Текст книги "Сломанный капкан (СИ)"
Автор книги: Женя Озерная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
4
4 мая 2013 года, дневник Миры
Не понимаю. Раньше я никогда не видела сны со звуками. А теперь везде, так же, как и огонь в прошлом сне, была музыка. Вечная музыка вне времени и пространства – орган, наполнявший меня до краёв.
Мы стояли на пороге странного здания, похожего на католический храм, и молча смотрели на то, как хлопья снега опускаются на землю. Он был совсем рядом. Я еле-еле касалась его локтя своим локтем и даже вздохнуть не могла. Казалось, он это почувствует, скажет что-то, посмотрит на меня, и я всё-таки увижу его лицо. А вроде бы так хотелось?.. Но было боязно, только уже совсем не так, как раньше.
Боязно было убить момент, прорвать это оцепенение. И одновременно хотелось бежать и кричать – от того, как много во мне всего, сколько во мне этой музыки. Не убегать хотелось, а двигаться, жить, звучать. Но тело – руки, ноги, горло – не откликалось. Тело продолжало стоять на пороге и глазами, которые раньше показывали мне мир, осоловело смотреть на снежные мушки.
Я так и не нашла в себе смелости ни двинуться, ни вздохнуть, и он посмотрел на меня первым. На моём плече от его взгляда остался след – и это было так невыносимо, что я не смогла не посмотреть прямо туда, где должно было быть его лицо. И увидела там пустоту. Не черноту, а именно пустоту. Ничто.
Эта пустота начала затягивать меня внутрь, и всё тут же кончилось. Но кончилось только в этот раз – я точно знаю, что мы ещё увидимся.
Теперь это уже не вопрос, потому что отступать я не собираюсь.
5
В зачётке Полев расписался без колебаний, но Мира втайне боялась, что он поставил ей всего лишь оценку «сойдёт».
Расслабиться так и не вышло. После того, что случилось с Ташей, Мира не переставала прокручивать в голове, как то же могло бы случиться с ней самой. Вот она вдруг запинается посреди выступления и замолкает. Полев отрывает взгляд от ведомости, все смотрят на неё одну и ждут: что же она сделает дальше? В густой тишине звякает чей-то смешок – и она беспомощно мотает головой, хватает рюкзак и вываливается из аудитории в коридор, где ещё тише. За спиной уже гудит аудитория, а Мира сжимается и вспоминает, что забыла там кардиган и зонт. Возвращаться не вариант – надо потом написать Юльке, чтобы захватила их с собой, хоть и совестно, что та будет мотаться с её вещами.
До остановки идти приходится в футболке, а потому становится зябко. Дорога мелькает кусками, думать и вспоминать совершенно не хочется – хочется быть забытой, исчезнуть, сгинуть. Но город, подхватывающий её сразу после того, как она оставляет за спиной тяжёлую дверь гумфака, возвращает в реальность, будя досадными каплями дождя. А потом шепчет, утешает: «Пусть, пусть, пусть».
Капля попадает в глаз – и Мира вздрагивает, чтобы вернуться окончательно.
Ведь Полев расписался в зачётке без колебаний и, глядя одобрительно, вручил ей со словами:
– Больше упражнений, Мирослава Геннадьевна, и вы у нас раскроетесь. А сейчас – подбородок чу-уть выше, чем вы привыкли.
Пока она шагала к своей парте, её обнимала взглядом Юлька.
– Ну, сильно я тряслась? – спросила Мира, усаживаясь.
– Да незаметно почти. Забей.
Она почти всё сделала правильно. Быть может, немного недотянула, но это совсем не удивительно. Забыть это гораздо проще, да и исчезать не надо. Но город всё же и вправду шептал дождём по асфальту: «Пусть, пусть, пусть». Примирял её с тем, что когда-либо происходило наяву или только в её воображении. А небо грохотало, откликаясь ему: «Да, да, да!».
