Текст книги "Мегрэ у министра"

Автор книги: Жорж Сименон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Глава 3
Неизвестный из маленького бара

Он почувствовал легкое прикосновение руки к плечу и.сразу же услышал знакомый голос:

– Мегрэ! Уже семь.

Жена держала в руке чашку кофе, и его аромат защекотал ноздри Мегрэ. Его чувства и мозг пока еще работали вразброд, точь-в-точь как оркестр, когда музыканты в оркестровой яме настраивают инструменты. Не было согласованности. Семь часов – значит, день отличается от других: обычно он встает в восемь. Не поднимая ресниц, он понял, что на улице солнце, а вчера был туман. Но еще до того, как слово «туман» вызвало в памяти бульвар Пастера, Мегрэ почувствовал во рту неприятный привкус, которого уже давно не ощущал по утрам. Он вспомнил стопки и деревенскую водку с родины министра.

Мегрэ, помрачнев, открыл глаза и сел на постели. Обнаружив, что голова не болит, несколько успокоился. Он не помнил, сколько раз они наполняли и опорожняли эти стопки.

– Ты чем-нибудь огорчен? – спросила жена.

– Нет. Все в порядке.

С припухшими после сна глазами он маленькими глоточками пил кофе и поглядывал вокруг. Наконец произнес еще заспанным голосом:

– Погода хорошая.

– Да. Все в инее.

Солнечный свет казался терпким и свежим, как деревенское белое вино. Париж уже проснулся, и до бульвара Ришар-Ленуар долетал привычный шум.

– Тебе надо раньше уйти?

– Нет. Позвонить Шабо, а то после восьми я рискую не застать его дома. Впрочем, если сегодня в Фонтене-ле-Конт рыночный день, его не будет уже в половине восьмого.

Жюльен Шабо служил судебным следователем в Фонтене-ле-Конт и жил там с матерью в большом старом доме. Мегрэ и он дружили еще с тех времен, когда учились в Нанте. Года два назад, возвращаясь из Бордо с конгресса, Мегрэ заехал повидаться с ним. Старая мадам Шабо в шесть утра отправлялась к ранней мессе, а в семь жизнь в доме шла полным ходом; в восемь Жюльен выходил, но не для того, чтобы отправиться в суд – он не был перегружен работой, – а чтобы прогуляться по улицам или по берегу Вандеи.

– Налей мне еще чашку, пожалуйста.

Мегрэ придвинул телефон и набрал междугородную. Телефонистка повторила номер, и тут Мегрэ подумал, что если их вчерашние предположения справедливы, то его телефон прослушивается. Настроение сразу испортилось. Его снова охватило отвращение, как тогда, когда он осознал, что, помимо своей воли, втянут в политическую махинацию. И он опять ощутил неприязнь к Огюсту Пуану, которого совершенно не знал, никогда не встречал и который, несмотря на это, счел возможный обратиться к нему, чтобы он вызволил его из беды…

– Мадам Шабо?.. Алло!.. Это мадам Шабо?.. Говорит Мегрэ… Нет, нет, это Мегрэ!..

Мадам Шабо была туговата на ухо. Ему пришлось повторить свое имя раз пять-шесть и еще уточнить:

– Жюль Мегрэ, который служит в полиции…

Тогда она воскликнула:

– Вы в Фонтене?

– Нет. Я звоню из Парижа. Ваш сын дома?

Она кричала очень громко, в самую трубку. Мегрэ не разобрал, что она ответила. Прошла почти минута, прежде чем он услышал голос Шабо.

– Жюльен?

– Да.

– Ты слышишь меня?

– Так же хорошо, как если бы ты звонил с нашего вокзала. Как поживаешь?

– Прекрасно. Слушай, я беспокою тебя, чтобы навести кое-какие справки. Я тебя, наверно, оторвал от завтрака?

– Чепуха.

– Ты знал Огюста Пуана?

