Текст книги "Сводные. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Жасмин Майер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 26

До Каннельярви мы добираемся на электричке. Вагон полупустой, и до самого поселка мы только и делаем, что целуемся. Никто из наших случайных попутчиков не знает, кто мы друг другу. Это свобода, которой так не хватает дома, в Академии, при встречах с моими друзьями. Свобода пьянит и окрыляет.

Сначала я стесняюсь, но потом теряю голову и смелее отвечаю на его поцелуи. И хочется, чтобы дорога не кончалась. Увозила нас все дальше, а Кай не убирал руку с моего колена.

Раньше я никогда не добиралась до поселка сама, только с отцом на машине. После его отказов поехать к бабушке я говорила ему, что могу поехать сама, но отец запретил ездить так далеко одной, а еще постоянно обещал, что скоро мы поедем все вместе. Но этого так и не произошло.

Отец просил Кая приглядеть за мной, и Кай сейчас рядом. Наверное, этого будет достаточно для отца, но лучше бы он так и не узнал об этой поездке.

На станции сверяемся с графиком обратных поездов. Времени в обрез. Веду Кая мимо домов, показываю озеро и лес. Здесь прошло мое детство. К бабушке отец привозил меня на лето и на новогодние праздники, пока сам работал.

– Бабуль!

Я вижу ее издали и срываюсь с места. Отворив калитку, тут же бросаюсь в ее объятия. Ко мне с радостным лаем летит Ковбой, бабушкина овчарка. Бабушка вдруг роняет корзину, и яблоки рассыпаются по земле. Ковбой тут же начинает ловить и подбрасывать их, как красно-желтые мячики. Надкусывает, выплевывает, берет другое.

– Ах ты шельма, попортишь же яблоки! – причитает бабушка. – Ох. Спасибо, молодой человек.

Кай перехватывает Ковбоя за ошейник, пока я собираю яблоки обратно в корзинку.

– Бабуль, познакомься. Это Костя.

В серо-зеленых, как у отца, глазах явно читается вопрос: «А Костя у нас кто?», но я вынуждена ее разочаровать.

– Костя сын Оксаны, – произношу.

Язык не поворачивается назвать его братом, пусть и сводным.

– А, – отзывается бабушка, прищурив глаза. Фраза про то, что мы теперь родственники, повисает в воздухе, пока она изучает Кая с головы до ног. – Что ж, приятно познакомиться! Я Ида Марковна. Отпусти сорванца.

Кай отпускает Ковбоя, и тот тут же оборачивается к нему и начинает обнюхивать с головы до ног.

– Давай я возьму, – беру у нее корзину.

– Не ждала, Юль, – говорит бабушка. – А где твой отец?

– Мы сами приехали, на электричке.

– Надо же. И отец отпустил?

Не знаю, знает ли бабушка про угрозы, но сдавать отца не хочу.

– Мы быстро вернемся. Он не узнает.

– Вот как? – тянет бабушка, снова почему-то глядя на Кая. – Ну заходите в дом, будем обед готовить.

– А что на обед? – спрашиваю.

– Как что? Не говори, что ты приехала только ради меня. Сегодня же воскресенье, – смеется бабушка.

– Что? Нет! Я соскучилась по тебе! – возмущаюсь.

– Так я тебе и поверила!

Мы входим в дом, разуваемся и скидываем куртки.

– Где же эти тапки… Вот что значит давно гостей не было. Кость, у тебя какой размер ноги? Ого. Тогда тебе только тапки Платона подойдут. Такие у меня одни.

– А что в воскресенье? – тихо спрашивает Кай, когда мы остаемся одни в предбаннике.

– Это единственный день, когда я ем мясо.

– Проходите на кухню, не шепчитесь там! – кричит бабушка, и я вспыхиваю.

Кай подталкивает меня, и мы проходим через застеленную коврами большую комнату на светлую кухню. Там уже сидит Мурка, жмурится.

– Видишь, кошка тоже ждет, – улыбается бабушка. – Тоже знает, какой сегодня день.

– Я приехала не поэтому!

– Конечно, конечно. Кость, ты с кухней как? А то вы поздно приехали, боюсь не успею сама.

