Текст книги "Коринна, или Италия"

Автор книги: Жермена де Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Надеюсь, что смогу, – отвечала Коринна, – ведь я вас люблю.

– Во имя любви и милосердия, – воскликнул Освальд, – больше ничего не скрывайте от меня!

– Если вы этого хотите, – отозвалась Коринна, – я подчиняюсь и обещаю вам все открыть, но при одном условии: вы не потребуете от меня, чтобы я выполнила свое обещание прежде, чем кончатся наши церковные праздники. В момент, когда будет решаться моя судьба, мне, как никогда, нужна поддержка Неба!

– Хорошо! – согласился лорд Нельвиль. – Если твоя судьба зависит от меня, Коринна, то нечего сомневаться в моем решении.

– Вы так думаете? – спросила она. – У меня нет такой уверенности; но все же заклинаю вас, будьте снисходительны к моей слабости, к моей мольбе.

Освальд вздохнул, не ответив ни отказом, ни согласием на ее просьбу об отсрочке.

– А теперь едем, – сказала Коринна, – вернемся в город. В этом убежище так трудно хранить молчание перед вами, и, если то, что я вам расскажу, оттолкнет вас от меня, зачем же торопиться… Едем! Освальд, что бы ни случилось, вы вернетесь сюда; здесь будет покоиться мой прах.

Освальд, тронутый и смущенный, повиновался Коринне. На обратном пути они почти не разговаривали. Время от времени они смотрели друг на друга с любовью, и этим было все сказано; однако, когда они въехали в Рим, у обоих было грустно на душе.

Книга девятая
Народный праздник и музыка

Глава первая

Был последний день карнавала, самого шумного праздника в году, когда жители Рима, словно одержимые лихорадкою радости, с таким пылом предаются веселью, что больше нигде не встретишь подобного. Все в маскарадных костюмах; лишь кое-где у окон разместились зрители без масок, чтобы наблюдать ряженых; бурное оживление наступает в назначенный срок, и ни общественные, ни частные события не могут помешать развлечениям. Вот когда можно судить о богатстве воображения итальянского народа. Итальянский язык полон очарования даже в устах простолюдинов. Альфьери говаривал, что он посещал во Флоренции рынок, чтобы научиться чистой итальянской речи. Рим тоже может похвалиться таким преимуществом, и два эти города, пожалуй, единственные в мире, где народ говорит так хорошо, что решительно на всех перекрестках его речь может порадовать самый утонченный слух.

Особого рода остроумие, каким блещут сочинители арлекинад и опер-буфф, зачастую свойственно и людям необразованным. В дни карнавала, когда допускаются и карикатура, и шарж, между масками разыгрываются комические сценки.

Природная живость итальянцев порой не вяжется с той забавной важностью, с тем непривычным для них полным достоинства видом, какой придают им причудливые костюмы. Иной раз эти костюмы говорят об удивительном знании мифологии, так что можно подумать, будто древние предания до сих пор еще не забыты жителями Рима. Чаще всего в шутках, полных своеобразного и сочного юмора, высмеиваются различные сословия. Итальянский народ кажется в тысячу раз более замечательным в своих играх, чем в своей истории. Итальянский язык с такой легкостью передает все оттенки веселости, что достаточно слегка повысить или понизить голос, изменить окончание слова, чтобы усилить или ослабить, облагородить или совершенно переиначить его смысл. Особенно привлекательна итальянская речь в устах детей. Невинность этого возраста составляет весьма пикантный контраст с естественной для итальянского языка лукавой интонацией. В сущности, об этом языке можно сказать, что он сам по себе настолько красноречив и выразителен, что не требует пояснений и почти всегда кажется умнее того, кто на нем говорит.

Праздничный карнавал не отличается ни роскошью, ни тонким вкусом; всеобщее ликование напоминает о вакханалиях, но это только игра в вакханалии, ибо римляне в общем-то очень воздержанны и даже довольно серьезны, за исключением последних дней карнавала. Все время в характере итальянцев внезапно обнаруживаются новые черты, что и создало им репутацию людей себе на уме. Несомненно, народ, долго находившийся под чужеземным игом, приобрел привычку к притворству; однако не всегда следует приписывать скрытности быстрые переходы от одного образа действий к другому. Причиной этому нередко бывает пламенное воображение. Народы рассудительные и здравомыслящие логически выражают свою мысль, у них одно вытекает из другого; но все, связанное с воображением, неожиданно. Человек с развитым воображением перескакивает в своем мышлении через посредствующие звенья: безделица может его встревожить, а то, что, казалось бы, должно больше всего взволновать его, оставляет его равнодушным. Короче говоря, непонятно, что в нем происходит, и невозможно предвидеть, что произведет на него то или иное впечатление.