– Который стал министром?

– Да.

– Я часто его встречал, когда он был адвокатом в Ла-Рош-Сюр-Ионе.

– Что ты о нем думаешь?

– Замечательный человек.

– Расскажи о нем подробнее. Все, что придет в голову.

– У его отца Эвариста Пуана в Сен-Эрмане, городе Клемансо, гостиница, славящаяся не апартаментами, а великолепной кухней. Гурманы приезжают издалека, чтобы там поесть. Ему, должно быть, за восемьдесят. Несколько лет назад он передал все дела зятю и дочери, но продолжает заниматься ими. Огюст Пуан – его единственный сын. Он учился почти одновременно с нами, но сначала в Пуатье, а потом в Париже. Ты меня слушаешь?

– Да.

– Продолжать? Право он зубрил, как проклятый. Потом открыл адвокатскую контору на площади Префектуры в Ла-Рош-Сюр-Ионе. Город ты знаешь. Несколько лет он занимался в основном тяжбами между фермерами и землевладельцами. Женился на дочери тамошнего стряпчего, Артюра Белио; тот года три назад умер. Вдова его и сейчас живет в Ла-Рош.

Думаю, если бы не война, Огюст Пуан продолжал бы спокойно адвокатствовать в судах Вандеи и Пуатье.

Во время оккупации он ничем себя не проявлял, продолжал жить так, будто ничего не изменилось, и все были страшно удивлены, когда за несколько недель до ухода немцы его арестовали и отправили сперва в Ниор, а потом куда-то в Эльзас. Одновременно арестовали еще не то трех, не то четырех человек, среди которых был один хирург из Брессюира, и тогда стало известно, что всю войну Пуан прятал у себя на ферме неподалеку от Ла-Рош английских разведчиков и летчиков, бежавших из немецких лагерей.

В городе он появился снова через несколько дней после освобождения. Он очень отощал и плохо себя чувствовал. Героем он себя не выставлял, не лез ни в какие комитеты, не принимал участия в разных парадах. Помнишь, какая тогда была сумятица. И во все замешивали политику. Нельзя было разобраться, кто «чистые», а кто «нечистые». Когда все окончательно запуталось, обратились к Пуану. Он хорошо поработал, без шумихи, не занесся, и мы выбрали его депутатом в парламент.

Вот и все про него. Пуаны не продали свой дом на площади Префектуры. Во время сессий они живут в Париже, а потом сразу возвращаются. Пуан даже сохранил часть своей клиентуры. Думаю, жена очень ему помогает. У них есть дочь.

– Это я знаю.

– Значит, ты знаешь столько же, сколько я.

– Ты знаком с его секретаршей?

– С мадемуазель Бланш? Я часто видел ее у него в конторе. Она с таким неистовым пылом опекала своего патрона, что ее прозвали драконом.

– Больше ничего не можешь о ней сказать?

– Полагаю, что она в него влюблена, знаешь, как это обычно бывает у старых дев.

– Она работала у него до того, как превратилась в старую деву.

– Знаю. Но это уже другой вопрос, и тут я сказать ничего не могу. А что случилось?

– Пока ничего. А Жака Флери знаешь?

– Не очень. Я встречался с ним раза два-три по крайней мере лет двадцать назад. Он вроде бы живет в Париже. Не знаю, чем занимается.

– Спасибо и еще раз извини за то, что испортил тебе завтрак.

– Мама держит его на огне.

Не зная, что бы еще сказать, Мегрэ спросил:

– Погода у вас хорошая?

– Солнце светит, но все крыши в инее.

– У нас тоже холодно. До скорой встречи, старина. Привет матушке.

– До свидания, Жюль.

Для Жюльена Шабо этот телефонный звонок – настоящее событие, и, прогуливаясь по улицам, он все время будет думать о нем, недоумевая, почему Мегрэ интересуется министром общественных работ…

Завтракая, комиссар все время ощущал во рту привкус спиртного. Выйдя из дома, он решил пойти пешком и на площади Республики зашел в бистро, чтобы очистить желудок глотком белого вина.