Лишь за десяток метров до остановки Мира вспомнила о том, что зонт в аудитории всё-таки не оставляла и потому мокнет зря. Раскрывать его уже не было смысла – она мигом заскочила под козырёк. Там стояли озябшие, как воробушки, люди. Двое влюблённых, держась за руки, обсуждали какой-то фильм – видно, только что вышли из кинотеатра неподалёку; пожилая дама диктовала то ли сыну, то ли внуку список покупок в продуктовом; а блёклый мужчина болезненного вида жаловался другу: «Да ведь май уже, сколько можно-то?».
Каждый из этих людей в сиянии городских огней казался Мире чуточку родным. Но пора было покинуть их всех и вернуться домой – в Сориново.
* * *
В Соринове когда-то жила её бабушка – до тех пор, пока не уехала в деревню с концами. Мире с мамой пришлось перебраться к ней в тот день, когда отец решил точно: эта семья ему больше не нужна. Они запихнули в рюкзаки и старые матерчатые сумки самое необходимое, потому что их попросили уйти сегодня, и побрели на остановку.
Жизнь менялась неумолимо; дома у них теперь не было. На улицах города распласталось удушливое лето, и казалось, что поездка в автобусе довершит его дело. Но как только они нашли себе место, уселись наконец, заняв сумками половину задней площадки пазика, и тот тронулся, Мира зацепилась взглядом за родную остановку и увидела, как грянувший нежданно порыв ветра разметал тополиные ветви. А потом впереди открыли окно, и хотя бы дышать стало легче.
Мира прислонилась к стеклу запотевшей головой, билась ей, когда автобус подпрыгивал на кочках, и больше ни на что не надеялась. А ведь с тех пор ей нужно было преодолевать этот путь каждый день, туда и обратно, вместо того чтобы просто перейти через дорогу и попасть в школу. Тут школа была плохая – так сказала мама. Уж лучше было выделить десять рублей на проезд.
Проспект в тот горький час – и потом ещё сотни раз – обманул Миру своей гладкостью и чистотой. Стоило чуть спуститься во дворы, и те бросили ей в лицо пыль, которую с земли поднял ветер. Не зря, стало быть, это место когда-то назвали Сориновым.
Ещё школьницей Мира вычитала в учебнике по краеведению, что в допетровские времена здесь была деревня, которая так же и называлась. Прогресс пришёл сюда только к концу девятнадцатого века, когда от Соринова построили железную дорогу в город. С годами город разрастался и подползал всё ближе – до тех пор, пока грань между ним и деревней не стёрлась. Тогда местные жители стали считать себя городскими, хотя и теперь иногда казалось, что они даже в веке двадцать первом жили по своим, особенным законам.
* * *
Солнце отдавало Соринову последние за весь день лучи света, а те, будто не в силах разлиться по всему двору, падали прямиком в лужи. К лужам за эту весну Мира уже привыкла. Вот и теперь она перепрыгивала через них, подходя к дому, и чувствовала себя шахматистом. Чтобы обойти последнюю, ей пришлось отступить в траву – и вот же, угодила в грязь.
Сосед бросил свою машину посреди дороги, будто так и надо, и вот тот самый бело-серый кот уселся на капот и хозяйским взглядом обозревал двор. Кошки здесь вообще устроились вольготно, местные любили их подкармливать. Даже теперь, хотя дождь только-только кончился, кто-то уже успел разложить недалеко от подъезда объедки для них.
Окно в кухню было открыто, а шторы отодвинуты – похоже, мама вернулась с работы пораньше. Интересно, это трещит сковородка или запоздалые капли дождя барабанят по карнизу?
Последние глотки грозового воздуха, пара ступенек, код двести сорок восемь, щелчок, тяжесть – и последняя на сегодня чужая дверь, теперь уже железная, хлопнула за спиной. Да уж, это точно сковородка – мама жарит рыбу. И все соседи знают, что у Осокиных на ужин минтай в кляре. С картошкой он будет, конечно, а с чем же ещё. Мира поднялась до двери, опасаясь споткнуться о ступеньки, – в подъезде снова украли лампочку, а свет из окна на втором этаже досюда уже не доходил. И ручка дверная опять решила отойти… А защёлка никогда и не работала нормально.