Трудно понять, например, какое удовольствие испытывают римские вельможи, часами, а то и целыми днями разъезжая в коляске из конца в конец по улице Корсо в дни карнавала или же в другое время года. Ничто не может заставить их изменить этой привычке. Среди масок можно также встретить людей, которые прогуливаются в самых забавных костюмах, но притом смертельно скучают; эти печальные арлекины и молчаливые полишинели за весь вечер не произносят ни слова, однако они довольны собой, потому что добросовестно выполнили все, что нужно, чтобы повеселиться на карнавале.

В Риме встречаются такого рода маски, которых больше нигде не увидишь. Это слепки с лиц античных статуй, издали производящие впечатление совершенной красоты: женщины порой много теряют, снимая их с себя. И все же это мертвое подражание жизни, эти мелькающие тут и там восковые лица, при всей их красоте, внушают какой-то страх. В последние дни карнавала римская знать особенно щеголяет роскошью своих колясок; однако наибольшую прелесть этому празднику придает толпа с ее веселой суматохой, смутно напоминающей древние сатурналии {168}168
  Сатурналии– народные праздники в Древнем Риме, справлявшиеся в честь бога земледелия Сатурна и часто носившие характер оргий.


[Закрыть], – здесь перемешиваются все классы римского общества; самые важные должностные лица неутомимо, точно выполняя свою обязанность, разъезжают в своих экипажах среди масок; все окна разукрашены; весь город высыпает на улицу; это поистине народный праздник. Однако народ больше всего радуется не зрелищам, не окружающему его великолепию, не вкусным яствам, какими его угощают. Он не предается излишествам ни в вине, ни в пище; его тешит лишь свобода и непринужденность в обращении с аристократами, а тех, в свою очередь, забавляет близость к простолюдинам. Привычка к более утонченным удовольствиям, так же как и изысканное воспитание, воздвигают обычно барьеры между классами. Но в Италии не существует резких граней между различными слоями общества: страна отличается скорее природной талантливостью и богатым воображением всего народа, чем умственной культурою высших классов. Во время карнавала совершенно стираются различия в рангах, образовании, образе жизни; толпа, крики, шутки, конфетти, которыми в изобилии сыплют все без исключения проезжающие мимо коляски, – и вот уже все смертные смешались вместе, словно вся нация закружилась в этой пестрой неразберихе и не существует более никакого социального порядка.

Коринна и лорд Нельвиль в глубокой задумчивости, ничего кругом не замечая, очутились в Риме в самый разгар веселья. Сначала они были ошеломлены, ибо ничто так не поражает человека, погруженного в свои мысли, как зрелище бурных развлечений. Они остановились на Народной площади и поднялись на расположенную амфитеатром трибуну подле обелиска, откуда можно было хорошо видеть скачки. В ту минуту, когда они выходили из коляски, их заметил граф д’Эрфейль; он отвел Освальда в сторону, с тем чтобы сказать ему несколько слов.

– Нехорошо, – заявил он, – что вы так открыто показываетесь с Коринной, вернувшись вместе с ней из загородной поездки. Вы скомпрометируете ее, а что же будет дальше?

– Я не думаю, что компрометирую Коринну, – ответил лорд Нельвиль, – выражая ей свое расположение; но если это даже и так, я буду очень счастлив, посвятив ей всю свою жизнь…

– О, если речь идет о таком счастье, – прервал его граф д’Эрфейль, – то я не верю в него. Счастливым можно быть, лишь когда поступаешь сообразно с общественными приличиями. Что бы там ни говорили, наше счастье во многом зависит от мнения общества, и никогда не следует делать того, что оно порицает.

– Стало быть, надо всегда жить по его велениям, – возразил Освальд, – и никогда не руководствоваться ни своими мыслями, ни чувствами! Если бы это было так, если бы нам было нужно постоянно подражать друг другу, то для чего тогда каждому даны и ум, и душа? Провидение могло бы обойтись без этой роскоши.

– Прекрасно сказано! – заметил граф д’Эрфейль. – Очень глубокая философская мысль! Однако подобные принципы могут привести к гибельным последствиям: любовь проходит, но общественное осуждение остается. Я кажусь вам легкомысленным, но никогда не сделаю того, что может навлечь на меня неодобрение света. Можно позволить себе небольшие вольности, милые шалости, которые говорят о независимости взглядов, лишь бы это не отражалось на поступках, ибо если дело становится серьезным…

– Серьезным! – воскликнул лорд Нельвиль. – Но ведь любовь и счастье и есть самое серьезное в жизни.