– Ба, да не надо ничего готовить!

– А с чем надо помочь? – спрашивает Кай.

Бабушка достает несколько луковиц, муку и миску, при виде которой Мурка начинает громко требовать свою долю.

– Он как раз умеет готовить, в отличие от меня, – отвечаю за Кая.

– Вот как? Мать научила? – бросает через плечо бабушка.

– Сам, – сухо отвечает Кай. – Так что мне делать? Что мы вообще готовим?

Бабушка широко улыбается.

– Пельмени.

Кай оборачивается на меня и смеется.

– Теперь я понимаю, почему мы сюда приехали.

– А я что говорю, – смеется бабушка и протягивает Каю нож. – Очисть две луковицы, чеснок. И прокрути мясо. Сможешь?

– Нет, – качает головой, пробуя пальцем остриё.

– Как «нет»? Говорил, что же умеешь готовить!

– Нож заточить надо. Тогда смогу. Есть у вас камень?

Бабушка поворачивается ко мне:

– А он мне уже нравится.

Кай самодовольно улыбается, принимая точильный камень. И быстро приводит затупившийся нож в порядок.

– Еще ножи точить надо?

– Надо, милый, но давай с пельменями сначала закончим. Поздно вы приехали. Наточишь после, если время останется?

– Легко.

Я сижу и гляжу на занятую бабушку, которая месит тесто, и Кая, который ловко чистит лук. У меня начинает щипать глаза, и я шмыгаю носом. Бабушка достает тяжелую советскую мясорубку, а Кай режет мясо на куски.

Вместо Кая мясом обычно занимался мой отец, а еще раньше – мой дедушка. На бабушке всегда было тесто, а мне, что десять лет назад, что сейчас доверяли только одно – чайной ложечкой раскладывать фарш.

Ладно, я приехала сюда, конечно, не ради пельменей. Но из-за них тоже. Иной раз я неделями ждала воскресенья, чтобы съесть свои десять пельменей с чайной ложкой сметаны. Это невероятное лакомство, ради которого я была готова душу продать. Что тогда, что сейчас. Но я всегда помнила, что лишний вес для балерины – это не просто трагедия. Это крест на всей карьере.

Глава 27

– Дай обрезки кошке, Кость, – говорит бабушка. – Тихо, Мурка. Где твоя кошачья гордость? Позоришь перед гостями, будто я тебя впроголодь держу. Ну что, Юль? Как «Сильфида»? Сложно?

Бабушка всегда всей душой болела за мои успехи, хотя приходила выступления только вместе с дедушкой. После его смерти, даже в компании моего отца, посещать театры перестала. Сдала квартиру, переехала на дачу, и мы разговаривали только по телефону, а виделись по воскресеньям. В мой единственный свободный от тренировок день.

Возле меня в миске часть перекрученного Каем мяса с ароматными специями и луком. Сидя за столом, под лампой с абажуром, под ностальгический скрип старой мясорубки, я рассказываю про трагическую любовь бессмертной феи и человеческого принца, пока раскладываю фарш по кружочкам,  которые один за другим раскатывает бабушка. О невинности, запретах и первой любви. И о напористости принца, который не должен был касаться феи, но все-таки не сдержал обещания. И объятия смертного привели к гибели.

Я говорю не о танце, рассказываю историю, которую должна сыграть каждой клеткой своего тела. Мне впервые так сложно. Раньше я думала, что с каждым спектаклем, другие роли будут даваться легче. Проще.

А оказалось, что с каждой новой ролью, ты все равно начинаешь с нуля.

Увлекшись, не сразу понимаю, что и бабушка, и Кай молчат, не прерывают и только смотрят на меня. Фарш закончился. Я говорила долго, и все пельмени уже готовы.

– Что? – удивляюсь.

– Пойду вымою руки, – откашлявшись, говорит Кай.

– Первая дверь направо, – подсказывает ему бабушка, и мы остаемся одни. – Так, значит, первая любовь и запреты… – произносит она странным голосом.

– Ну да, принц смертный, и ему нельзя касаться феи.

