Текст книги "История Крестовых походов"

Автор книги: Жозеф Франсуа Мишо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

1184 г.

После одного из поражений, которое позорно потерпел Лусиньян, король решил его устранить, но это оказалось не так-то просто. Началась подлинная феодальная распря, и, чтобы выйти из нее, прокаженный монарх оказался вынужденным противопоставить строптивому вассалу нового короля и нового регента: по его приказанию был коронован пятилетний сын Сибиллы от первого брака, получивший тронное имя Балдуина V, а к регентству вернулся Раймунд, граф Триполи. Разумеется, эта мера не прекратила внутренних смут и распрей.

Чувствуя свою усиливающуюся беспомощность, крестоносцы все чаще обращали взор к Западу. Иерусалимский патриарх Ираклий в сопровождении гроссмейстеров обоих орденов направился в Европу, искать подмогу у государей. Французский король Филипп II Август принял посланцев ласково, но никаких обещаний не дал. Его соперник, Генрих II Английский, напротив, вроде бы склонился к мысли о походе в Святую землю под предлогом покаяния. Ираклий поднес ему ключи от Иерусалима, но почти ничего не добился вследствие своей заносчивости и грубости. Кончилось тем, что Генрих отправил в Палестину денежное пожертвование и призвал своих подданных вооружаться на защиту правого дела. В целом стало очевидно, что прежний пыл на Западе значительно охладел, и посольство патриарха вернулось в Иерусалим, не достигнув ощутимых результатов.

1185 г.

Возвращение Ираклия в Палестину было безрадостным. Всем было ясно, что христианские колонии почти не имели средств защиты и кое-как удерживались только за счет перемирия с Саладином. Иерусалимское королевство, неуклонно клонившееся к падению со времени Балдуина III, раздиралось феодальными смутами, королевское достоинство превращалось в пустое имя, территория страны была покрыта частными замками, владетели которых по собственному произволу вели войну и заключали мир с соседями. Редкие подкрепления, приходившие из Европы, не достигали цели, поскольку вновь прибывшие бароны и рыцари думали не об общих задачах, а об удовлетворении своей алчности и честолюбия, дорого заставляя платить за не оказанные услуги. Это же приходится сказать и о западных городах – Пизе, Венеции, Генуе, которые помышляли лишь о собственных материальных интересах и постоянно враждовали на этой почве друг с другом. Жадность к добыче поглощала чувство чести, и доходило до того, что иные вожди продавали свои бездействие или активность сарацинам. Тамплиеры, забыв присягу, разоряли христианские области, а то и прямо объединялись с неверными, получив высокую плату за отступничество. Несогласие, господствовавшее между иерусалимским духовенством и орденами, доходило до того, что в самом храме Гроба Господня разыгрывались кровавые схватки. Стороны неоднократно строчили жалобы папе, но римская церковь, вместо того чтобы установить мир, зачастую бросала лишь новые семена раздора, и распри, мутившие Запад, эхом отдавались в Палестине. Религия утрачивала власть над умами, повсюду царствовал разврат. Иерусалимская королева, вдова Балдуина III, вступила в порочную связь с византийцем Андроником и бежала с ним к сарацинам. Боэмунд Антиохийский развелся с супругой и женился на распутной девке, а отлучение от Церкви, которым пригрозил ему патриарх, не произвело на князя ни малейшего впечатления. Впрочем, сами высшие функционеры Церкви были не лучше, а патриарх Иерусалимский Ираклий, тот самый, что ездил на Запад, своим возвышением был обязан грязным махинациям и щедро расточал средства, полученные от нищих и паломников, на продажных женщин.

Едва несчастный Балдуин IV закрыл глаза, как борьба между придворными группировками достигла апогея. Граф Триполийский пытался удержать регентство, в то время как королева Сибилла горела нетерпением вручить скипетр своему мужу. Внезапно умер сын Сибиллы Балдуин V, и в смерти его обвинили тех, кто добивался короны; несчастна страна, жители которой могли обвинить царицу в смерти своего сына! Действуя быстро и беспардонно, дочь Амори парализовала все попытки графа Раймунда и с благословения патриарха возложила королевскую корону на голову Гюи де Лусиньяна. При известии об этом его брат Жоффруа будто бы воскликнул: «Ну и ну!.. Уж если этого утвердили царем, то меня следовало бы сделать Богом!..» Раймунд Триполийский, который сначала пробовал бороться, теперь решил покинуть Иерусалим и бежал в свое Тивериадское графство. Однако новый король, Гюи де Лусиньян, подстрекаемый гроссмейстером тамплиеров, осадил Тивериаду. Тогда Раймунд не придумал ничего лучшего, как обратиться за помощью к Саладину...