Да уж, это точно минтай. Дышать мгновенно стало нечем, а лоб взмок. Мира бросила рюкзак с зонтом на коврик у двери и стала, запутываясь, снимать кардиган.
На ногу, обутую в грязный кроссовок, вдруг наступила кошачья лапа – а потом сразу две лапы оперлись на колено, и сквозь треск сковородки, с которым уже пришлось смириться, пробилось наглое «мр-р?».
– Пират! – Мира отодвинула кота. – Подожди.
Тот недовольно сверкнул глазами в полумраке и сел вылизывать свой толстый бок.
Наступая сама себе на ноги, Мира разулась и поплелась в ванную, а там заткнула затычку и врубила горячую воду. Это было единственное, чего оставалось ждать от этого дня. На пол упала футболка, за ней джинсы с носками, а потом и бельё. Вода показалась промокшим и потому подмёрзшим ногам почти кипятком, но привыкнуть было делом двух минут.
– А поздороваться ты не хочешь? – проворчала мама из-за двери.
Отвечать не хотелось, но Мира села в ванной.
– Мирослава…
Дверь дёрнули снаружи, и шпингалет, как обычно, сорвался. Пират еле втиснул свои бока в щель, муркнул и подбежал к ванне. Дверь снова захлопнулась.
– Просила же не закрываться, а ты… Сама потом убирать за ним будешь, – бросила мама и, судя по всему, ушла в кухню.
Пират свернулся на груде одежды, поднял лапу и стал вылизываться. Опять шерсть. Вставать, шлёпать по коврику, хватать этого наглеца мокрыми руками, чтобы убрать его с одежды, – и к рукам прилипнет та же шерсть. А ведь даже если одежду и повесишь, она снова упадёт с крючка, и кот снова на неё взгромоздится. Только ещё и мокрый.
Мира выдохнула и легла в воду. Кожу по всему телу жгло, зато внутри мало-помалу становилось легче. После этого дня, в котором она сплошь сама себе не верила, ей не нужно было ничего особенного – только тепло и тишина.
Но закрыть глаза не получалось. Ещё в детстве, бывало, ей казалось, что когда она закрывает глаза в ванной, в углу прямо у двери из ниоткуда появляется кто-то большой, чёрный и молчаливый – и смотрит. Смотрит так, что спина и шея становятся чугунными, и надо бы повернуться, дав ему понять, что ты не боишься, и уткнуться взглядом в пустоту. Сейчас глаза были открыты, а ему, этому чёрному и молчаливому, было хоть бы хны – он и теперь стоял и смотрел. Может, и во снах это он и был? Если так, дал бы уж отдохнуть вечером.
А если не так – то кто же был во снах и как скоро он обнаружит себя наяву? Стоя на остановке ещё полтора часа назад, Мира всматривалась в силуэты, ловила голоса и жесты тех, кого ей удавалось разглядеть в полумраке. Теперь он всегда мог быть рядом, пожалуй, даже в шаге от неё – оставалось только увидеть его и различить в толпе.
Наверное, она бы узнала его, на мгновение уловив в груди ту лёгкую пустоту нереальности. Ещё через мгновение эта пустота бы оборвалась, и Мире бы врезались в глаза черты его настоящего лица. Она попыталась бы узнать, припомнить в нём то, что раньше так хотела, но не могла увидеть во сне.
«Так вот ты какой», – сказала бы она себе мысленно и попыталась бы не выдать, что очень его ждала и потому чуточку боится. Сделать вид, что она знает, как нужно себя вести, что говорить и предлагать. К тому же он наверняка говорил и предлагал бы что-нибудь своё – можно было бы откликаться и строить жизнь с ним рядом, лишь иногда вздрагивая, как в то самое первое мгновение.