– Нет, нет! – прервал его граф д’Эрфейль. – Я не об этом говорю! Существуют общепринятые правила приличия, ими не стоит пренебрегать, чтобы не прослыть чудаком, человеком… Ну, одним словом, вы понимаете меня – человеком не таким, как все.

Лорд Нельвиль улыбнулся и без малейшей досады и неудовольствия стал подшучивать над легковесною строгостью нравов графа д’Эрфейля; впервые Освальд почувствовал, что в вопросе, который причинял ему столько беспокойства, граф не имел никакого влияния на него. Коринна, наблюдавшая издали за ними, догадывалась, о чем шла речь, но улыбка Освальда вернула спокойствие ее душе; разговор с графом д’Эрфейлем, вместо того чтобы смутить Освальда и его подругу, привел их обоих в хорошее настроение, соответствовавшее окружавшей их праздничной обстановке.

Начались приготовления к скачкам. Лорд Нельвиль ожидал увидеть нечто подобное конским состязаниям в Англии, но с удивлением услышал, что маленькие берберийские лошадки побегут одни, без всадников. Это зрелище привлекает особенное внимание римлян. К началу скачек толпа размещается по обеим сторонам улицы. Площадь, где только что теснился народ, в одно мгновение пустеет. Все стремятся занять места на помосте у обелиска, и бесчисленное множество черных глаз обращается к барьеру, откуда должны выпустить лошадей.

Нарядно одетые конюхи наконец приводят лошадей: они без седла и узды, лишь попоны сверкают у них на спине. Каждый конюх страстно жаждет победы своей лошади. Стоя за барьером, лошади отчаянно порываются перепрыгнуть через него. Все время их сдерживают, но они взвиваются на дыбы, ржут, стучат копытами, словно им не терпится увенчаться славой, которой они добьются сами, не управляемые рукой человека. Нетерпение лошадей, возгласы конюхов в ту минуту, когда падает барьер, – все это создает впечатление театрального эффекта. Но вот лошади поскакали, и конюхи вне себя от волнения кричат: «Дорогу! Дорогу!» Голосом и жестами они подгоняют лошадей, пока те не исчезнут из виду. Подобно людям, лошади тоже оспаривают друг у друга успех. Искры сыплются из-под копыт на мостовой, гривы широко развеваются, и желание выиграть приз так велико, что иные, добежав до цели, падают бездыханными, не выдержав бешеной скачки. Нельзя не подивиться, глядя на этих невзнузданных лошадей, воодушевленных чисто человеческими страстями; это пугает, ибо можно подумать, что в образе животного скрывается мыслящее существо. Когда лошади проносятся мимо, толпа ломает ряды и с шумом устремляется вслед за ними. Скачки кончаются у Венецианского дворца, и стоит послушать восклицания конюхов, чьи лошади победили в состязаниях. Получивший первый приз бросается перед своей лошадью на колени, благодарит ее и поручает заступничеству святого Антония, покровителя животных; он охвачен искренним восторгом, над которым потешаются зрители.

Скачки обычно кончаются под вечер. Тогда начинается другая забава, хотя и менее красочная, но также весьма шумная. Загораются окна. Даже стражники покидают свои посты, чтобы принять участие в общем веселье. Каждый берет в руки маленький факел, называемый moccolo, и старается потушить факел соседа, повторяя слово «ammazzare» (убить) с увлечением, наводящим ужас. (Che la bella principessa sia ammazzata! Che il signore abbate sia ammazzato!) «Прекрасная княгиня да будет убита! Господин аббат да будет убит!» – кричат со всех сторон. В этот час запрещено катанье в экипажах и верховая езда, и толпа безбоязненно заполняет все улицы; наконец не остается других развлечений, кроме оглушительной сумятицы. Между тем близится ночь; шум постепенно стихает, воцаряется мертвая тишина, и от всего вечера остается лишь воспоминание, как о смутном сне, который, волшебно преобразив жизнь, заставил народ на мгновение забыть свой труд, ученых – занятия, аристократов – праздность.