Вопреки обыкновению, он купил все утренние газеты и успел на набережную Орфевр к началу утреннего совещания. В кабинете шефа Мегрэ молчал, рассеянно слушал, разглядывая Сену и прохожих на мосту Сен-Мишель. Когда все разошлись, он остался. Шеф понял, что это неспроста.

– Что случилось, Мегрэ?

– Неожиданная неприятность.

– Связана со службой?

– Нет. В Париже еще никогда не было так спокойно, как последние пять дней. Вчера вечером меня пригласил к себе министр и попросил заняться одним делом. Оно мне очень не нравится, но мне ничего не оставалось, как согласиться. Я его предупредил, что поставлю вас в известность, но не вдаваясь в подробности.

Начальник Уголовной полиции нахмурил брови.

– Дело очень неприятное?

– Очень.

– Связано с катастрофой в Клерфоне?

– Да.

– И министр поручает вам это дело от себя лично?

– Премьер-министр в курсе.

– У меня нет желания узнавать подробности. Действуйте, старина, раз так нужно. Но будьте осмотрительны.

– Попытаюсь.

– Люди вам нужны?

– Несомненно. Трое или четверо Они не будут знать, в чем суть дела.

– Почему они не обратились в Сюртэ?

– Вы разве не понимаете?

– Понимаю. Вот потому-то я и беспокоюсь о вас. Ну, ничего не поделаешь!..

Мегрэ вернулся к себе и заглянул в комнату инспекторов.

– Жанвье, зайди на минутку!

Потом, увидев, что Лапуэнт собирается уходить, спросил:

– У тебя какая-нибудь серьезная работа?

– Нет, патрон, так, обычная мелочь.

– Передай кому-нибудь и подожди меня. Ты тоже, Люка.

Вернувшись в кабинет с Жанвье, комиссар закрыл дверь.

– Хочу поручить тебе одну работенку, старина. Никаких рапортов писать не нужно, и отчитываться будешь только передо мной. Но если допустишь неосторожность, это тебе дорого обойдется.

Жанвье улыбнулся, довольный, что ему поручают работу, требующую тонкого подхода.

– У министра общественных работ есть секретарша по имени Бланш Ламот. Ей года сорок три.

Мегрэ вытащил записную книжку.

– Мне не известно, где она живет и в какие часы работает. Но я должен знать, что она делает, какую жизнь ведет вне службы, с кем встречается. Ни она, ни кто другой не должны догадаться, что ею интересуется Уголовная полиция. Возможно, если ты покараулишь в полдень у министерства, то узнаешь, где она завтракает. В общем, действуй. Если она заметит, что ты интересуешься ею, попробуй прикинуться влюбленным.

Жанвье, у которого было четверо детей, поморщился.

– Понятно, патрон. Постараюсь сделать все как можно лучше. Нет ли чего-нибудь определенного, что бы вы хотели узнать?

– Нет. Сообщай все, что обнаружишь, а я уж выберу, что может пригодиться.

– Это срочно?

– Очень. И никому ни слова. Даже Лапуэнту и Люка.

Мегрэ снова открыл дверь.

– Лапуэнт, зайди ко мне.

Лапуэнт – его звали «малыш», потому что он последним пришел в бригаду и больше был похож на студента, чем на полицейского, – догадывался, что речь пойдет о секретном поручении, и уже заранее гордился этим.

– Школу дорог и мостов знаешь?

– Да. Улица Святых Отцов. Я довольно долго завтракал в ресторанчике напротив Школы.

– Там служит смотрителем некий Пикмаль. Имя – Жюль. Где он живет, при Школе или нет, не знаю. Я ничего о нем не знаю, но хочу узнать как можно больше.

