Текст книги "Курсанты. Путь к звёздам"

Автор книги: Женя Маркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

На пороге клуба в курилке стоял Марк и пускал в небо аккуратные колечки дыма. Его грустный взгляд отрешенно уставился в ночное небо на нежные никотиновые облачка, которые медленно улетали к маленьким и бледным питерским вечерним звездам.

Таранов встал рядом и проследил за взглядом друга. «Это не южное небо…», – подумал он, и вспомнил, как поздно вечером провожал Наташу и целовался с ней под звездами у Черного моря. Высокие тонкие эвкалипты рядом с пирамидальными тополями, стрекот цикад, лунная дорожка в море и аромат цветущих акаций. Они специально выискивали забавные небесные созвездия, названия которых не знали, присваивали им свои имена, и самозабвенно целовались…

– Ты почему один? Без «ласточки?!» – вопросы Марка вернули из воспоминаний южного лета.

– Приколист! Откуда ей здесь взяться?!

– Не знаю. Но в зале я ее видел. В сером платье, кажется.

Последние слова Таранов слышал уже наверху, взбегая по клубным ступенькам. Он влетел в пестрый шумный танцевальный зал и остановился в недоумении. Где искать «ласточку» в этом пестром море пар и, подпирающих колонны курсантов, офицеров, девушек, было совсем не понятно. Семен решил передвигаться по часовой стрелке вдоль стены, и высматривать серое платье владелицы с раскосыми по-восточному глазами. В сознании всплыла картинка, которую он нарисовал весной в блокноте, и шаг за шагом пространство зала уменьшалось в поиске той единственной, что сегодня должна быть здесь, если верить Марку.

Таранов обходил группу за группой, всматривался в лица, искал ее стройную фигуру, но не находил ничего достойного внимания. Он пожалел, что сам настаивал на установке зеркального шара с прожектором; теперь милый всем полумрак стал ему не другом, а врагом. Приходилось чуть ли не вплотную присматриваться к танцующим парам и выискивать любимое лицо.

Сколько серых платьев он увидел! Каких только девушек не заметил в этот вечер! Уже дважды он обошел по периметру зал, пропустил две быстрые мелодии, а «ласточки» нигде не было. Пучик объявил последний медленный танец, и заиграла нежная, чувственная музыка. Кавалеры приглашали дам, пары начинали двигаться от стен к центру зала, и тут за широкой спиной долговязого Слона мелькнула девушка в сером просторном платье. Что-то было знакомое в том, как она спешила в свой уголок, а партнер несколько «тормозил» сзади.

Слон отводил двух девушек в противоположный от музыкального ансамбля угол. Взгляды Таранова и «ласточки» нечаянно встретились, и они узнали друг друга. Та же милая улыбка, те же искорки в глазах – память не стерла первую встречу.

Дольше разлука – радостней встреча. Таранов резким маневром обошел медлительного Слона, прищелкнул по-гусарски каблуками, немного склонил голову, протянул девушке левую руку, и первым пригласил владелицу восточный глаз. Ничего не ответив в шуме зала, она легко вручила ему легкую ладошку, и в мгновение оказалась в объятиях Таранова. Опешивший немного Слон смотрел ей в след, и почесывал затылок. По его лицу заиграла смущенная улыбка, когда он узнал в нечаянном сопернике Таранова. Он никому не простил бы эту выходку, кроме Семена.

Танец с «ласточкой» был полной противоположностью медленных телодвижений с черненькой подругой Милы. Таранов кружил в медленном вальсе, и неспешно вел девушку к центру зала. Именно там музыка и свет создавали то ощущение в танце, о котором мечталось в ночных дежурствах и карауле, в эротических казарменных грезах, что посещали его все эти месяцы поисков. Он не замечал друзей, танцующих рядом, едва слышал мелодию, и чувствовал невесомую руку, что лежала в его ладони и чуть вздрагивала от волнения. Аккуратные ноготки в розовом лаке выглядели игрушечными, когда он косил глаза влево. Вторая нежно-мраморная ручка лежала на его погоне, а там маленькие пальчики бегали по металлической курсантской букве «К», как по клавише рояля, поддерживая ритм танца.