Глава вторая

С той поры, как Освальда постигло несчастье, он еще ни разу не решался слушать музыку. Его страшили дивные созвучия, которые так приятны, когда мы находимся в меланхолическом настроении, но причиняют истинную боль, когда душу терзает настоящее горе. Музыка будит воспоминания, которые мы стараемся заглушить. Если пела Коринна, Освальд прислушивался к словам, произносимым ею, вглядывался в выражение ее лица – он был занят единственно ею; но когда по вечерам на улицах, как это часто бывает в Италии, несколько голосов запевали хором чудную арию какого-нибудь великого композитора, он сперва останавливался, чтобы их послушать, но потом уходил, охваченный сильным, хоть и смутным, волнением, вновь переживая душевные муки. Между тем в Риме, в зале для спектаклей, собирались дать блестящий концерт с участием лучших певцов; Коринна пригласила лорда Нельвиля ее сопровождать, и он согласился, надеясь, что присутствие любимой женщины смягчит горестные минуты, какие ему, быть может, предстоит перенести.

Едва Коринна вошла в ложу, как ее сразу узнали: воспоминание о ее недавнем триумфе на Капитолии еще больше оживило тот интерес, какой она обычно к себе вызывала, и при виде ее весь зал зааплодировал. Со всех сторон кричали: «Да здравствует Коринна!» – и музыканты, воодушевленные общим восторгом, заиграли победный марш, ибо торжество, по какому бы поводу оно ни происходило, всегда напоминает людям о войне и сражениях. Коринна была глубоко тронута этими знаками всеобщего восхищения и симпатии. Музыка, рукоплескания, крики «браво» и то волнующее впечатление, которое производит толпа, охваченная единым порывом, наполнили ее душу умилением, которое она попыталась скрыть; но на глазах ее блеснули слезы, а сердце забилось так сильно, что платье вздымалось у нее на груди. Освальд почувствовал укол ревности и, приблизившись к ней, сказал вполголоса:

– Не следует, сударыня, лишать вас подобных успехов; они заставляют трепетать ваше сердце не менее, чем любовь.

С этими словами, не дожидаясь ответа, он отошел в самый дальний угол ложи. Коринна была жестоко уязвлена его замечанием; в один миг он отнял у нее удовольствие, омрачив ей всю радость, которую она испытывала оттого, что Освальд был свидетелем ее триумфа.

Концерт начался. Кто не слыхал итальянского пения, тот не имеет понятия о музыке. Голоса в Италии обладают мягкостью и нежностью, подобными аромату цветов и ясному небу. Сама природа точно предназначила эти голоса для итальянского климата: они будто отражаются друг в друге и говорят о том, что весь мир – творение единой мысли, которая открывается в мириадах различных форм. Испокон веков итальянцы страстно любят музыку. Данте в «Чистилище» встречает одного из лучших певцов своего времени {169}169
  Данте в «Чистилище» встречает одного из лучших певцов своего времени… – (II, 76–117).


[Закрыть]: поэт просит его спеть одну из его дивных арий, и восхищенные тени, забыв обо всем, внимают пению, пока страж не призывает их к порядку. Христиане, как и язычники, распространили власть музыки и на загробную жизнь. Музыка более всех искусств непосредственно влияет на душу. Другие искусства вызывают те или иные мысли; но музыка обращается к самым глубинным истокам бытия и может перевернуть весь наш внутренний мир. То, что мы называем Божьей благодатью, мгновенно преобразующей сердце, можно, выражаясь земным языком, отнести к могучей силе мелодии; среди прочих предчувствий потусторонней жизни те, что рождаются музыкой, менее всего заслуживают пренебрежения.

Даже веселье, которое так умеет возбуждать музыка буффонного типа, не напоминает вульгарного веселья, ничего не говорящего воображению. В самой радости, какую дарит эта музыка, есть нечто поэтическое, располагающее к приятным мечтаниям, чего никогда не могут доставить шутки, выраженные словом. Наслаждение, доставляемое музыкой, столь непродолжительно, сознание, что оно скоро кончится, так неотступно, что к веселости, вызываемой ею, невольно примешивается грустное чувство; однако музыка дает отраду, даже когда она выражает страдание. Когда мы внимаем ей, сердце бьется учащеннее; удовольствие, которое рождается равномерностью звуков, напоминая о быстротечности жизни, вызывает желание полней ею насладиться. Нас уже не томит душевная пустота, нас не гнетет царящая вокруг тишина, мы испытываем полноту жизни, кровь быстрее струится в жилах, мы чувствуем прилив новых кипучих сил, нам не страшны препятствия на нашем пути.