1186 г.

Среди всех этих смут и неурядиц суеверный дух христиан видел в будущем только великие бедствия и искал подтверждения своим мыслям в феноменах природы – действительных или вымышленных. Людям казалось, что все пророчило неотвратимость этих бедствий. Появились знамения на небе, свет солнца меркнул и угасал, бури и вихри небывалой силы сотрясали воздух, в то время как частые толчки колебали землю, а море, разливаясь гигантскими волнами, выходило из берегов. Но люди вдумчивые не нуждались в подобных знамениях: они и без того видели признаки близкого падения Иерусалимского королевства. Действительно, Моссул, Алеппо и прочие мусульманские города Сирии и Месопотамии один за другим теряли независимость и признавали власть Саладина. Все сокровища Египта, все силы Ближнего Востока были в его руках; ему оставалось сделать лишь шаг, чтобы полностью уничтожить могущество христиан.

1187 г.

Перемирие было нарушено почти одновременно и христианами, и мусульманами. Рено Шатильонский продолжал свои набеги, когда одна из армий Саладина, посланная в помощь Раймунду Триполийскому, столкнулась в Галилее с пятьюстами рыцарями, храмовниками и госпитальерами. Сражение было жарким, и рыцари проявили чудеса храбрости, но поле боя осталось за мусульманами, и гроссмейстер тамплиеров с небольшой свитой нашел спасение в бегстве. Только эта беда заставила недавних противников – короля Иерусалимского и графа Триполийского – пойти на примирение. Раймунд отправился в Иерусалим, король же, выйдя к нему навстречу, обнял и облобызал его, после чего была дана взаимная клятва дружно биться за наследие Спасителя. Но было поздно.

Армия Саладина увеличивалась и крепла с каждым днем. Под его знаменами собирались все дети ислама – турки, арабы, курды, египтяне. Сын Аюба не скупился на обещания и подачки, щедро раздавая еще неприсоединенные земли и суля несметные богатства за счет грядущих грабежей. Провожаемый молитвами имамов, он с восьмьюдесятью тысячами всадников переправился через Иордан и вступил в Галилею. Когда христианское войско, стоявшее в Сефури, узнало, что Саладин овладел Тивериадой, немедленно был созван совет, чтобы решить, как быть дальше. Наиболее здравые мысли, вопреки желанию многих немедленно идти навстречу врагу, высказал Раймунд Триполийский. Хотя его собственная семья томилась в Тивериаде, он не советовал трогаться с места, считая наиболее целесообразным поджидать мусульман в Сефури. Здесь были в изобилии вода и продовольствие; утомительный переход через выжженную солнцем пустыню неминуемо должен привести к большим потерям и ослаблению армии; так пусть же эти потери понесет враг, а христиане встретят его бодрыми и во всеоружии – тогда можно надеяться и на победу. Уж лучше примириться с потерей Тивериады, нежели рисковать всем королевством! Совет был мудр, и бароны после некоторых колебаний приняли его. Но когда король остался наедине с магистром тамплиеров, ненавидевшим Раймунда, то, по обычной слабости, поддался его уговорам и неожиданно для всех приказал готовиться к походу.

Утром 2 июля армия выступила из Сефури. Чтобы добраться до Галилейского озера, христианам нужно было сначала пройти безводную равнину, а затем следовать к Тивериаде узкими тропками между скал. Но передовые отряды Саладина, спустившись с горных кряжей к Тивериадскому озеру, заняли все проходы и осыпали приближавшихся рыцарей тучами стрел. В этих условиях оставалось лишь пожалеть, что не последовали совету благоразумия, и с боем пробиваться вперед. Высоко подняв свою испытанную защиту – Животворящий Крест, христиане вступили в бой с врагами, которые к вечеру стали их одолевать. Ночь разлучила обе армии, но утром сражение возобновилось с новой яростью, и вскоре стало ясно, что христианам не одолеть неверных; не помог и Крест, который к исходу дня был захвачен сарацинами. Используя направление ветра, враги подожгли сухую траву, и море огня окутало наступавших. Вслед за тем началось повальное бегство, но бежать было некуда, поскольку все перевалы держали мусульмане. Только Раймунду Триполийскому удалось прорвать один из заслонов и добраться до своего княжества, где он вскоре и умер то ли от ран, то ли от тоски, проклинаемый как своими якобы за измену, так и мусульманами за нарушение договора с Саладином.