– И она умерла, да, я слышала тебя, Юль, – кивает она, раскладывая пельмени на припорошенной мукой доске, а потом вдруг спрашивает: – Хороший сын у Оксаны, да? Жаль, Платон в тот раз приехал без вас.

– Так он был у тебя?! А мне говорил, что нет!

– Был, – кивает бабушка. – Привез Оксану знакомиться. Ну, я и сказала ему все, что думаю…

Теперь понятно, почему папа решил сюда не приезжать.

– Она тебе не понравилась.

Бабушка продолжает ровнять на доске пельмени, будто солдат на плацу перед генералом, и говорит, не поднимая головы:

– Дело не в том, понравилась она мне или нет. Это твоему отцу с ней жить, не мне… Сначала я очень обрадовалась, когда он сказал, что встретил женщину. Он ведь так тяжело перенес смерть твоей матери, столько лет ему потребовалось, чтобы забыть ее… Но когда увидела их вместе, поняла, что Платон просто устал быть один.

– Я не понимаю…

– Знаю, Юль. Рано тебе еще понимать, что такое одиночество. И отчаяние… Что такое, почему ты злишься? – спрашивает ба, когда я швыряют на стол полотенце, которым вытирала пальцы.

– Пойду тоже руки вымою, – поднимаюсь из-за стола. – Ба, он счастлив с ней.

– Дай бог, – кивает бабушка. – Жду вас минут через пятнадцать, вода как раз закипит. А потом вам надо на последнюю электричку успеть.

Завернув за угол кухни, в полумраке гостиной вижу Кая. Быстро споласкиваю пальцы и иду к нему, тихо, на носочках. Обнимаю со спины, обхватывая руками, и прижимаюсь щекой к жесткому колючему свитеру.

Он накрывает мои ладони своими, сжимает, снова пытаясь согреть мои ледяные пальцы.

– Идем, – веду его за собой в предбанник, где мы снова одеваемся и обуваемся.

Ковбой мигом бросается навстречу, помахивая хвостом. Беру поводок и закрепляю, пока Кай придерживает для нас калитку.

Идем по расквашенной грязной дороге в сторону леса, Кай курит. Я отстегиваю пса и, подобрав с земли палку, запускаю ее. Ковбой радостно несется за ней по пожухлой траве.

– Я все слышал, – выдыхает вместе с серым дымом Кай.

Он смотрит куда-то в серую хмурую даль, с прищуром из-за сигареты, которая дымит в уголке его рта. Касаюсь его свободной руки, переплетая наши пальцы.

– Может, они еще расстанутся.

Он качает головой.

– Вряд ли… Ты не знаешь мою мать. Она своего не упустит, а твой отец дает ей все, о чем она столько лет мечтала. Не знаю, как она этого добилась, да и знать не хочу… – он откидывает бычок и достает жвачку.

Раньше их у него не было. Он отбирает палку из пасти Ковбоя и с чувством швыряет так далеко, как я бы не смогла.

– Юль… Найди кого-то другого. Серьезно.

Прячу озябшие руки в карманы парки.

– Почему? Что изменилось?

– Еще ничего, но обязательно изменится. Ты изменишься. Для тебя все будет иначе, понимаешь? Ты такая… Такая…

– Какая? – кричу в ответ. – Какая я, черт возьми, что ты гонишь меня?

Кай снова подбирает палку и швыряет.

– Слишком хорошая, – отвечает тихо и не ведется на мой крик. – Слишком талантливая… Столько выступлений! Да я половину этих спектаклей даже не знаю... Это не я, это сейчас тебя запреты торкают. Интересно ведь тебе, правда? Остро? Необычно? Пока родители в соседней комнате, встать на колени передо мной… Передо мной. Ты – прима! А я… Да у меня приводов больше, чем у тебя ролей! Однажды у тебя глаза на правду откроются, Юль. Увидишь, что мы не ровня. И тогда больно будет и обидно. Встретишь какого-нибудь балеруна в лосинах, который хоть понимать будет во всех этих плие!… И захочешь ему всю себя подарить, а поздно! Переспала с дурости со сводным братом! И ведь даже признаться не сможешь, потому что стыдно будет, Юль. Очень стыдно.