Стоило только оглянуться теперь и понять, что в углу, как всегда, никого нет. Тяжесть ушла с плеч, и стало вдруг заметно, что вода уже не так горяча, как хотелось бы. Мира вытащила пробку из ванны и напоследок снова легла. Впереди были расспросы, упрёки и этот вонючий минтай.
* * *
Теперь дышать в кухне было уже возможно. Мира наложила себе рыбы с картошкой и еле приткнулась в кухонном уголке – мама завалила своими вещами почти всё его сиденье, а стулья опять куда-то запропастились. Сразу же прибежал Пират, которого будто никогда и не кормили, и уселся рядом – видимо, чтобы проверить, не перепадёт ли чего ещё и здесь. Мама шлёпнула влажной тряпкой об стол и стала его протирать – можно подумать, раньше было никак.
– Сдала?
Мира кивнула, ковыряя рыбу вилкой.
– Другого я от тебя и не ждала. – Мама промывала тряпку в раковине.
– А то.
– Я всё смотрю, на тебе в последнее время лица нет.
Сердце пропустило удар.
– Это учёба на тебя так влияет, или… – уцепилась мама.
– Учёба, – отрезала Мира.
– И вчера в три часа свет опять горел. Тоже учёба?
Осталось лишь закивать и набить рот картошкой, чтобы был повод промолчать. Мама тут же отступила и начала разбирать что-то в кухонном ящике. Сама-то она чего не спит в три часа и почему за её светом следит? Говорила же: вот будет тебе восемнадцать, тогда и начнёшь сама всё решать. Ну так вот же – мне уже восемнадцать, и теперь это уже моё дело, сплю я по ночам или нет.
Вот только хорошо было бы на самом деле выбирать, что будет сегодня ночью. Проспишь ли ты сладким сном до утра или вывалишься в полусознание вся липкая, с пересохшим горлом и в полной уверенности, что кто-то стоящий в дверном проёме взглядом припечатывает тебя к кровати. Или и вовсе придёшь в себя на кухне, толком проснувшись лишь от того, что цифры электронных часов алыми полосками врезаются в глаза: ноль три ноль ноль.
А самое главное, никак не узнать, даст тебе передышку вот эта, сегодняшняя ночь – или снова толкнёт тебя в непонятное и чужое, то бьющее под дых, то сковывающее по рукам и ногам. Ты уж как-нибудь выползешь к утру, обессилевшая, и потом весь день будешь вздрагивать, как бы не оступиться – улетишь ведь обратно.
Как Мира вилкой разламывала минтай на кусочки, так и каждая из этих ночей крошила её.
– На, дождался. – Она кинула рыбу в миску Пирата, а тот с благодарностью протёрся боком о её ногу и принялся есть.
Мама цыкнула, глядя, как остатки картошки летят в мусорное ведро:
– И аппетита у тебя что-то не заметно.
Мира бросила в щербатую красную кружку пакетик химозного чая якобы с лесными ягодами и плеснула туда полуостывшей воды из чайника. Лицом посветила – можно и к себе.
* * *
Когда Мира уже почти закрыла дверь, в комнату просочился Пират. Последовавший за этим щелчок замка был убедителен: наконец-то её больше никто не тронет.
Никто не спросит, зачем высокими стопками лежат на столе конспекты, папки, скетчбуки. Зачем рядом на полу брошены – пора бы уже завести корзину для них – черновики.
Почему не заправлена постель и как можно пускать на неё кота. И когда, в конце концов, когда ты польёшь цветы.
Выпив полкружки чая, Мира достала из рюкзака потрёпанный ежедневник и открыла его в месте, где лежала закладка. Запись о зачёте по риторике можно было с чистой совестью жирно зачеркнуть, чтобы потом перевернуть страницу.