Овладев полем боя, победитель овладел и теми из христиан, кто не пал в сражении. Король Иерусалимский, его брат, гроссмейстер тамплиеров, Рено Шатильонский и многие другие – весь цвет рыцарства – оказались пленниками Саладина. Не хватало веревок, чтобы их связать, и сарацины гнали захваченных табунами, словно скот; по свидетельству историка, пленных было так много, что одного рыцаря можно было выменять за пару сапог...

Тут же, на месте своей победы, Саладин раскинул шатер, где принял наиболее знатных пленников. С королем Иерусалимским он обошелся милостиво и даже предложил ему прохладительное питье. Сделав несколько глотков, Лусиньян хотел передать кубок Рено Шатильонскому, стоявшему рядом. Но Саладин остановил короля, сказав: «Этот изменник не будет пить в моем присутствии; я не собираюсь прощать ему святотатств». Затем, обращаясь к Рено, султан осыпал его упреками, угрожая смертью, если рыцарь не примет веры оскорбленного им пророка. Поскольку Рено отказался, Саладин ударил его саблей; телохранители добили несчастного, и голова его скатилась к ногам иерусалимского короля. На следующий день султан приказал умертвить всех тамплиеров и иоаннитов со словами: «Да освободится земля от этих порождений дьявола». Был пощажен лишь гроссмейстер храмовников, видимо, за провокационный совет королю накануне сражения.

Показав себя беспощадным в первые дни после победы, победитель затем решил представиться милосердным. Он отпустил из Тивериады без выкупа жену Раймунда Триполийского, а взяв Птолемаиду, дозволил всем христианам с их пожитками уйти из города. Сведения обо всем этом, предшествующие мусульманской армии, открыли Саладину без боя ворота Наплузы, Рамлы, Иерихона, Кесарии, Яффы и множества других городов. Только Тир и Аскалон оказали сопротивление. Жители Аскалона согласились на сдачу лишь при условии, что Саладин вернет свободу королю Иерусалимскому; подобная преданность была бы понятна в отношении государя много более достойного, чем глупый и бездарный Лусиньян! Тем не менее, удивленный султан пообещал освободить своего пленника по истечении года.

После взятия Газы и нескольких соседних крепостей наступила очередь Святого города.

Волею обстоятельств он был обречен. Рыдающая королева, дети воинов, погибших в Тивериадском сражении, горстка спасшихся солдат да несколько паломников, пришедших с Запада, оставались единственными защитниками Гроба Господня. Множество беженцев, прибывших из разоренных областей Палестины, вместо помощи лишь увеличивали смятение и страх, господствовавшие в Иерусалиме. Однако о сдаче не думал никто.

Подступив к городу, Саладин вызвал именитых граждан и сказал им, что не собирается осквернять христианских святынь и даже готов предоставить сдавшимся землю и часть своих сокровищ, если все обойдется без сопротивления, которое все равно бесполезно. «Мы не можем, – ответили ему, – уступить вам город, в котором умер наш Бог, и тем более продать его». Тогда разгневанный султан поклялся над Кораном, что разрушит стены и башни Иерусалима и ответит великой кровью за смерть мусульман, зарезанных «соратниками» Готфрида Бульонского.

Между тем горожане, ободряемые духовенством, стали деятельно готовиться к обороне. Своим вождем они избрали воина Ивелина, участвовавшего в Тивериадском сражении. Он создал импровизированную армию из рядовых мещан, возведя их в рыцарское достоинство, а средства на вооружение собрал с церквей, предоставивших для этого часть своих богатств. Когда штандарты Саладина появились на высотах Эммауса, христиане частыми и небезрезультатными вылазками изумили мусульман, собиравшихся взять город быстро и без сопротивления. Простояв несколько дней с западной стороны Иерусалима, султан приказал переместить основные силы на север и приступить к подкопу стены от Иософатовых ворот до ворот Св. Стефана. С бесстрашием отчаяния осажденные пытались помешать этим работам, но безуспешно. Когда стало ясно, что стены и башни вот-вот рухнут, оставалась только надежда: либо на милость Божию, либо на милость победителя. Бог, однако, не пожелал ответить на мольбы осажденных, безмерно прогневавшись на нечестие и разврат, долгие годы гнездившиеся в городе; поняв это, городские старшины отправились в лагерь победителей, предлагая капитуляцию. Но Саладин, не забывший своей клятвы разрушить Иерусалим и уничтожить его жителей, теперь был непреклонным. Несколько раз пришлось Ивелину ходить к нему с безуспешными просьбами и мольбами. Наконец, исчерпав все средства и ничего не добившись, вождь осажденных воскликнул: «Ну что ж, если мы не можем получить от вас ни малейшей милости, то знайте: дворцы и храмы, которыми вы надеетесь овладеть, будут нами разрушены до основания, все богатства Иерусалима станут добычей пламени; мы уничтожим все ваши святыни, находящиеся в городе, перебьем пять тысяч пленных мусульман, умертвим собственных жен и детей, а затем выйдем с оружием в руках и умрем славной смертью, убив каждый по десятку ваших и призвав на вас вечное проклятие Бога Иерусалима!»