С первым же вздохом Семен услышал нежный аромат ее тела, чуть влажного после быстрого танца с Толей. Судорожно дернулся, стараясь не прижимать девушку слишком близко к себе, что бы случайно не выдать то страстное волнение плоти, которое завладело им с первой секунды прикосновения. Они танцевали молча, только иногда он ловил на себе томный взгляд из-под ее длинных, немного загнутых вверх ресниц. Парнерша так держалась в его руках, что музыка ушла на второй, третий план, а слияние двух тел в мелодичном спокойном танце стало естественным и необыкновенно чувственным. Казалось, осуществляется давняя юношеская мечта: Семен рядом с любимой девушкой и вокруг нет абсолютно никого. Он прикрыл глаза, и голова тихонько закружилась от тепла, нежности, аромата волос с чудесными духами….

– Таранов, к командиру батареи! – голос дежурного по клубу был строг и требователен. Он стоял рядом и тихонько похлопывал курсанта по плечу. Даже незнакомый офицер понимал, что рядом происходит особенное, не совсем обычное, и не спешил выполнять приказ. Музыка уже закончилась, но пара не хотела расставаться ни на минуту. Они стояли напротив и смотрели друг на друга, как в тот первый раз при случайной встрече. – Срочно вызывают в канцелярию батареи.

К ним подошел Слон и Марк, которые все видели и слышали. Друзья взяли из рук Семена «ласточку», а старший лейтенант с красной повязкой повел Таранова на выход. В полумраке зала влюбленный курсант только успел взмахнуть ей рукой и выкрикнуть: «Я вернусь!»

Толпа расстающихся курсантов и их подруг постепенно разъединила две группы. Большинство шли на КПП, проводить приглашенных девушек, остальные – в казармы и домой. Таранов бегом направился к командиру батареи, желая быстро вернуться и узнать имя «ласточки», её адрес или телефон. Он бежал по территории училища, и клял в эти минуты все на свете: командира, уставы, дежурного, что не вовремя пришел по его душу.

Но встретиться с «ласточкой» сегодня еще раз ему было не суждено….

Глава XVI. Чудак на букву «Т»

– Товарищ майор, курсант Таранов по вашему приказанию прибыл! – доложил Семен комбату. Два офицера равного звания, в парадных кителях, увешенных юбилейными знаками и медалями за выслугу лет, сидели перед ним. «Кто вызвал, тому и доложил», – подумал загнанный бегом влюбленный, и, тяжело дыша, встал напротив своего прямого начальника.

Вызов Таранова в канцелярию батареи был связан с неординарным событием в жизни каждого выпускника политического училища. На втором курсе появились первые кандидаты в члены КПСС, а, скорее всего, секретарь парткома, который в этот день был ответственным по дивизиону, хотел ускорить это движение. Вместе с комбатом они ждали Таранова в канцелярии, играя в длинные нарды. Эта восточная игра развлекала офицеров батареи лучше, чем шахматы, пока в домино играли подчиненные.

Ситуация вполне понятна: праздничный день, учебных занятий нет, большинство курсантов убыли в увольнение. Остальные стоят в нарядах или отдыхают в клубе. Тихо, спокойно, только вдалеке звучит прощальная музыка и задорный смех танцующих, которые провожают друг друга, дышат свежим воздухом или перекуривают.

О важности вступления в партию курсанты знали по выступлениям командиров и политработников, по тому, что перспектива большинства – должность «заместителя командира по политической части», – и замполит обязан пройти этот путь. Выйти из стен училища без партийного билета мог только рьяный нарушитель воинской дисциплины, двоечник или сознательно отказавшийся от политической карьеры выпускник. Последних практически не было, а остальных – единицы.