И чтобы увидеть там напоминалку:
«7.05, 9:45, 37 ауд. Предзачётное по выставочной деят-ти».
Боже, пусть это будет просто теория. Пожалуйста.
И пусть наконец выйдет отдохнуть сегодня ночью, а завтра обязательно получить ответы на свои вопросы – уже наяву.
«Кто ты?» – написала она следующим пунктом и обвела эти слова волнистой рамочкой. Вот и говори теперь.
Завтра её ждал ответственный день, а сегодня был день тяжёлый, и ничего уже не хотелось Мире, кроме как лечь в постель. Открыв напоследок форточку и впустив в комнату сырой воздух, она улеглась и укуталась одеялом. Пират, устроившийся на подушке, свернулся вокруг её головы, и это было последнее, о чём она в тот день помнила.
6
Ну наконец-то он свалил. Артём собрал рукой занавеску на входе в дом и захлопнул дверь, а потом сбросил сумку и стал закрываться на замок. В спину ему упёрлась взглядом бабушка. Она сидела тут, на веранде, и смотрела телевизор, а на плите у неё уже что-то выкипало.
– Куревом откуда несёт, а? – Бабушка принюхалась и с упрёком уставилась на него.
Его и самого выворачивало от запаха сигарет, но заставить Лёху не курить хотя бы при нём было нереально.
– Да этот, баб, – отмахнулся он, заходя в ванную. – Я ж не дурак. У тебя плита.
Намыливая руки у раковины, Артём уставился в зеркало – видок, конечно, потрёпанный. Когда он вышел из ванной, бабушка уже ставила на стол тарелку. В этот раз были макароны с тефтелями – сейчас самое то.
– Ну что? – Бабушка налила в кружку компот.
– Поставили, – довольно ответил Артём и подвинул кружку к себе.
– И много тебе ещё?
– Два, и тогда к сессии допустят.
Ему всегда было приятно возвращаться домой – и расслабляться. Не держать удар, а просто быть. Отдыхать, копить энергию и решимость, чтобы потом в новый день с новыми силами бросаться в жизнь.
– Я в логово твоё зашла сегодня. – Бабушка упёрла руки в боки.
Сложный у неё всё-таки был характер – иногда приходилось осаживать, если чересчур лезла в его дела. Хотя ладно уж, характер – это у них было семейное.
Артём с ухмылкой посмотрел на бабушку, и она продолжила:
– Ну сделай уборку уже, в конце концов. Самому приятно разве?
– Да, да, во всём права, – ответил он, чуть не давясь едой. Даже эти претензии не мешали её любить.
Доедал он молча – и бабушка тоже молчала, просто сидя на стуле напротив и глядя на то, как он ест. Интересно, вот что у неё было в голове в эти моменты? Выглядело так, будто он, садясь за стол после трудного дня и поедая то, что она приготовила, становился в её жизни сам по себе важнее, чем что угодно ещё. Настолько, что она на какое-то время забывала даже про телевизор с его сериалами.
Только когда Артём стал мыть тарелку, бабушка бросила:
– Сегодня помяни так.
И эти слова по нему ударили. Прошло уже девять лет с маминой смерти, и сегодня он уже не раз думал об этом. Но мысль о том, что это всё-таки не враньё, каждый раз гремела как гром среди ясного неба и заставляла его не верить. Но верить было надо – как иначе тогда жить в этой реальности.
– А двенадцатого тогда съездим, – добавила бабушка. – И посидим как следует. На Красну горку-то.
Боль осела где-то пониже горла. Боль, и теперь ничего больше. А бабушка казалась спокойной, как будто всё так и надо было. Надела очки, села в кресло напротив телика и взяла вязание. Вот это уже было на весь вечер, и Артём с болью остались вдвоём.
* * *
Голоса из телевизора притихли, и старческий запах тоже угас. Спорить сложно – убраться надо. Но сейчас было совсем не до того. Завтра.