Мегрэ повторил примерно то же, что говорил Жанвье.

– Не знаю почему, но мне кажется, что он холостяк. Может, он живет в меблированных комнатах? В таком случае сними под видом студента комнату в той же гостинице.

Наконец наступила очередь Люка. Мегрэ повторил почти то же с той только разницей, что Люка поручался Жак Флери – начальник канцелярии министра.

Фотографии трех помощников комиссара редко появлялись на страницах газет. Широкая публика их не знала. Точнее, знала только имена…

Само собой, если Сюртэ занимается этим делом, их немедленно опознают. Но тут уж ничего не поделаешь. Кроме того, в таком случае – Мегрэ уже думал об этом утром, – все его разговоры по телефону как из дома, так и из полиции, будут подслушиваться на улице Соссэ.

Вчера ночью кто-то осветил его – насколько это было возможно при таком тумане, – и раз этот кто-то знал про убежище Пуана, знал, что в тот вечер министр был там и что у него визитер, он должен был узнать Мегрэ с первого взгляда.

Оставшись один в кабинете, Мегрэ открыл окно: при мысли об этом деле ему захотелось глотнуть свежего воздуха. На столе лежали газеты. Он было собрался просмотреть их, но потом решил сперва покончить с повседневными делами, подписать отчеты и повестки на допросы. Сейчас он почти любил мелких воришек, маньяков, мошенников – любых преступников, с которыми ему приходилось иметь дело.

Он позвонил по телефону, зашел к инспекторам и отдал распоряжения, не имеющие ничего общего ни с Пуаном, ни с проклятым отчетом Калама.

Огюст Пуан, должно быть, уже встретился с премьером. Интересно, рассказал ли он обо всем жене, как посоветовал ему комиссар?

На улице было прохладнее, чем казалось, и Мегрэ закрыл окно. Он уселся в кресло и развернул наконец одну из газет.

Все они писали о катастрофе в Клерфоне, и все – независимо от направления – яростно требовали расследования.

Большинство газет взялись за Артюра Нику. Одна из статей была озаглавлена:

«МОНОПОЛИЯ НИКУ – СОВГРЕН»

В ней приводился перечень работ, порученных фирме с авеню Республики в течение последних лет правительством и некоторыми муниципалитетами. Рядом была колонка со стоимостями этих работ, некоторые обошлись в несколько миллиардов франков.

В заключение было написано следующее:

«Было бы небезынтересно составить список официальных лиц – министров, депутатов, сенаторов, муниципальных советников Парижа и других городов, – которые бывали гостями Артюра Нику в его роскошном поместье в Самуа.

Не исключено, что тщательное знакомство с чековой книжкой г-на Нику расскажет нам о многом».

Одна из газет – «Глоб», владельцем или по крайней мере руководителем которой являлся депутат Маскулен, напечатала на первой странице шапку в стиле знаменитого «Я обвиняю» Золя:

«ПРАВДА ЛИ, ЧТО…»

За этим следовал напечатанный более крупным, чем обычно, шрифтом и для усиления впечатления взятый в рамку ряд вопросов:

«Правда ли, что идея постройки санатория в Клерфоне родилась не в мозгу законодателей, озабоченных здоровьем детей, а в мозгу некоего торговца бетоном?»

«Правда ли, что лет пять назад тот же торговец бетоном во время роскошных приемов, которые он устраивал в своем поместье в Самуа, внушил эту идею некоторым высокопоставленным лицам?»

«Правда ли, что в этом доме гости находили не только изысканные вина и прекрасный стол, но и часто покидали кабинет хозяина с чеком в кармане?»

«Правда ли, что, когда проект начал принимать реальные формы, все, кто был знаком с местностью, выбранной для пресловутого санатория, поняли безумие и опасность этой затеи?»

«Правда ли, что парламентская комиссия, возглавлявшаяся братом нынешнего премьер-министра, вынуждена была обратиться к специалисту с безукоризненной репутацией?»