Назначение командиром звездочки в раннем детстве, опыт работы в школьном комитете комсомола и пионерской дружине готовили Таранову традиционный путь: октябренок, пионер, комсомолец, кандидат в члены КПСС, коммунист. Трудно назвать работой организацию и проведение разных по масштабу собраний, ленинских зачетов, политинформаций, приема и исключений из своих рядов. Но в этой череде мероприятий многие люди чувствовали свою исключительную нужность и значимость. «Незаменимых людей у нас нет!» – эту присказку часто повторяли в училище, а потом и в войсках. Но в армии, как везде по стране, встречались те, кто способен продать себя на рубль дороже только потому, что он держатель печати или маленькой власти, возглавляет партком или партгруппу, умеет красиво вести собрания и четко рапортовать.

Таранов не спешил в ряды партии. Он совершенно искренне считал, что на первом курсе ему рано туда по возрасту и условиям приема. На втором курсе утверждал, что совершенно недостоин высокого звания «коммунист», и только на третьем стал задумываться, так как создал свою оригинальную теорию, которой часто делился с друзьями. По ней получалось, что хорошие люди должны объединиться против плохих. В сказки про богатырей, одиночек или личностей, которые делают историю, он не очень-то верил. Гораздо ближе ему была группа порядочных единомышленников, назвать которую можно как угодно: «Братство», «Союз», «Компартия», «Друзья народа», «Молодая гвардия» или как-то иначе.

Он представлял себя рядом с Рыжим, Дымом, Слоном, Пучиком, некоторыми другими ребятами в такой группе, и понимал – вместе они могут горы своротить. Скорее всего, убежденно говорил он Марку, так будет и в подразделениях, куда все отправятся по распределению. Там тоже разные люди. Их надо объединять, а иногда и возглавлять для решения общих целей. Будущее оправдало эту юношескую теорию и показало, что на дальних радиолокационных и зенитно-ракетных точках, он как раз и находил совестливых, активных, интересных людей. И именно у них были партийные билеты в руках.

Вопрос, вступать или не вступать в партию, у него не стоял на повестке дня, важно было определиться – «когда?» А это часто решали непосредственные командиры.

Поэтому речь комбата, отложившего в сторону кости с нардами, его совсем не удивила.

Курсант Таранов, вы зарекомендовали себя в батарее с положительной стороны. Секретарь комсомольской организации, редактор боевого листка, активный член редколлегии стенной газеты и художественной самодеятельности…

Говорить комбат любил и умел. Он без бумаги произносил служебную или партийную характеристику на курсанта так, как стихотворение читает мальчик-дошкольник на табурете: громко, уверенно, с выражением. Тонкие черты его лица с удлиненным на конце носиком, активность в движении, ужимки и маленький рост чем-то напоминали мышонка из мультфильма про Микки Мауса. Может быть, поэтому подчиненных его батареи называли «мышами» или мышиная возня тому была причиной, Таранов не знал. «Помидорами» называли курсантов батареи этажом выше, которой командовал краснощекий капитан Пузенко. Круглый, плотный, как налитой солнцем, розовый и сочный помидор, он излучал своим внешним видом хороший оптимизм и отличное здоровье. Получалось, что все три батареи дивизиона получили прозвища с помощью своих комбатов: «мыши», «помидоры» и «кирпичи».

Семен хорошо изучил манеру своего комбата выступать долго, с примерами, размахивая руками, и стоял напротив вольно и молча, переминаясь с ноги на ногу. «Грустное зрелище, печальное. Кошмар, – цитировал он про себя монолог ослика Ио из нового мультфильма, – но совершенно очевидно, что вырваться из канцелярии мне невозможно не только через минуту, но и через полчаса. Пока комбат похвалит, распылится, войдет в раж, потом начнет перечислять мои дисциплинарные поступки, – он увидел на столе личное дело со своей фамилией, – можно забыть о проводах «ласточки». Хоть бы Марк или Слон узнали ее имя, адрес…».