Артём взял с полки розовый фотоальбом с глупыми блестящими сердечками и открыл его. С первой же фотографии на него смотрела она – совсем молодая. С ним на руках. Дурацкий свитер, какие давно уже не носят, рыжевато-русые волосы, чуть вздёрнутые брови. Она смотрела и даже предположить не могла, что оставалось восемь лет до того, как Нагины все втроём – бабушка, мама и он сам – узнают то, что узнали. И девять лет до того, как…
Она умерла, когда ему было десять. Забрала с собой все ответы на вопросы, которые он мог бы ей задать, но так и не успел. Теперь ему оставался только её точный, по-настоящему нагинский взгляд. Почти так же на него смотрит бабушка – и так смотрит на мир он сам.
Никакие гены отца в нём этого не перебили. А ведь отец и в буквальном смысле бил её своими руками, швырял ей в лицо слова о том, что Артём этот непонятно чьё отродье.
Он мог бы пойти за ним, по его пути, и её возненавидеть. «Карьеристка нашлась, – говорил отец, морщась. – Ходит она там, хвостом крутит». Говорил, а потом кричал, а потом бил её. А когда она начинала собирать вещи, снова говорил, только уже в другом тоне и другими словами. И она, хлопая мокрыми ресницами, раскладывала вещи из сумок по местам. А он кричал ещё и ещё…
Сил не хватило ненавидеть его за этот крик – только презирать. И когда пришло время, Артём снова стал Нагиным на бумаге, хотя на деле был им всегда. Когда-нибудь, можно надеяться, такой взгляд, как у него, бабушки и мамы, будет у кого-нибудь ещё – и он сам устроит его или её жизнь по-другому. Там, где можно будет выбирать, он сделает то, что нужно. А пока он не выбирал – ни альбома с глупыми блёстками, ни того, что мама умрёт от рака, ни такого отца.
Артём стал переворачивать страницы альбома. Чем дальше, тем больше было того, что помнил он сам. В один момент, после поездки в Анапу, всё обрывалось, и дальше шли белые листы. Год её угасания и фото с похорон сохранила у себя только бабушка, а он не мог это держать у себя.
Вернувшись к первой фотографии, Артём погладил пальцами страницу, тихо закрыл альбом и поставил его обратно на полку.
«Спи спокойно, мам».
Ему тоже оставалось лишь заснуть. Только он проснётся завтра и станет делать свои дела, поедет в универ, будет сидеть над лабами, есть в столовке и мотаться по корпусам.
А она больше не проснётся. Она не знает, что с ним происходило последние девять лет, и никогда не узнает. Вот бы сегодня – хотя бы только сегодня – она посидела с ним за ужином, и он рассказал бы ей о том, как прошёл день. Но она не может этого сделать, а он – это исправить. Никогда не мог.
Время выбросило его туда, где она была такой, какой застыла в его памяти, – и он застыл вместе с ней. Вытерпеть это было невозможно, но без этого не получалось.
* * *
Как-то одна из ночей с пятницы на субботу выдернула его из сна, а потом тут же накрыла чёрным мешком – маленький ты, рано ещё не спать, жди до утра. Из зала доносилось сопение бабушки – и часы не молчали: тик, тик, тик. Вот-вот он не выдержит, вернётся, утонет во сне…
– Ха-хах, – донеслось из приоткрытого окна. – Да тише ты, дурак!
Это мама! Её голос и её немножко взвизгивающий смех. Артём до боли распахнул глаза, вскочил с кровати и на ощупь подошёл к окну. Ничего не видно было, только мама как бы захлёбывалась, и тараторила что-то, и снова смеялась, отвечая тому, кто перебивал её басом. Никогда он не видел и не слышал её такой. Никогда она не была такой с ним.
Дома она всё молчала. Просто ли сидела у телевизора или зажигала сигарету – лицо у неё было такое, как если бы то, что она делает, было последним. Молчала всё и бабушка – говорила разве только, что говорить с мамой нет смысла. Бабушка знала, как надо жить, а мама…
Точно ли она этого не знала – или просто скрывала, что знает?