«Правда ли, что этот специалист, Жюльен Калам, профессор строительной механики и гражданской архитектуры, читавший лекции в Школе дорог и мостов, провел три недели на месте предполагаемого строительства…

…а по возвращении вручил соответствующим лицам отчет, катастрофический для тех, кто поддерживал проект…

…и что, несмотря на это, кредиты были отпущены и спустя несколько недель строительство в Клерфоне началось?»

«Правда ли, что до самой смерти, наступившей два года назад, Жюльен Калам, по мнению тех, кто с ним близко встречался, производил впечатление человека, у которого неспокойно на душе?»

«Правда ли, что в своем отчете он предсказал катастрофу в Клерфоне почти точно так, как она произошла на самом деле?»

«Правда ли, что отчет Калама, который, несомненно, существовал в нескольких экземплярах, исчез из архивов палаты, а также из архивов других заинтересованных министерств?»

«Правда ли, что по крайней мере человек тридцать со времени катастрофы живут в постоянном страхе, что копия этого документа все же найдется?»

«Правда ли, что, несмотря на принятые меры предосторожности, одна копия все-таки была найдена, причем совсем недавно…

…и что чудом сохраненная копия была вручена официальному лицу?»

Затем страницу перерезала новая шапка:

«МЫ ХОТИМ ЗНАТЬ»:

«Находится ли отчет Калама все еще в руках того, кому он был передан?»

«Не был ли он уничтожен, чтобы спасти банду скомпрометированных политиканов?»

«Если он не уничтожен, то где он находится в настоящий момент и почему еще не опубликован, чтобы общественное мнение могло потребовать справедливого наказания истинных виновников катастрофы, которая стоила жизни ста двадцати восьми молодым французам?»

Внизу страницы так же жирно, как два предыдущих заголовка, было напечатано:

«ГДЕ ОТЧЕТ КАЛАМА?»

Мегрэ поймал себя на том, что вытирает лоб. Нетрудно было представить себе реакцию Пуана на эту статью.

Тираж у «Глоб» небольшой. Он не был органом какой-нибудь крупной партии, а представлял незначительную политическую группу, во главе которой стоял Жозеф Маскулен.

Другие газеты тоже требовали начать расследование, чтобы выявить истину.

Мегрэ тоже хотел выявить истину, но только всю, целиком.

Однако у него создалось впечатление, что остальные добиваются вовсе не этого. Если, к примеру, доклад находится сейчас у Маскулена, почему вместо того, чтобы задавать вопросы, он не опубликует его таким же крупным шрифтом, как эта статья?

Это вызвало бы немедленный правительственный кризис, радикальную чистку на парламентских скамьях, а он сам приобрел бы в глазах общества славу защитника народных интересов и политической чистоты.

Для него, человека, который всегда работал за кулисами, это было единственной возможностью немедленно выдвинуться в первый ряд, а в будущем играть ведущие роли.

Если этот документ у него, почему он его не опубликует?

Теперь настала очередь Мегрэ – как и автору той статьи – задавать вопросы.

Если же отчета у него нет, то откуда ему известно, что он найден?

Откуда Маскулен знает, что Пикмаль вручил документ официальному лицу?

И каким образом он смог заподозрить, что Пуан не передал его выше?

Мегрэ не был и не хотел быть в курсе теневой стороны политики. Однако не надо было даже знать всей закулисной стряпни, чтобы заметить:

1. Именно газета «Молва», принадлежащая Эктору Табару и занимающаяся темными делишками, чтобы не сказать шантажом, уже трижды с момента катастрофы упоминала об отчете Калама.

2. Отчет был найден сразу после этой публикации и при довольно странных обстоятельствах.

3. Пикмаль, простой смотритель в Школе дорог и мостов, направился прямо в кабинет министра вместо того, чтобы отдать найденный документ своему непосредственному начальнику – директору Школы.