Печальные предположения сбылись. Речь комбата подхватил секретарь парткома и показал свое шепелявое красноречие в полном объеме. Таранов стоял перед ними и думал: «Что они от меня хотят? На разнос не очень похоже, настроение у обоих славное. Будут предлагать вступать в ряды КПСС? Может быть. Но очень много пафоса. Скорее всего, хотят предложить себя в качестве рекомендующих в партию, или очередную инициативу готовят».

Офицерам училища было необходимо набирать различные баллы: по собственной боевой и политической подготовке, по месту подразделения в масштабе училища, по общественной работе и множеству других показателей. «У них есть план по выдаче рекомендаций? Неужели и мне предстоит делать тоже самое в войсках? Неужели я вот так же буду занимать время солдата и офицера демагогией или мозговтиранием? Что-то здесь не так. Скорее бы пришло время стажировки, и я смог сам разобраться, что к чему. А этим не верю! Ни одному, ни другому. Хорошо, что к третьему курсу немного научился молчать, и слушать с умным лицом тех, от кого знаю, что ожидать…».

Таранов скосил глаза на доску с нардами и незаметно улыбнулся воспоминаниям. В прошлом году его позвал в ленинскую комнату Малешкин. Кто-то из ребят рассказал командиру взвода, о мастерской игре подчиненного из южного города, где эту старую восточную игру знают все от мала до велика. Не известно, почему Малешкин считал себя в ней асом, может, ему остальные подчиненные поддавались, а может, играл со слабыми соперниками или потому, что служил когда-то солдатом в Азербайджане. Но Таранов первую партию выиграл относительно быстро. Сражались они после ужина, когда свободное время курсантов летело за играми или спортом, подшивкой подворотничков или просмотром телевизора. До программы «Время» – обязательного коллективного мероприятия в 21.00 оставалось с полчаса. Подтянулись робкие зрители матча «начальник – подчиненный». Стали болеть в большей степени за своего товарища. Еще партия – поражение Малешкина. Лейтенант начинает невнятно шутить – нервничать. Как только взводный рассказывал анекдоты с бородой, подчиненные уже знали: будет лютовать! Таранов выигрывает у лейтенанта и третью партию.

Смотрит вокруг, а ему Марк крутит палец у виска: «Проигрывай! Не дури!»

Но соперники вошли в раж. Один хочет выиграть во чтобы то ни стало, чтобы не упасть в глазах подчиненных. Другой тараном доказывает свой упрямый и дерзкий характер: никаких поблажек тем, кто их не заслуживает.

Странно, но к взводному он относился плохо. Многие спокойно воспринимали действия Малешкина, были те, кто симпатизировал молодому офицеру, чья симпатичная жена вызывала приятные теплые чувства. Супругов несколько раз видели в клубе, на территории военного городка, гуляющих под ручку. Эта спокойная пара не раздражала соседей и сослуживцев, а радовала своим нежным общением.

Малешкина Семен невзлюбил после первого занятия по физической подготовке. Тогда новоиспеченный лейтенант решил продемонстрировать подчиненным свои знания и умения на перекладине. Подошел красивым строевым шагом к снаряду, встал в стойку с отставленными в стороны руками, присел, показывая наскок и … вдруг произносит:

– Курсант Таранов, покажите товарищам, как делают подъем переворотом!

Спортивному парню легко дались десяток упражнений, и он встал в строй. А соскок и доклад «Курсант такой-то упражнение выполнил!» продемонстрировал удивленному взводу сам Малешкин!

Это показательное, формальное выполнение упражнения на примере подхода и отхода к снаряду – с одной стороны, и неумение офицера выполнять элементарный подъем переворотом – с другой, Таранова тогда сильно удивили. «Как это так, – рассуждал молодой курсант, – офицер должен показывать пример во всем, а наш взводный только шаркает ножкой!»