Такая угроза смутила Саладина. Он посоветовался со своими законоведами, которые решили, что можно принять предложенную капитуляцию, не нарушая клятвы. Ее условия были составлены и подписаны на следующий день, и этот день стал концом Иерусалимского королевства...

Иерусалим снова попал в руки врагов христианской веры после восьмидесяти четырех лет господства латинян. Историки заметили при этом некоторые удивительные совпадения. Крестоносцы вошли в Святой город в пятницу, в тот час, когда Спаситель погиб на кресте; сарацины взяли город обратно также в пятницу, в день годовщины, когда, по их верованию, Мухаммед совершил путешествие из Иерусалима на небо. Последнее обстоятельство в значительной мере побудило Саладина подписать капитуляцию именно в этот день, что прибавило блеска его триумфу в глазах единоверцев.

По условиям капитуляции все воины получали разрешение беспрепятственно покинуть город. Победитель даровал жизнь горожанам; западные христиане имели возможность выкупить свою свободу, уплатив десять золотых за каждого мужчину, пять – за женщину и два – за ребенка. На проведение этой операции давались четыре дня, по истечении которых выкупившиеся должны были покинуть Иерусалим. Все, кто не имел средств для выкупа, обращались в рабов, распределявшихся между новыми хозяевами...

В первый момент осаженные были обрадованы этими условиями. Но затем, по мере приближения срока оставления Иерусалима, их охватывали смятение и скорбь. Они горевали, что покидают святые места, давшиеся им когда-то такой дорогой ценой и теперь снова отходившие к неверным; и еще в большей степени многие, не имеющие средств, страдали оттого, что приходилось навечно расставаться с близкими и прозябать в неволе...

Слезы и стенания несчастных матерей, протягивающих к победителям своих младенцев, несколько смягчили сердце султана. Он дал разрешение отпустить без выкупа тех членов семей, на которых у выкупившихся не хватило средств; кроме того, сам внес крупную сумму на выкуп неимущих. Еще большие деньги на этот же предмет употребил Ивелин, воспользовавшись средствами, ранее собранными на оборону города. Так или иначе, но большая часть стотысячного христианского населения города сумела его покинуть, оставив в мусульманском плену не более четырнадцати тысяч человек.

Многие современные историки противопоставляют великодушие Саладина беспощадному избиению мусульман, имевшему место при вступлении крестоносцев в Иерусалим в 1099 году. С этим нельзя не согласиться, но нельзя также и забывать разницы в обстоятельствах, сопровождающих оба события. Ведь Саладину христиане Иерусалима сами предложили сдаться и даже вымаливали у него капитуляцию, в то время как перед взятием города Готфридом Бульонским мусульмане длительное время бешено сопротивлялись, не шли ни на какие компромиссы и бились с изуверским упорством до последнего; кроме того, в отличие от Саладина, Готфрид и его товарищи, находясь в чужой стране, среди враждебного населения, боялись, как было отмечено выше, оставлять в тылу у себя лютых врагов. Все это, впрочем, отнюдь не обеляет крестоносцев, но лишь в какой-то мере объясняет их действия, ничем не умаляя поведения Саладина в 1187 году.

Саладин пышно отпраздновал свой триумф. Он вступил в Святой город, предшествуемый победными знаменами и сопровождаемый многочисленными имамами, законоведами и послами соседних государств. По его приказанию все церкви, за исключением храма Гроба Господня, были превращены в мечети, а стены и двери главной из них, мечети Омара, были омыты розовой водой, специально для этого доставленной из Дамаска. В ближайшую пятницу верховный имам прочитал народу благодарственную молитву и закончил ее словами: «Аллах даровал вам эту победу; он велит не останавливаться на полпути. Война, священная война – вот благороднейший призыв, который должен руководить вами! Отсеките все ветви нечестия, доставьте повсеместное торжество Исламу, освободите землю от презренных народов, неугодных Аллаху!»

