл смуглую грудь легкой одеждой. – Пусть делавары пересчитают своих пленников; среди них они найдут одного, чья кожа не красна и не бела.

Наступила долгая пауза. Вождь отошел в сторону посоветоваться с товарищами, а гонцы отправились, чтобы собрать старейшин племени.

Один за другим воины входили в хижину, и важное известие, сообщенное Магуа, передавалось каждому. Все встречали его с изумлением. Новость передавалась из уст в уста, и вскоре во всем лагере поднялось сильное волнение. Женщины бросили работу, стараясь уловить отдельные слова, нечаянно срывавшиеся с уст воинов. Мальчишки, оставив свои игры, расхаживали среди взрослых, с любопытством и восторгом прислушиваясь к отрывистым восклицаниям отцов, поражавшихся смелостью ненавистного врага.

Когда возбуждение несколько улеглось, старейшины принялись серьезно обсуждать, как защитить племя в таких щекотливых и затруднительных обстоятельствах. Во время этой суеты и общего волнения Магуа не только не покинул своего места, но остался в той же позе, неподвижной и внешне совершенно равнодушной к тому, что происходило вокруг него. Но ничто не ускользало от его бдительного взгляда. Хорошо зная характер народа, с которым он имел дело, Хитрая Лисица предвидел все их возможные решения; можно сказать, что во многих случаях он знал их намерения прежде, чем сами они сознавали их.

Совещание делаваров было непродолжительно. Когда оно закончилось, общая суматоха возвестила, что за совещанием вождей должно немедленно последовать торжественное собрание всего племени. Такие собрания происходили только в самых важных случаях.

Хитрый гурон, коварный и мрачный наблюдатель, сидевший поодаль, понимал, что его предложения будут обсуждаться на собрании всего племени. Он вышел из хижины и молча подошел к площадке перед лагерем, где уже начали собираться воины.

Прошло около получаса, пока все, включая женщин и детей, не заняли свои места. И когда солнце стало подниматься над верхушками горы, у подножия которой делавары устроили свой лагерь, большинство их уже сидели на своих местах. А когда его яркие лучи брызнули из-за очертаний деревьев, окаймлявших возвышенность, число собравшихся превышало тысячу.

Только старейшие и опытнейшие имели право излагать перед собранием предмет обсуждения. Пока один из таких людей не обнаружит желания говорить, никакие воинские подвиги, природные таланты или ораторский дар не оправдали бы юношу, решившегося прервать молчание. В данном случае престарелый воин, который должен был говорить, долго молчал, по-видимому, взволнованный важностью того, что ему предстояло сообщить. Молчание тянулось гораздо дольше обыкновенной паузы, предшествующей совету; но даже самый младший из мальчиков не обнаруживал нетерпения. По временам глаза кого-либо из индейцев поднимались от земли и обращались к одной из хижин, отличавшейся от остальных только тем, что она была лучше других защищена от непогоды.

Наконец в толпе пробежал тихий шепот, и все сразу поднялись со своих мест. В это мгновение дверь хижины, о которой только что шла речь, отворилась; оттуда вышли три человека и медленно направились к месту совета. Все они были стары, старше всех присутствовавших стариков; но тот, что шел посредине, опираясь на своих товарищей, достиг возраста, до которого редко доживает человек. Его фигура, некогда стройная и прямая, как кедр, теперь согнулась под гнетом более чем столетней жизни. Упругая, легкая походка, обычная для индейца, исчезла; старик медленно совершал свой долгий путь, дюйм за дюймом. Его темное сморщенное лицо составляло резкий контраст с длинными белоснежными кудрями, рассыпавшимися по плечам в таком изобилии, словно они оповещали, что прошла вечность, когда в последний раз волосы были пострижены.

Одежда этого патриарха, ибо так можно было его назвать, была богата и внушительна, но вполне соответствовала простым обычаям людей его племени. Она была сделана из лучших звериных шкур, лишенных шерсти и покрытых причудливыми рисунками, изображавшими его былые боевые подвиги. На груди его красовались медали, некоторые из серебра, а две из золота. То были дары белых, полученные им в течение его долголетней жизни. На руках и ногах сверкали золотые браслеты. На голове его, сплошь покрытой волосами, так как старик давно уже не участвовал в военных походах, виднелось нечто вроде диадемы. Украшавшие эту диадему драгоценности горели среди трех ниспадавших страусовых перьев, выкрашенных в черный цвет и составлявших резкий контраст с белоснежными прядями волос. Его томагавк почти исчезал под накладным серебром, а рукоятка ножа горела, словно рог из массивного золота.