Потом, с годами, он неоднократно видел, что номенклатурные работники и чиновники успешно говорят и показывают, «что надо делать», учат, «как надо делать», а сами ни на что не способны. А скромные подчиненные умеют и работают! Первые красиво командуют и отлично рапортуют, а вторые – остаются в тени этой «славы».

«В длинных нардах не надо физически напрягаться, как в гимнастике, – думал Таранов. – Видишь же, Малешкин, я играю в нарды лучше, или камень у тебя сегодня не идет. Сдайся, и все дела!».

Но лейтенант думал совсем не так, иначе как можно было объяснить, что со следующего дна на Таранова полетели внеочередные наряды, как кости по нардам – только успевай говорить «Есть!» и докладывать командиру отделения об очередном взыскании.

Командирская дурь, как и подвиги, встречается примерно одинаково в кино и книгах. А в повседневной жизни она преобладает. Вот и речь секретаря парткома, пока Таранов «абстрагировался», по словам Генки, прервал дикий крик дневального: «Батарея, смирно! Дежурный, на выход!» Комбат сидит в канцелярии напротив, значит, в батарее появился офицер значительно старше по должности. Иначе, кому еще можно подать такую команду?!

– Таранов, свободен! Завтра договорим…, – комбат быстро застегнул на кителе пуговицы, и показал на дверь, к которой стремительно подходил комдив – командир четвертого дивизиона, или Пуп, как звали его все курсанты. Добрый, душевный, человек, он представлял собой крупного, несколько рыхлого, с пивным животом полковника в каракулевой папахе и нечленораздельной речью «пуп-уп-пуп». За время службы на него навесили все анекдоты и байки про недалеких, мягко говоря, старших командиров. Однако, многие «афонаризмы» родились при его непосредственном участии, и поэтому принимались, как должное.

Вот типичные фразы, которые, пародируя автора, повторяли подчиненные Пупа:

– «Эй вы, трое! Оба ко мне!»

– «Иду я по плацу, а там одиночки толпами шастают!»

– «Женитьба – дело серьезное! Женитьба только через меня!»

– «Копать канаву от меня до следующего столба!»

– «Товарищ курсант!

– Так точно!

– В увольнение хочешь?

– Так точно!

– Наверное, красивая? С серьезными намерениями?

– Так точно!

– Жениться собрались?

– Ага!

– Значит, не судьба!»

Таранов мгновенно покинул канцелярию, отдал честь в коридоре Пупу, и выскочил из расположения казармы в сторону клуба. За окнами канцелярии громко звучало знакомое и невнятное «пуп-уп-пуп». Свои разборы подчиненным офицерам устраивал командир дивизиона не только в будни, но и в праздники. «У военного нет выходных! Есть ненормированный рабочий день!» – повторяли за комдивом комбаты, а им вторили командиры взводов.

– И так везде, от взвода до … – Таранов посмотрел вверх, а когда опустил глаза, перед ним стояли его друзья.

– Улетела твоя «ласточка», служивый! – Генка широко улыбался, и ерошил свои непослушные рыжие волосы. – Привет тебе передавала.

– Адрес взяли? Как ее зовут? Телефон есть? – застрочил вопросами, как из автомата, Семен.

– Не понял, – протянул недоверчиво Слон. – Я с ней быстрые танцевал. Там не поговоришь. Музыка орет. А ты в медляке с «ласточкой» тащился. Что? Не познакомился даже?

Курсанты отделения смотрели удивленно на товарища, который потерял дар речи. Он год искал девушку, ждал с ней встречи, а она так бестолково закончилась. На глазах Таранова навернулись слезы от обиды на себя, друзей, систему, не реализованную сегодня возможность. Марк крутил пальцем у виска, понимая, что друг растаял в медленном танце, и потерял все свое красноречие при общении с незнакомой девушкой:

– Да, Таран… Ты… Чудак ты, на букву «Т»!