– Роли… Спектакли… Все так, их у меня много. Но только недавно я узнала, что даже тринадцати лет, отданных балету, недостаточно! Я фальшивая прима, Кай!  И я это говорю не для того, чтобы тебя успокоить. Нет… Я говорила с Директором после своего прослушивания. У меня хорошая, крепкая и бездушная техника!… Вот как я танцую, Кай. Ничего хорошего меня не ждет, если я не начну жить, как остальные мои одноклассницы. Вот для чего я поехала в клуб, хотя раньше никогда не ездила, чтобы не опоздать на утреннюю тренировку. Жизнь всегда идет мимо, пока я только тренируюсь неделями, но даже это не принесло никакой пользы моему танцы… А ты… Ты настоящий. С тобой я чувствую себя живой. Это не прихоть избалованной девчонки, как ты считаешь. Я хочу, чтобы ты стал моим первым… И не хочу думать о том, что будет после. Перестань избегать и отталкивать меня. Носиться как с хрупкой вазой. Именно так я и жила все это время, словно роза под хрустальным куполом. А с тобой я хочу жить по-настоящему.

– Ты не знаешь, о чем просишь, дурочка...

– Я хочу ошибаться! Хочу влюбляться! И любить! Я хочу жить, понимаешь?! Дай отцу волю и он запрет меня в квартире, а я и рада буду. Потому что годами все, что меня интересовало, был балет! Только он! А я ничего не добилась! Крепкий середняк, это про меня! В мире полно балерин лучше меня, которым все дается проще, быстрее! Да может я и не была талантлива. Может, моим первым учителям просто было неудобно говорить отцу в глаза, что ваша дочь бездарь, ведь он так хорошо платил…

Кай запрокидывает голову и смеется.

– Это ты – бездарь?! Юль, да я видел тебя на сцене! Даже такой, как я, далекий от театра человек, сразу увидел талант.

– Все-таки был?

– Да, – тоже отвечает шепотом. – Ты великолепна на сцене. Не наговаривай на себя.

– Только потому что я танцевала для тебя, – сокращаю расстояние между нами.

– Ты же не знала, что я в зале.

– Я чувствовала, – шепчу в его шею, цепляясь за борты его куртки. – Я не хочу с другими. Не выйдет. Думаешь, не было тех, кто пытался? Я сливалась на первых же поцелуях. Почему ты считаешь, что кто-то ждет меня там, впереди, через несколько еще лет? Да кому будет нужна моя девственность еще через несколько лет, это во-первых. А во-вторых, Кай… Может, я тебя и ждала столько лет.

Прижимает меня к себе с тяжелым стоном. Целует сначала в лоб, потом в щеку. Касается холодным носом горящих щек и пробирается под куртку.

– С ума сводишь, балеринка. Просто выворачиваешь наизнанку одним своим взглядом…

Тянусь к его губам и ловлю, щипаю губами, дразню языком. Кай выплевывает жвачку и подхватывает меня на руки, подтягивая к своему росту. Обхватываю его ногами и сжимаю шею руками. Голова кругом от его близости, его поцелуев. Ерошу его длинные волосы, ерзаю в руках. Глотку жгут слова, которые слишком рано произносить вслух. И больно не услышать тоже самое в ответ. Вкладываю в свой поцелуй все разрывающие меня на части эмоции, прижимаюсь к нему всем телом. Руками, ногами, животом. Одно дыхание на двоих. Одно общее желание.

Мир раскалывается на части, разделяя мою жизнь на два периода. До встречи с ним и то, что нас ждет после. Прежняя жизнь теряет цвет, блекнет, сохнет и скукоживается, как прошлогодний лист. И только то, что ждет впереди, за горизонтом горит, как восходящее солнце, даря надежду.

– Стой… Иначе я возьму тебя прямо здесь, – Кай, как и я, тяжело дышит, отстраняясь от меня. – Ты явно переоцениваешь мое самообладание.

– Ты кремень, – хихикаю, когда он ставит меня на ноги, но я успеваю почувствовать его твердое желание.