4. Жозеф Маскулен в курсе этого.

5. Он также, очевидно, знает о пропаже документа.

Интересно, какова роль Маскулена и Табара в этой игре? И играет ли они вместе или порознь?

Мегрэ снова открыл окно и долго стоял, глядя на набережную и покуривая трубку. Никогда еще ему не приходилось заниматься таким запутанным делом, имея в своем распоряжении так мало данных.

Если бы речь шла о грабеже или убийстве, он сразу почувствовал бы себя в родной стихии. Но здесь он столкнулся с людьми, которых знал понаслышке.

Ему было известно, например, что Маскулен завтракает каждый день за одним и тем же столом в ресторане «Камбала» на площади Победы, где к нему ежеминутно подходят поздороваться или сообщить шепотом какую-нибудь информацию.

О Маскулене говорили, что он в курсе личной жизни всех политических деятелей. Запросы в парламенте он делал редко, имя его обычно появлялось в газетах только накануне серьезного голосования. Тогда можно было прочесть:

«Депутат Маскулен предсказывает, что предложение будет принято тремястами сорока двумя голосами».

Знатоки дела верили этим предсказаниям, как откровению, так как Маскулен редко ошибался, да и то самое большее на два-три голоса.

Он не являлся членом никакой комиссии, не председательствовал ни в одном комитете, однако его боялись больше, чем лидера любой крупной партии.

Около полудня у Мегрэ появилось желание пойти позавтракать в «Камбалу», хотя бы для того, чтобы поближе взглянуть на человека, знакомого ему только по официальным церемониям.

Маскулен, холостяк, хотя ему уже перевалило за сорок. Никто не слыхал, чтобы у него была любовница. Не видели его ни в салонах, ни в театрах, ни в ночных кабаре.

Голова у Маскулена длинная, костистая; уже в полдень кажется, что он небрит. Одевается он плохо. Вернее, не обращает внимания на одежду; ходит всегда в неглаженом костюме, свидетельствующем, что чистоплотностью его хозяин не отличается.

Почему-то Мегрэ казалось после рассказа Пуана, что Пикмаль и Маскулен – люди одного типа.

К холостякам он питал недоверие: это люди, не имеющие никаких привязанностей.

В конце концов, он решил не ходить в «Камбалу», так как это могло выглядеть как объявление войны, и направился в пивную «Дофин». Там он встретил двух коллег, с которыми мог хотя бы часок поговорить о вещах, не имеющих отношения к отчету Калама.

Одна из дневных газет подхватила тему «Глоба», интересуясь, правда, более осторожно, завуалированно, что же в действительности происходит с отчетом Калама. Один из ее сотрудников пытался взять интервью у премьера, но не смог к нему прорваться.

Имя Пуана не упоминалось, так как строительством санатория непосредственно ведало министерство здравоохранения.

В три часа в кабинет Мегрэ постучали. Вошел Лапуэнт. Вид у него был озабоченный.

– Есть новости?

– Ничего определенного, патрон. Пока только одни предположения.

– Расскажи подробно.

– Я делал все, как вы советовали. Вы мне скажете, если я допустил где-нибудь ошибку. Сначала позвонил в Школу дорог и мостов. Сказал, что я кузен Пикмаля, Приехал в Париж, хотел бы его повидать, но не знаю его адреса.

– И тебе сообщили адрес?

– Тут же. Он живет в гостинице «Бэрри» на улице Жакоб[3]3
  Бэрри – историческая провинция ро Франции.


[Закрыть]. Скромная меблирашка комнат на тридцать; хозяйка сама убирает, а хозяин сидит за конторкой. Я пошел домой, взял чемодан, чтобы предстать перед хозяином под видом студента, как вы мне советовали. Мне повезло – одна комната была свободна, и я снял ее на неделю. Около половины одиннадцатого я спустился вниз и остановился у конторки поболтать с хозяином.