Часть III. Веселые ребята

Глава XVII. На плацу

На Ленинградское осеннее небо совершенной рукой создателя выплеснулась вся необозримая палитра серого цвета. Не как в обычном седом дыму от костра, где разноцветные клубы сменяют друг друга по мере удаления от огня. Темные и светлые тучи перемещались по неведомым законам, наезжали одна на другую, то улетали в разные стороны, то рвали друг друга на части, или медленно таяли. Тогда сквозь грязно-молочную пелену открывался бледный высокий лазурный небосвод с нежно-голубыми оттенками.

В этом просвете с перистыми облаками меж всего серого месива, прямо над головой Таранова летела одинокая утка. Она упорно преодолевала свою дистанцию равномерными взмахами крыльев. Где-то, далеко впереди виднелись хвосты ее сородичей, стремящихся на юг, к теплу. Нестройная утиная песня с протяжным, улетающим крякающим «А-а-а» влекла за собой в небо. Догонит она своих или усталость лишит бедную птицу права быть вместе со стаей? Встретит она небесного хищника или судьба благоволит её природе? А, может, охотник подстрелит дичь и накормит мясом свою семью? Сколько вопросов на одну утиную жизнь, и ни одного точного ответа? Почему? Почему в жизни человека вопросов больше ответов?

Эта осень запомнилась важным событием, которое ждали, к которому готовились, начиная с 7 сентября. В первые дни после отпуска прошуршала среди курсантов фраза из годового плана мероприятий: «В ноябре будет парад, в нем предстоит участвовать личному составу не только четвертого дивизиона, но и всего училища».

Нет ничего необычного в строевом шаге, и ходить под барабан мальчики начинают в детстве. Все пешком ходили под стол, кто-то пионером маршировал по школе, кто-то в суворовском училище изучал строевую подготовку. Муля, например, вместе с другими кадетами делал из строевых занятий шоу, где особенно ярко у него получались приемы с оружием. Он так лихо показывал элементы «На караул!», что все невольно восхищались его скоростью, четкостью, слаженностью, фиксацией известных каждому движений.

С курса молодого бойца курсанты начали систематически заниматься строевой подготовкой, по которой ставилась оценка, и решалось заурядное – «быть увольнению или не быть». С поступлением на первый курс и регулярными построениями с оркестром, появилось чувство локтя, умение перестраиваться в колонну и шеренгу, чеканить шаг. У большинства курсантов этот «гамлетовский» вопрос держался нерешенным до тех пор, пока не пришло умение держать равнение и управлять подразделением на марше, а с ними понимание важности армейского строя.

«Вся осень – на плацу!», «Плац – наш дом родной!», «Выше ногу, курсант!» – Такие заголовки появлялись в боевых листках и стенгазете круглый год, а этой осенью они встречались чаще, чем увольнения в субботу.

Началось все в день рождения Марка, который был отмечен общим построением дивизиона 7 сентября. «Так меня еще никогда не поздравляли», – улыбался именинник, с наивной надеждой, что комдив ему лично пожмет руку, как отличнику боевой и политической подготовки. Не тут то было. Возвысившись на трибуне, Пуп нечленораздельно пробубнил в своем стиле «пу-уп, пе-пе, пап!» Командиры батарей и взводов, как ни странно, его поняли, а, может быть, уже знали невнятно озвученную задачу. Перестроили своих подчиненных в одну шеренгу, и дали команду рассчитаться на четырнадцать.

Такого прежде никогда не было. Рассчитывались «на три» при поступлении в училище, и попали каждый в свою батарею. Там их развели «на четыре» и сформировали группы и взвода. «Рассчитайсь на первый, второй!» – звучало каждый день при построениях, а тут – 14!

Оказалось, что 12 человек по фронту (плюс два курсанта – «запасные»), и десять таких шеренг – это требование к парадной коробке. Коробок должно быть три, по числу участвующих в параде подразделений. Впереди – знаменная группа и командиры.