– Да уж… – тяжело вздыхает Кай и сгибается пополам, с шумом выдыхая. – Дай мне минуту прийти в себя.

Киваю. Смотрю по сторонам. Даже тучи разошлись, давая волю последним лучам солнца.

– А где Ковбой? – вдруг произносит Кай.

Глава 28

Сначала мы пытались найти пса самостоятельно. Но потом все-таки пришлось сдаваться Иде Марковне. Юлина бабушка ждала на пороге дома, ведь мы конкретно опоздали.

И не только на пельмени.

– Звони отцу, – говорит Ида Марковна, когда мы все-таки загоняем Ковбоя домой с другого конца поселка.

Засранец сразу ломанулся к течной суке, его даже не пришлось долго искать. Лежал там, у ворот с трагическим видом, мол, прямо сейчас умрет, если не потрахается.

И я его отлично понимаю.

Платон приезжает через час, когда за окном хоть глаз выколи. Температура на уютной кухне Иды Марковны при его появлении снижается градусов так на десять.

– В машину, – только и говорит он.

Мы уходим. Платон так и стоит в верхней одежде, мрачный, как грозовая туча. Он явно отвык оттого, что кто-то вообще может ему перечить, пусть это и собственная мать. Платон твердо стоит на своем. Если ему в этом доме не рады вместе с моей матерью, значит, он не будет тут появляться. Радикальная мера, и я не понимаю, неужели моя мать значит для него так много?

Мы сидим вместе с Юлей на заднем сидении какое-то время, а Платон так и не возвращается. Звонит его телефон. Юля аж подпрыгивает на месте.

– Надо отнести ему телефон. Это важный звонок.

Смотрю на нее в удивлении.

– Я боюсь, – шепчет Юля. – Он будет меня ругать.

В сердцах закатываю глаза. Вот так плохая девчонка. Всего-то поехала к бабушке и теперь боится получить нагоняй от отца.

Беру телефон, который уже стихает, и возвращаюсь в дом.

Явно не вовремя.

– … Да ты ведь ее даже не любишь, Платон! – несется с кухни. – Зачем ты хочешь связать жизнь с женщиной, к которой ничего не чувствуешь?

– Мама, мне тридцать восемь, не восемнадцать.

– Не поверишь, но я в курсе, – язвит Юлина бабушка с долгим выдохом.

Не могу поверить, но она курит. Вот Юля удивилась бы.

– Я больше не верю в романтическую чушь. Оксана такая же, как я. Она интересная, умная, красивая. И моя сверстница. Разве не ты просила меня не заводить романы с молодыми пигалицами? Чем же ты теперь недовольна? Что я не пускаю слюни при виде нее?

– Но я не просила тебя больше никогда не влюбляться, Платон! Брак держится на любви, а не на постели.

– Я говорил, что любовь больше не для меня. Секса мне вполне достаточно.

– Твоя жизнь не кончилась вместе со смертью первой жены!

– Ошибаешься, – отрезает Платон. – Такие отношения, как у нас с Оксаной, меня полностью устраивают.

Шумит створка окна и звенят крепления штор. Похоже, Ида Марковна закрывает форточку, в которую только что курила.

– Выбирая не ту женщину сейчас, ты рискуешь так и не встретиться с той, которую все-таки полюбишь. А я верю, что однажды такая появится, и ты рухнешь перед ней на колени искренне, умоляя быть с тобой, а не по трезвому расчету. Знаю, что ты упрямый, но даже такой как ты не сможешь противостоять настоящей любви. И это не романтическая чушь, Платон. Тридцать восемь – не приговор. Я прожила с твоим отцом сорок пять лет, и не ты один здесь знаешь, что такое потерять вместе с любимым человеком часть своего сердца. Но я уже не в том возрасте, чтобы искать замену твоему отцу, и могу провести остаток дней в одиночестве, просто надеясь увидеть внуков. А вот ты еще можешь быть счастлив, Платон. Оксана хорошая женщина, раз воспитала такого сына, как Костя. Не имею ничего против нее. А вот ты поступаешь эгоистично, сознательно выбирая удобные и нейтральные отношения. Что бы ты не говорил, а я вижу тебя насквозь, Платон. Девицы, чьих имен ты даже не запоминал, сидят теперь у тебя в печенках, но тебе осточертело одиночество, а еще страшно, что когда Юлька уйдет строить собственную жизнь, ты останешься один. Вот ты и выбрал себе удобную женщину. Только, Платон, это неправильный выбор. Ты все такой же одинокий, каким и был.