«Ночь, пожалуйста, сними свой мешок – я ничего не вижу. Я хочу видеть маму. С кем она?»
Ответили ему только холодное стекло, темнота и тишина.
А бабушка и наутро ничего не ответила. Только поставила перед ним тазик оладий и маленькое блюдце мёда, когда он нехотя сел за стол, и сказала:
– Чтоб три штуки.
И ушла во двор по своим делам.
Того, кто ночью говорил басом, уже не было, а мама спала. Она всегда возвращалась с работы поздно, особенно в пятницу. В субботу отсыпалась подольше, чуть отдыхала дома и к вечеру бежала на подработку. Артём просил взять его с собой туда, на склад, а она в ответ только улыбалась и трепала его по голове.
Уроки он делал ещё с вечера – так заставляла его бабушка, – и следом его ждали два дня попыток найти себе занятие. Можно было распотрошить бабушкин книжный шкаф и не найти там ничего интересного, одни романы в мягких обложках и рецепты. Выйти со двора и залезть в рощу напротив, чтобы набрать себе каких-нибудь палок или найти хороший куст под шалаш. А можно было посмотреть втихушку, чем заняты соседи.
По выходным улица Дальняя просыпалась небыстро. Раньше всех вставали Кузьмины – они жили по соседству справа. Тётя Валя стучала кастрюлями на кухне или копалась на участке за хлипким заборчиком. Дядя Серёжа открывал двери гаража и, разбросав инструменты, стоял над открытым капотом «Оки». Временами только крякал от бессилия.
Чинить ему приходилось одной рукой – другой рукав старой рубашки был завязан. Артём не знал, как спросить у него, почему так случилось, а бабушка и тут долго не хотела отвечать. Пока однажды не сказала, что спрашивать у дяди Серёжи об этом неприлично и он пришёл так с войны. Это было, когда мама ещё только закончила школу.
Артём тихо подходил сзади и наблюдал за тем, как сосед копается в машине. Любопытно было посмотреть, что же там такого. Наконец дядя Серёжа оборачивался и чуть пугался, заметив Артёма, а потом вновь задумывался.
– Да вроде нигде ничего не прогорело, видишь… – говорил он лающим голосом. – Да прокладка лопнула. Вот и вся проблема, цуцик.
Потом выходила со двора тётя Валя и спрашивала:
– Баб Оля дома?
Артём кивал, и они вместе шли к ним домой.
– Ваш опять там помогает, – улыбалась тётя Валя, на минутку разуваясь у входа. – Ольга, ты мне вот что скажи, у тебя крахмал есть? Некогда уж до магазина…
Артём же сразу забывал и о Кузьминых, и о бабушке, ведь к тому времени уже просыпалась мама. Хоть на пару часов можно было к ней прилипнуть. И пусть она в основном молчала – с ней рядом хорошо было просто застыть.
* * *
Когда он проснулся уже по-настоящему, всё было почти так же. Летел тот же май, бабушка гремела тарелками с кухни, а из окна глядел тот же пустырь напротив. Одну только маму жизнь вырвала с мясом из его объятий – и теперь она никогда уже не постарела бы.
«Спи спокойно, мам, буду у тебя в воскресенье. Проживу только сначала эту неделю.
Сегодня вторник, и половина зачётов уже сдана, поэтому рано можно уже не вставать. С Лёхой только соберёмся над лабой посидеть. Последнее, что нужно сделать по учёбе перед майскими праздниками.
А первым делом, как и всегда, зарядка».
Зарядка выпадала из памяти сразу, как только заканчивалась, – настолько она стала привычной.