Всем курсантам обновили форму одежды, чтобы на параде они выглядели безукоризненно. Но Марка эта чаша миновала. Ему повезло, как деду Щукарю, что говорил «головка тыковкой да лицо сытенькое, генералом будет». И правда, у него голова очень походила на шишку, как у гашековских героев, и фуражку он носил необычайно маленькую – 53 размера. На складах такого размера не нашлось, и приходилось Марку подкладывать бумагу, газеты и даже глянцевый журнал «Огонек» для того, чтобы фуражка не слетала с головы. Но все равно, она сидела на нем, как на корове седло.

Приезжает он в свой первый отпуск, а показатель лихости и благородства на его голове совсем не держится. Приходит в центральный экспериментальный пошивочный комбинат и предъявляет свою голову. Девушки пошивочного цеха за 5 рублей 50 копеек сшили ему головной убор под размер тыковки. Причем не простую фуражку, а генеральскую – с лаковым козырьком и бархатным околышем.

«Идеальная фуражка! – говорил о ней Марк. – Она настолько красивая, что все ею любуются. И настолько уникальна, что никто не может ее надеть на свою большую голову. Не Муха с 59 размером, не Слон с 58-ым, не остальные курсанты и офицеры, чьи размеры в основном от 55-го до 57-го. Это фуражка, которая гордо стоит на своем месте у вешалки. И никто ее не берет».

Да и сам он брал её не часто, так как редко попадал в увольнения на первом и втором курсах, пока не справился с проблемами по физической подготовке. В этой фуражке Марк ходил все оставшиеся до выпуска годы, невзирая на регулярные замечания патруля за неуставную форму одежды. Он гордо снимал перед проверяющими фуражку и предлагал примерить. Марка отпускали, и он шел дальше удовлетворенный и довольный собой.

Таранов со своим ростом не попал в первую шеренгу. Не дорос. Там величественно шествовали Слон, Дэн и Сэм вместе с великанами из других подразделений. Ему вместе с Марком пришлось шагать далеко в глубине, где совсем не видно, если фотографировать или показывать курсантов по телевизору. Поначалу он переживал, мечтал подойти к взводному и встать правофланговым в своей шеренге. Но офицеры были неумолимы при расстановке подчиненных.

«На правый фланг попадают отличники и любимчики» – смеялся Генка, а он, как член спортивной сборной училища по военному многоборью, выпал полностью из строевой подготовки к параду. Но теперь чаще остальных сержантов ходил в наряды по батарее, так как на масштабные тренировки частей Ленинградского военного гарнизона, где отрабатывалась общая слаженность парадных расчетов, увозили практически всех курсантов.

В родных стенах училища, независимо от погодных условий, они ежедневно выстраивались по периметру плаца на расстоянии двух метров друг от друга по специально начерченным белой краской квадратам. Шагали гуськом, по одному, под звук большого барабана, а если барабана по какой-то причине не было, то его звуки имитировал Пуп. «Трррр-Бум!» у него получалось отлично. Трудно было сдержаться от смеха, когда он глубоко набирал воздух в легкие, сам становился похож на армейский барабан, и выдыхал звук, как пародировал. Настроение поднималось тут же у всех.

Офицеры настойчиво требовали тянуть носок, поднимать ногу над землей на 15—20 сантиметров, соблюдать определенный ритм со скоростью 110—120 шагов в минуту, при равномерной длине шага сантиметров 70—80. С барабанным «Трррр-Бум!» курсанты вставали и засыпали целых два месяца, а потом еще долго вспоминали, как неудачно одетые портянки стирали им ноги, неправильно подогнанная фуражка срывалась ветром, как мокли под дождем гимнастерки, если тренировка и дождь «не находили временного консенсуса», по словам Марка.

Иногда на плацу случались казусы, которые развлекали или вселяли грусть, но в большинстве своем разнообразили хмурые курсантские будни при подготовке к параду.