– Ты говорил с ним о Пикмале?

– Да, я сказал ему, что познакомился с Пикмалем на каникулах, и вспомнил, что он, кажется, здесь живет.

– Что он сказал тебе о нем?

– Что его нет дома. Каждое утро он в восемь – выходит и идет в маленький бар на углу, где пьет кофе с рогаликами. В половине девятого он должен быть уже на службе.

– Днем он домой приходит?

– Нет. Он всегда возвращается в половине восьмого вечера и поднимается к себе, уходит по вечерам не чаще одного-двух раз в неделю. Это, очевидно, самый праведный человек на свете: у него никто не бывает, он не встречается с женщинами, не курит, не пьет, проводит все вечера, а иногда и часть ночи за чтением.

Мегрэ чувствовал, что у Лапуэнта в запасе имеется еще кое-что, и терпеливо ждал.

– Может быть, я совершил ошибку, но мне казалось, что я поступаю правильно. Я узнал, что его комната на одном этаже с моей, спросил ее номер и подумал, что вам было бы интересно узнать, что там есть. Днем в гостинице пусто. Только на третьем этаже кто-то играл на саксофоне, очевидно, музыкант репетировал, да этажом ниже была уборщица. На всякий случай я попробовал открыть дверь моим ключом. Замки там простые, старые. Сразу мне не удалось, но в конце концов дверь открылась.

– Надеюсь, Пикмаля не было?

– Нет. Но если будут искать отпечатки моих пальцев, то они там повсюду – у меня не было перчаток.

Я пересмотрел все ящики, открыл стенной шкаф и чемодан – он не был заперт на ключ. У Пикмаля имеется на смену всего один темно-серый костюм и одна пара черных ботинок. В его расческе не хватает зубьев. Зубная щетка старая. Для бритья он пользуется не кремом, а мыльным порошком. Хозяин гостиницы не ошибся, сказав, что все вечера Пикмаль читает. Книги там навалены всюду. В основном по философии, политической экономии и истории. Большинство куплено у букинистов. На нескольких имеется печать публичной библиотеки. Я записал некоторых авторов: Энгельс, Спиноза, Кьеркегор, святой Августин, Карл Маркс, отец Сертиланж, Сен-Симон… Вам это что-нибудь говорит?

– Да. Продолжай.

– В одном из ящиков я нашел картонную коробку, в которой хранились членские билеты разных партий и обществ. Там были билеты, выданные и лет двадцать и года три назад. Самый старый-ассоциации «Огненные кресты». Есть еще один, датированный 1937 годом, – билет «Аксьон Франсез». Сразу после войны Пикмаль примкнул к коммунистической партии и состоял в одной из ее секций в течение трех лет.

Лапуэнт заглянул в свои записи.

– Он также принадлежал к Интернациональной лиге теософов, центр которой находится в Швейцарии. Вы слыхали об этой лиге?

– Да.

– Забыл вам сказать – среди книг есть две по системе йогов и учебник дзюдо.

В общем, Пикмаль испробовал все религии и все философские и социальные учения. Он, видно, из тех, кто участвует в демонстрациях экстремистских группировок.

– Это все?

– Что касается его комнаты – все. Спустившись вниз, я спросил у хозяина, получает ли Пикмаль письма. Он ответил, что в корреспонденции Пикмаля он не видел ничего, кроме проспектов и повесток, приглашающих на собрания. Я пошел в бистро на углу. К несчастью, был час аперитивов. Вокруг стойки толпился народ. Пришлось долго ждать и дважды заказать вина, прежде чем я смог поговорить с хозяином так, чтобы у него не создалось впечатления, будто я его допрашиваю. Я ему преподнес ту же байку: что приехал из провинции, что мне нужно срочно повидаться с Пикмалем.

– С профессором? – спросил он.

Очевидно, кое-где Пикмаль выдает себя за профессора.