Итак, священная война полумесяца против креста была громко провозглашена. А между тем в дни и часы, когда победители упивались своим торжеством и звали на новые битвы, побежденные, тысячи несчастных беженцев, выброшенные из Иерусалима, бродили как тени по чужой земле, проклиная жизнь, которую сохранили им сарацины. Нигде не находили они приюта; даже свои же братья-христиане с презрением отвергали их, обвиняя в потере Гроба Господня. Без денег, без продовольствия, не имея где преклонить голову, они массами умирали или в лучшем случае превращались в рабов. Лишь немногим из них удалось добраться до Европы, чтобы поведать о страшных бедствиях Святой земли.

Вести эти повергли Запад не только в ужас, но и в полное недоумение. Многие задавались вопросом: как могли крестоносцы столь быстро и легко отдать завоеванное такими трудами, и в чем же истинная причина падения Иерусалима? Указывали на порочность его защитников, на всеобщую испорченность нравов, на повальное падение добродетели. Вполне вероятно, что все это сыграло определенную роль, однако имелось и нечто другое, более весомое. Вечные разногласия и склоки христиан подтачивали основы их государственности не меньше чем разврат и забвение евангельской нравственности. И когда вспомнишь, что при подобных условиях это хилое государство, со всех сторон окруженное врагами, все же продержалось более восьмидесяти лет, то начинаешь удивляться не столько его падению, сколько продолжительности существования, которое обеспечивалось исключительно раздорами мусульман да постоянным притоком помощи извне. Когда же одно и другое кончилось, то и участь Иерусалима оказалась решенной.

Между тем европейские духовные и светские властители свято верили, что счастье христиан и слава Спасителя тесно связаны с сохранением Святого города и падение его чревато страшными бедами в мировом масштабе. Вновь появились знамения на небе, вновь заговорили о необходимости всеобщего покаяния и очищения. Но очищение – с этим были согласны все – могло наступить только в результате новой победы над нехристями и отвоевания утраченного! Нет ничего удивительного, что идея нового Крестового похода, едва зародившись, вскоре пронизала все европейское общество. Священной войне полумесяца против креста единственное, что можно было противопоставить, – такую же войну креста против полумесяца!..

1188 г.

Проповедь Третьего крестового похода взял на себя Вильгельм, архиепископ Тирский, специально с этой целью прибывший в Европу и с благословения папы Климента III совершивший обширный вояж по Италии, Франции и Германии. Понимая, что успех задуманного предприятия зависит прежде всего от коронованных особ, Вильгельм именно к ним и обратил весь пламень своих призывов.

В это время два сильнейших монарха Запада, английский король Генрих II Плантагенет и французский король Филипп II Август, вели нескончаемую борьбу за Нормандию, и только страшные вести из Палестины заставили их временно сложить оружие. Используя это обстоятельство, на их совещание в Кизоре и прибыл посланник с Востока. Подробно рассказав о падении Иерусалима, Вильгельм обратился к обоим монархам с прочувствованной речью, укоряя их за междоусобия и призывая взять крест. «Святая земля видела слабодушных христиан, – закончил архиепископ свой призыв. – Без сомнения, они не найдут подражателей среди вас. Вспомните, что сказал Христос: «Кто не со Мною, тот против Меня». Если вы не послужите делу Божию, какое другое дело осмелитесь защищать? Если Царь неба и земли не найдет вас под своими хоругвями, где властелины, за которыми вы пойдете?.. Какая радость будет для неверных в чаду их нечестивых триумфов, когда узнают они, что Запад уже не имеет воинов, преданных Иисусу Христу, и что европейские государи отнеслись с безразличием к горю и плену Иерусалима!..»

Эти слова глубоко тронули Генриха и Филиппа. На виду всего воинства, рыдая, бросились они в объятия друг друга и первыми потребовали крест. За ними последовали бароны и прелаты, в том числе Ричард, старший сын и наследник английского короля, герцог Бургундский, графы Фландрский, Шампанский, Блуасский, Вандомский и многие другие. Все собравшиеся без конца повторяли одно и то же слово: «Крест! Крест!», и этот клич отозвался в соседних областях страны.

Затем занялись изысканием средств, необходимых для предприятия. Было решено, что те, кто останется в Европе, пожертвуют десятую часть своих доходов, составящих «Саладинову десятину». Провозгласили отлучение от Церкви каждого, уклоняющегося от уплаты этого священного долга, причем даже священнослужители, к своему большому неудовольствию, не были от него избавлены. Чтобы избежать ошибки первых походов, когда к войску присоединилось большое количество крепостных, бежавших от феодальной неволи, что привело к запустению в хозяйстве, теперь их оставили дома, при условии уплаты той же десятины.