Музыка словно умножает наши духовные силы; слушая ее, мы чувствуем себя способными на благородный поступок. Под ее звуки люди идут с энтузиазмом на смерть; к счастью, музыка не в состоянии выразить ни единого низкого чувства, ничего лживого и фальшивого. Даже горе, выраженное языком музыки, лишено боли, щемящей тоски, раздражения. Музыка ласково снимает бремя с души у того, кто умеет глубоко и серьезно чувствовать, то бремя, которое словно слилось с существом человека, – столь оно привычно ему, и, когда мы слышим чистые пленительные звуки, нам кажется, что мы вот-вот постигнем загадку Божества и проникнем в тайны бытия. Никакое слово не может выразить это душевное состояние, ибо слова медленно следуют за первоначальными впечатлениями, подобно переводчикам, которые тщатся воспроизвести в прозе творения поэтов. О действии музыки может отчасти дать понятие только взгляд любимого, взгляд, который так долго покоится на нас, постепенно проникая в наше сердце, что под конец приходится потупить взор, ибо мы не в силах вынести подобного счастья: так луч иной жизни испепелил бы смертное существо, если бы оно дерзнуло поглядеть на него в упор.

Изумительное слияние двух голосов в дуэте великого композитора производит столь сладостное впечатление, что оно не может долго длиться без муки: это чрезмерное блаженство для человека, и душа его трепещет в унисон этим звукам, подобно хрупкому инструменту, готовому разбиться при полной гармонии. Пока продолжалась первая часть концерта, Освальд упорно держался вдали от Коринны; но когда зазвучал дуэт, исполняемый почти вполголоса под аккомпанемент духовых инструментов, еще более чистых, чем голоса певцов, Коринна закрыла лицо платком, всецело отдавшись своему волнению: она плакала, не ощущая страдания, любила, не испытывая опасений. Образ Освальда, несомненно, присутствовал в ее сердце; но благородный восторг, охвативший ее, озарил этот образ; сбивчивые мысли толпой ворвались в ее душу, и надобно было сдержать их натиск, чтобы они прояснились. Говорят, что некий пророк в один миг успел побывать в семи небесных сферах; тот, кто способен постигнуть, сколько может вместить в себе одна минута, наверное, слушал прекрасную музыку подле любимого существа. Освальд ощутил на себе ее власть, и постепенно его недовольство рассеялось. Умиление Коринны объясняло все, оправдывало все; он потихоньку приблизился к ней, и в самый чарующий момент этой небесной музыки она почувствовала у себя за спиной его дыхание. Это было уже слишком; самая патетическая трагедия не могла бы так потрясти Коринну, как это интимное ощущение близости с тем, с кем она вместе переживала глубокое волнение, которое каждую минуту, с каждым новым звуком все больше овладевало ими. Слова, которые поют, ничего не значат в подобных случаях; едва лишь слышатся какие-то упоминания о любви и смерти; но сама неясность музыки лучше всего отвечает движениям души, и каждый узнает в этой мелодии, как в ясном и тихом ночном светиле, то, что ему дороже всего на свете.

– Выйдем отсюда, – сказала Коринна лорду Нельвилю, – мне кажется, что я сейчас упаду в обморок!

– Что с вами? – с беспокойством спросил Освальд. – Вы побледнели, идемте на воздух, идемте вместе со мной!

И они вышли вдвоем. Освальд повел Коринну, и, опираясь на его руку, она чувствовала, как к ней возвращаются силы. Они вышли на балкон.

– Дорогой Освальд, – с живым волнением сказала своему другу Коринна, – я вас покину на неделю.

– Что вы говорите? – прервал он ее.

– Каждый год, – продолжала она, – перед Страстной неделей я провожу некоторое время в монастыре, чтобы подготовиться к празднику Пасхи.

Освальд не воспротивился этому намерению; он знал, что в эти дни большинство римских дам соблюдают самые строгие церковные обряды, хотя и не слишком серьезно помышляют о религии в другое время года; но тут он вспомнил, что Коринна исповедует другую религию и они не смогут молиться вместе.

– О, почему мы с вами не одной веры? – вскричал он. – Почему у нас не одна родина?

И он умолк, произнеся эти слова.

– Разве наши души и наши мысли не имеют одну родину? – спросила Коринна.

– Это правда, – ответил Освальд, – и все же меня так тяготит все, что разделяет нас.

И при мысли о предстоящей недельной разлуке с Коринной у него так больно сжалось сердце, что, когда к ней присоединились ее друзья, он за весь вечер не вымолвил ни одного слова.