Потом – так уж и быть – шла уборка. Бабушка ведь от своего не отступит. Вещи, висевшие на компьютерном кресле, Артём сложил в неловкие стопки и загрузил на полки шкафа так, чтобы сверху всё выглядело ровно. Бумажки со стола сгрёб в кучу, чтобы потом рассмотреть, что нужно, а что уже нет. Конспекты поставил на полку рядом с тем самым альбомом – и тут дёрнулось что-то в груди. Успокоился, взял со стола две кружки из-под чая и отнёс их на кухню сполоснуть.
– Доброе, ба.
– Ну наконец-то! – Бабушка, дожаривая сырники, поставила чайник.
– Щас приду, – сказал Артём, уходя в ванную, чтобы намочить тряпку для пыли.
В комнате он прошёлся ей по столу и краям полок, и… решил, что этого хватит. Ну, можно и пропылесосить, но только потом.
А так – убрался? Убрался. Теперь можно было идти пить чай.
Часы с ажурной позолоченной стрелкой, висевшие на веранде, показывали одиннадцать. Между завтраком и сборами в универ ничего уместить уже не получилось бы, так что ел Артём спокойно. Бабушка снова сидела напротив, смотрела на него и слушала, как он рассказывает ей об учёбе. Ничего, правда, не понимала, но всё равно им гордилась.
Хотя сейчас было бы чем. Он выбрал факультет прикладной математики, потому что оттуда выпускали хороших программистов, которые, ясное дело, жили потом неплохо. Так говорили на дне открытых дверей – и даже успешных выпускников приглашали.
Но то, что слово «математика» поставили в название факультета не случайно, Артём понял лишь по ходу дела – и заскучал. Её было так много, а из языков на первом курсе им дали только Паскаль и Бейсик, то есть совсем мёртвые. Это было уж совсем никуда, так что приходилось самому как-то вертеться, и он выбрал язык Си как хорошую базу.
Но сегодня вместо того, чтобы лишних пару часов посидеть над Си, нужно было доделать лабу по матанализу, а для этого он хотел собраться с Лёхой – тот лучше понимал во всех этих абстракциях.
Загрузив в бабушку кучу непонятных слов, Артём поблагодарил её за завтрак, сполоснул посуду и на пару минут заскочил в ванную. Когда он вышел, минутная стрелка клонилась к шестёрке. Это значило, что пора идти: дорога с Дальней в центр занимала даже без пробок часа полтора, а они с Лёхой договорились встретиться перед четвёртой парой.
Дорога ничуть не изменилась за десять лет, какой уж тут асфальт. Соседи давно уже ушли на работу, а вот Кузьмин на месте, только уже не в «Оке», а так, непонятно чего.
– Доброе утро, Тёма. Баб Оля ещё не вышла?
– Здрасьте, – бросил Артём и постарался ускориться, чтобы не заводить беседу.
На остановке столпилась уже большая очередь на маршрутку. Та, пыхая газами, подъехала почти сразу после того, как он встал в хвост. Полтора часа тычков в бока, невыносимых запахов и поедания чужих волос – и мы в центре.
* * *
«Эта, как её там. Ну которая вчера, с Белкиной. Маша? Ира?..
Мира.
Как будто спросил кто-то: чего тебе надо – чисто для души? А её имя ответило. И добавило потом: это я тебе обещаю».
Но в тот день было не так. Она отошла чуть в сторону от фонтана и стояла, обхватив себя руками. Губы скривились, а взгляд пролетал куда-то сквозь тех, кто шёл в её сторону по дорожке из глубины сквера.
За её спиной взорвался смех, и Артём остановился. Это была Белкина с её свитой.
– Так вы ж вроде дружите?
Губы Миры скривились ещё сильнее, а ресницы захлопали. Внутри у Артёма больно шевельнулось что-то знакомое, и он как будто потрогал пальцами невидимое стекло между ней и собой.
– Сядь.
Она так и продолжала стоять, только слёзы уже лились из бледно-серых глаз.
– Сядь, я тебе говорю. – Он взял её за предплечье и подтащил к лавочке. – У тебя есть мои десять минут.