– Я слышал это все еще в прошлый раз, – сухо отзывается Платон.

Разговор явно зашел в тупик, и я снова устремляюсь вперед, к кухне, но спотыкаюсь о невидимую преграду, когда слышу:

– Ты так отвык от любви, Платон, что теперь даже не видишь ее под собственным носом.

– Ты о чем, мама?

– Платон, ваш телефон! – выбегаю из-за угла и протягиваю ему мобильник, который снова оживает в моей руке.

Слава богу, больше ничего не нужно объяснять. При виде имени на экране Платон меняется в лице, выхватывает у меня телефон и отходит в дальний угол.

– Костя, хорошо что вернулся, – улыбается мне Ида Марковна, она раскрывает морозилку, в которую сложила остатки пельменей. – Возьми.

– Не надо.

– Бери. Юля их любит, кто знает, когда вы ещё приедете?

Платон повышает голос, и я уже сочувствую его собеседнику.

– Как это пропала? Я ведь сказал, не сводить с нее глаз!

– Кость, – сухие пальцы Иды Марковны смыкаются на моем запястье. – Береги ее.

– Я не…

– Ой, брось. Настоящие чувства я вижу сразу. А может, так будет даже к лучшему… – она задумчиво смотрит на Платона, который ходит, как зверь в клетке, из одного угла в угол. – Что-то случилось, Платон?

– Случилось. Кость, собственный телефон под рукой?

– Да.

– Попробуй мать набери.

Так это она «пропала»?! Телефон подрагивает в моей руке, когда я набираю первый контакт в избранном. Платон слишком озадачен, чтобы заметить, что второй номер – Юлин.

– Вне зоны, – отзываюсь севшим голосом.

– Твою мать!

По дороге в Питер отец только и делает, что переключается между вызовами. Он мало внимания уделяет дороге и в какой-то момент, решившись на обгон, едва не влетает в лоб микроавтобуса.

Меня отбрасывает к двери. Вспыхивают фары, а мой визг теряется в истеричном вое шин.

За долю секунды отец отшвыривает от себя телефон, выворачивает на свою полосу, а после съезжает на обочину и закрывает лицо руками. Гнетущую тишину в машине прерывает только жужжание. Телефон продолжает вибрировать на пассажирском сидении.

– Давайте я поведу, – говорит Кай.

– У тебя прав нет, – хрипло отзывается отец.

А потом выходит из машины. Сначала я думаю, что только, чтобы проветриться, но он все-таки обходит машину и, не говоря ни слова, садится на пассажирское. Костя пересаживается за руль.

– Машину Оксаны нашли, – произносит отец после очередного звонка.

Костя молчит. Я сижу, подогнув под себя колени, и не хочу верить в происходящее. Что бы ни говорила бабушка, а отец выбрал Оксану и привел ее к нам жить, чего не делал ни с одной женщиной. Что сейчас чувствует Кай, представить страшно.

– Кого подозревают?

– Антиглобалистов, – говорит отец, глядя в окно. – Как обычно.

Темные болота теряются за горизонтом. Не раз и не два, когда отец решил основать компанию сотовой связи, я слышала о тех, кто противится строительству вышек, которые обеспечивают покрытие. Уверена, отец бы справился, его компания быстро набирала рост и хорошо вошла на рынок, но грянула пандемия. Против вышек ополчились с удвоенной силой.

Противостояние отца оставалось в стороне от меня и до сих пор никак по-настоящему меня не касалось. Он предупреждал об опасности, но серьезных мер – действительно серьезных, – никто из нас не предпринимал.

Следом за сообщением о том, что машину Оксаны нашли на пустыре за городом, приходит новость о том, что взорвали первую сотовую вышку, которую еще полгода назад мой отец открывал с такой торжественностью.