Однажды пес, который жил у местной столовой, почувствовал тягу к армейской музыке. Особенно к ритму небольшого барабана, который выбивал дробь не только парадному расчету, но и перед встречей начальника училища с заместителем по строевой подготовке на торжественных построениях. Кобель, которого окрестили «Балбесом», за схожесть характеров с одним из взводных командиров, выбегал на плац, и шагал за Делегатом. Пёс печатал строевой шаг по-собачьи, и радостно повизгивал от внимания тысяч смеющихся глаз, устремленных на него.

Эта армейская любовь и красота недолго нежила беспородную скотину. Возмущенный непорядком Делегат распорядился убрать пса с плаца перед очередной проверкой из Москвы. Казалось бы, столица и собака лежать не могут в равных плоскостях. Однако, утром пса не нашли, не появился он в день проверки, и через неделю. По казармам прошел слух, что доброхоты помогли решению генеральской проблемы и сделали шашлык из собачьего мяса.

Но такие случаи были единичны. Чаще курсанты, сержанты и старшины под настроение радовали себя и командиров умением красиво пройти, спеть строевую песню, отдать равнение в строю. «И-и-и, раз!» – протяжно кричал чей-нибудь звонкий голос, «И два!» – отвечали хором сто человек, и разом поворачивали свои головы к трибунам. Удальство и лихость, с которыми курсанты шли, вытянув шеи, обнажив в улыбках зубы, сверкая веселыми глазами, равняясь направо, вызывало восхищение у тех, кто понимал в муштре толк.

Негласные состязания по строевой подготовке существовали со времен основания училища, но в этом году Делегат принял решение передвигаться не только по плацу, но и по всей территории исключительно строевым шагом. Курсанты роптали: утренние, дневные, порой ночные тренировки, обязательные построения и разводы, а теперь еще передвижение на занятия?! Создавалось впечатление, что из этого выпуска собираются сделать строевых офицеров и отправить командовать ритуальными взводами или в кремлевский полк, вместо бойцов у Мавзолея или Вечного огня на Красной площади.

В те дни на очередном комсомольском собрании идеализм юноши подтолкнул Таранова высказать сумасбродную идею о возможной прогулке по Невскому проспекту строевым шагом. Его тут же подняли на смех, не уловив иронии; однокашники зашикали, испугались, что еще и в увольнение придется ходить, оттягивая носок со ступней параллельно земле. А он помнил еще со школы «Юнкеров», где предпоследняя глава с проходом батальона по Тверской улице в Москве и девушками с кружевными платочками на балконах домов, его сильно впечатлила своим торжеством и сентиментальной парадностью.

Было грустно.

Никто тогда идеи не поддержал, а несколько лет спустя улыбались, вспоминая юношеское пророчество.

Таранова поражала реакция командования на строевую жизнь подчиненных. Выделялся среди командиров Делегат. Он видел, как стараются подчиненные, и придумал неуставные виды поощрений, которые вызывали непристойный хохот. Невозможно было скрыть улыбку, когда он объявлял всему строю: «большое человеческое спасибо!», «большое генеральское спасибо!» или «просто спасибо!». Это «спасибо», как разновидность поощрения подхватили некоторые офицеры и сержанты. Им в ответ неслось стройное, залихватское, и такое же неуставное: «Пожалуйста! Пошел ты…».

– Вот так, – думал курсант в строю, – одной-двумя фразами можно убить элементарное воспитание, к которому с детства приучала мама, закладывая в голову «волшебные слова». Они приобрели иной смысл и затерлись в армейской среде, как старые затертые портянки.

Можно убить словом, а можно решить дело кулаком. Однажды на ужине в столовой Марк рассказал, что знает, кто докладывает о делах в батарее непосредственно самому командиру дивизиона. Пуп, и правда, имея кабинет на третьем этаже, узнавал о делах на первом этаже быстрее, чем комбат. Чувствовалось, что есть некто, кто «сливает информацию наверх», по словам Марка.