– Если бы вы пришли в восемь… Сейчас он, должно быть, читает лекции… Я не знаю, где он завтракает…

– Сегодня утром он приходил?

– Он, как всегда, выбирал рогалики в корзинке – он обычно съедает их три штуки. Однако сегодня какой-то незнакомый мне человек, пришедший раньше, подошел к нему и завел разговор… Обычно месье Пикмаль неразговорчив. Голова у него, должно быть, занята важными делами, и ему некогда тратить время на пустую болтовню. Он вежлив, но холоден. Знаете, как обычно: «Здравствуйте! Сколько с меня? До свидания!..» Меня это не задевает. У меня есть еще клиенты, которые тоже работают головой, и я понимаю, что это такое… Но меня поразило, что месье Пикмаль вышел вместе с незнакомцем, и вместо того, чтобы, как обычно, повернуть налево, они пошли направо.

– Хозяин описал этого незнакомца? – спросил Мегрэ.

– Очень приблизительно. Ему лет сорок. По виду служащий или коммивояжер. Он вошел в бистро чуть раньше восьми, встал в конце стойки и заказал кофе с молоком. Ни бороды, ни усов. Полноватый.

Мегрэ тут же подумал, что это описание подходит к нескольким дюжинам инспекторов с улицы Соссэ.

– Больше ничего не узнал?

– Узнал. Позавтракав, я снова позвонил в Школу. Попросил к телефону Пикмаля. На этот раз не сказал, кто я, а у меня ничего не спросили. Только ответили, что его сегодня не видели.

– Он в отпуске?

– Нет, просто не явился. И что особенно удивительно – даже не позвонил, чтобы предупредить об этом. Такое с ним случилось впервые.

Я вернулся в гостиницу «Бэрри» и поднялся к себе. Затем постучал в дверь Пикмаля. Открыл ее. В комнате никого не было. После моего первого визита там ничего не изменилось.

Вы мне велели выяснить все детали. Я пошел в Школу, представился приятелем Пикмаля из провинции. Мне удалось узнать, где он обедает. На улице Святых Отцов в ста метрах от Школы, в ресторанчике, который содержит один нормандец. Я пошел туда.

Пикмаля там сегодня не было. Я видел его салфетку в кольце с номером и бутылку минеральной воды, поставленную для него на столе, за которым он обычно ест. Это все, патрон. Я совершил какие-нибудь ошибки? Вопрос был вызван тем, что Мегрэ нахмурился и на лице его появилась озабоченность.

Неужели это дело будет похоже на то, которое ему в свое время всучили и из-за которого он вынужден был уехать в Люсон?

В тот раз все также произошло из-за соперничества между улицей Соссэ и набережной Орфевр: обе полиции получили противоположные директивы, причиной чего была борьба между высокопоставленными лицами, и, волей-неволей, защищали противоположные интересы. В полночь премьер-министр узнал, что Пуан обратился за помощью к Мегрэ…

В восемь утра Пикмаль, нашедший отчет Калама, спокойно пил в маленьком баре кофе; к нему подошел какой-то неизвестный, и Пикмаль без всякого сопротивления, без возражений последовал за ним…

– Ты хорошо поработал, мой мальчик.

– Никаких орфографических ошибок?

– Не думаю.

– Что делать теперь?

– Сам не знаю. Пожалуй, тебе лучше остаться в отеле «Бэрри» на случай, если Пикмаль возвратится.

– И тогда позвонить вам?

– Да. Сюда или домой.

Один из двоих, прочитавших отчет Калама, исчез…

Остался Пуан, который тоже читал отчет, но он был министр, а посему его труднее незаметно убрать.

Подумав об этом, Мегрэ снова почувствовал во рту привкус вчерашней водки, и у него появилось желание выпить стакан пива в таком месте, где можно было побыть в окружении обыкновенных людей, которые занимаются маленькими делами.