Невидимая удавка сильнее сдавливает шею. Впервые за долгое время шепчу молитву о том, чтобы на месте взрыва не нашли погибших.

Нас тормозит блок-пост. Вокруг много военных, все в масках и с оружием. Машины на въезде в город очень много. Даже в летние воскресные вечера, когда все возвращались с дач, я таких очередей не помню.  Синие всполохи мигалок лениво скользят по людям, облаченных в белых комбинезонах, перчатках и пластиковых очках. Каждому в машинах измеряют температуру.

– Что происходит? – спрашивает Кай. – Они кого-то ищут?

– Нет, это другое…

Отец тянется к радио.

– … «Постановлением чрезвычайной комиссии, учитывая крайне тяжелую эпидемиологическую обстановку в городе и пригородах, принято установить четырехнедельный карантин с правом дальнейшего продления в случае, если меры не возымеют действия. Постановление комиссии вступает в силу с шести утра понедельника, с текстом постановления можно ознакомиться на…».

– Вот и все, – шепчет отец. – Случилось то, чего все и ждали. Кость, давай я сяду за руль, чтобы не было проблем.

Очередь двигается медленно, и отец с Каем снова выходят наружу. А я, как зачарованная, остаюсь в машине, глядя на вооруженных солдат и эпидемиологов в скафандрах, которые движутся между машинами, как призраки.

У отца снова звонит телефон, он слушает, а потом кричит Каю:

– Нашли! Они нашли ее!

Кай упирается рукой о бампер, чтобы устоять на ногах, и произносит:

– Она в порядке?

– Да. Стой здесь, я договорюсь, чтобы нас пропустили вне очереди! – отец моментально исчезает в сером тумане выхлопных труб.

Кай забирается ко мне, и я обнимаю его. Впервые у него, а не у меня, ледяные пальцы, и я пытаюсь согреть его, но потом у него тоже звонит телефон и он забирает от меня одну руку.

– Да, Платон?...

Кай выслушает и его лицо постепенно вытягивается все сильнее.

– Сделай, как можно быстрее, – успеваю услышать я, когда отец отключается.

Кай буквально роняет телефон и смотрит на меня.

– Что? Что он сказал?

– Ты не поверишь…

Кай снимает с себя свитер, скатывает его в бесформенный ком и протягивает мне.

– Зачем он мне? Я не мерзну…

– Нет, твой отец звонил не для этого, – хмыкает Кай. – Засунь под свой батник.

– Что?

– Быстрее, он уже идет с каким-то солдатом!

Вдвоем мы запихиваем свитер мне под батник, а Кай обнимает меня за плечи и шепчет:

– А теперь сделай вид, что у тебя вот-вот начнутся роды.

Кай мельком целует меня в шею, а пассажирская дверь распахивается. Я слепну от направленного на меня луча фонарика.

–  Я же говорил, лейтенант. На даче все началось, дайте нам проехать как можно быстрее.

Рука Кая на моем плече жжет через одежду. Он аккуратно поглаживает меня, старательно изображая молодого отца, озабоченного состоянием беременной женушки. И все это при моем отце, который тоже заглядывает с интересом в салон машины и удовлетворенно кивает. Чисто, мол, сыграно.

Офицер медлит.

Кай второй рукой пробирается под одежду и накрывает мою грудь. Этого никому не видно, на мне слишком много одежды, а фонарик светит на мой бутафорский живот.

От прикосновения к соску я сдавленно ахаю, напрягаясь всем телом. Уверена, у меня даже выражение лица изменилось. Ведь отец стоит в каком-то шаге от меня.

– Поворачивайте на запасную полосу, – кивает офицер.

– Спасибо, лейтенант!

Отец захлопывает дверь, и в ту же секунду я поворачиваюсь к Каю.

– Ты что творишь? – шиплю на него, но не могу скрыть улыбки.

Он улыбается мне, сверкая глазами в темноте. Убирает руку из-под одежды, но оставляет другую на моем плече.

– Офигенно стонешь, балеринка. Хочу услышать по-настоящему.