Лишь только утих глухой шум, вызванный появлением уважаемого старца, имя Таменунд стало передаваться шепотом из уст в уста. Магуа слышал о славе мудрого и справедливого делавара. Ему даже приписывали редкое свойство – тайно общаться с Великим Духом. Поэтому Магуа выступил немного вперед, чтобы получше разглядеть черты лица человека, решение которого могло оказать огромное влияние на судьбу вождя.

Глаза старика были закрыты, будто утомились от продолжительного созерцания игры человеческих страстей. Цвет его кожи казался темнее цвета кожи большинства окружающих, так как бесчисленные перепутанные линии образовали сложные и вместе с тем красивые узоры, нататуированные чуть ли не по всему его телу. Таменунд прошел мимо безмолвно наблюдавшего за ним гурона, не обращая на него никакого внимания и продолжая опираться на двух почтенных спутников; он прошел к возвышению, где собрались делавары, и сел в центре с величием монарха и видом отца.

Ничто не могло быть выше того благоговения и той любви, с которой встретил народ старца. После значительной паузы, требуемой приличиями, главные вожди поднялись со своих мест; подходя к патриарху, они торжественно возлагали его руки на свою голову, по-видимому, прося благословить их. Более молодые вожди довольствовались тем, что дотрагивались до его одежды или даже только приближались к нему, чтобы дышать одним воздухом с престарелым, справедливым и храбрым человеком. Из молодых воинов решались подходить только те, кто отличился какими-либо выдающимися подвигами; большинство же почитали за счастье хотя бы смотреть на лицо так глубоко почитаемого и горячо любимого человека. Оказав старику все знаки любви и уважения, вожди возвратились на свои места, и молчание воцарилось во всем лагере.

Между тем один из престарелых спутников Таменунда сказал что-то шепотом нескольким юношам; они тотчас же встали, вышли из толпы и вошли в хижину, служившую, как уже было замечено, предметом особого внимания в продолжение целого утра. Через несколько минут они появились снова, ведя к судилищу людей, ставших причиной этого торжественного собрания. Толпа расступилась, образуя проход; когда прошли все, она снова сомкнулась, образовав вокруг пленников плотное кольцо.

Глава XXIX

Все сели. Ахиллес с такою речью

Поднялся королю великому навстречу…

Поп. «Илиада»

Впереди пленников стояла Кора, держа руки Алисы в своих руках. Великодушная девушка не обращала никакого внимания на грозные лица дикарей, окружавших ее со всех сторон, она не испытывала никакого страха за себя и не сводила глаз с бледного, испуганного лица дрожащей Алисы. Рядом с ними стоял Хейворд. Соколиный Глаз встал несколько позади из уважения к их более высокому званию, о котором не мог забыть даже в минуту, когда положение их сравнялось. Ункаса не было между пленниками. Когда снова воцарилось безмолвие, один из престарелых вождей, сидевших рядом с патриархом, встал и спросил громко на вполне сносном английском языке:

– Который из моих пленников Длинный Карабин?

Ни Дункан, ни разведчик не ответили на этот вопрос. Первый окинул взглядом мрачное, безмолвное собрание и отшатнулся, когда взгляд его упал на злобное лицо Магуа. Он сразу понял, что хитрый дикарь имеет какое-то отношение к их вызову на собрание, и решился приложить все возможные усилия, чтобы помешать осуществлению его кровавых планов. Ему уже пришлось видеть быструю расправу индейцев, и он опасался, что для его друга предназначалась подобная же казнь. Без долгих размышлений Дункан решил во что бы то ни стало выручить друга, хотя бы ценой своей жизни. Но прежде чем он успел сказать что-либо, вождь повторил вопрос, громче и отчетливее выговаривая слова.

– Дайте нам оружие, – высокомерно ответил молодой человек, – и поместите нас вон там, у леса. Наши дела ответят на этот вопрос.