Текст книги "Удивительная жизнь Эрнесто Че"

Автор книги: Жан-Мишель Генассия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

В начале ноября заразился солдат американской армии. Энди Маклин из Висконсина лежал в изоляторе госпиталя Майо, военные медики приняли решение вводить ему чудо-лекарство – пенициллин G, о котором много говорили с самого начала войны, но in vivo пока не применяли. Все заболевшие умерли через две недели. Наступил период неопределенности и уныния. По совету парижских коллег попробовали применить сульфамиды, еще одно новое лекарство, но на то, чтобы найти нужную дозировку сульфадиазина в сочетании с серотерапией[97]97
  Серотерапия (от лат. serum – «сыворотка» и «терапия») – лечение инфекционных болезней человека и животных иммунными сыворотками, вид иммунотерапии.


[Закрыть], понадобилось много недель.

Американцы были категорически против отлова крыс и предложили свой метод, испытанный на практике в Калифорнии: разбрасывание безобидной приманки, затем поэтапное разбрасывание отравленной приманки с различными ратицидами – барием, мышьяком, белильной известью. Город «окропили» пятипроцентным ДДТ, растворенным в керосине, посыпали десятипроцентным веществом, смешанным с тальком. Вышло красиво, как будто выпал снег.

Алжирский порт никогда еще не был таким чистым.

На попечении врачей оказалось около ста больных. Пришлось наблюдать за членами их семей, коллегами и соседями, специальная команда сжигала белье, одеяла, одежду. Тяжелая работа заняла много месяцев.

Йозеф, как и другие врачи института, работал день и ночь, спал по несколько часов на походной кровати, питался всухомятку чем придется. Он объезжал больницы, тестировал новые препараты, обследовал толпы мнительных горожан, поставил тысячи диагнозов, используя мазок, окрашенный метиленовой синькой. Нужно было подбадривать родственников, уверять, что врачи работают без сна и отдыха, результаты обнадеживающие, но до победы пока далеко.

По указу генерал-губернатора были приняты меры общепрофилактического характера: уничтожили всех кошек и собак, закрыли кинотеатры, театры, отменили концерты, политические и религиозные собрания, спортивные мероприятия и скачки, перестали работать бани, ночные клубы и бордели. Запрет должен был действовать вплоть до нового указа.

Американская военная полиция следила за соблюдением общественного порядка. При виде этих здоровяков с лицами Шери-Биби[98]98
  Герой цикла романов, начатого французским писателем Гастоном Леру в 1914 г. Шери-Биби – беглый каторжник, волею жестокой судьбы осужденный за чужие преступления, ставший главарем банды, знаменем анархистов, защитником обездоленных, а в конце, как водится, полицейским.


[Закрыть] у людей пропадало желание спорить или качать права. К слову сказать, янки сочли, что у жителей города хорошо развито чувство гражданской ответственности вопреки тому, что о них говорят. Мужчины с потерянным видом бродили по улицам, не зная, куда себя деть, и не решаясь зайти в кафе пропустить стаканчик. Люди ненадолго собирались в группы, обменивались дурными новостями и тут же расходились.

С наступлением вечера улицы пустели, Алжир вымирал.

Выйдя из больницы, Йозеф увидел Мате, тот сидел на скамейке в саду Маренго, читал роман и делал пометки на полях.

– Рад вас видеть, Йозеф, как вы себя чувствуете? – спросил он. – У вас усталый вид. Не угостите сигаретой?

По какой-то непонятной причине розничных торговцев перестали снабжать товарами, так что курево снова можно было достать только на черном рынке.

– Что с нами будет, если станет нечего курить?

– Берите всю пачку, Альбер, я сейчас часто общаюсь с американцами, так что с сигаретами проблем нет.

– Принимаю с удовольствием и благодарностью. Позвольте и мне сделать вам подарок – вот эту книгу. Вы, кажется, знаете английский? Роман прошел незамеченным, но когда-нибудь он станет классикой, уж вы мне поверьте.

Последний раз Мате и Йозеф виделись в сентябре, на генеральной репетиции «Братьев Карамазовых». Режиссеру удалось создать сценическую инсценировку труднейшего текста, и спектакль, длившийся четыре часа, производил ошеломляющее впечатление. Йозеф не мог забыть героев, страдающих от неумения любить, не знающих, что делать со своей свободой, и пытающихся обрести моральную силу, чтобы выжить в мире, превратившемся в ад. Кристина великолепно играла Катерину Ивановну, Нелли была более чем убедительна в роли Грушеньки.

– Я хочу взяться за «Бесов». Как вам эта идея?

После закрытия театров Мате остался без работы, но его это не волновало. «Я пишу, что еще нужно?» Он не уподобился большинству и не стал спрашивать, когда же наконец закончится эпидемия, зато задал множество точных, даже клинически точных вопросов, которых Йозефу никто не задавал. Один из них волновал его особенно сильно:

– Почему эпидемия разразилась именно сейчас?

– Чума – эндемическое заболевание, она появилась в Алжире и других странах Средиземноморского бассейна на заре времен.

– Но что спровоцировало новую вспышку?

Йозеф не знал ответа. Он рассказал Мате о новых методиках лечения, разработанных Берьё и Сержаном, и поинтересовался причинами его интереса к происхождению болезни, но тот уклонился от ответа.

– Скажите, Йозеф, бацилла чумы действительно никуда не девается и может десятилетиями «спать» в мебели, белье, комнатах и погребах?

– Чума вечна. Мы никогда не уничтожим ее полностью и окончательно. Она затаится, замрет, а потом воскреснет и снова начнет убивать. Эта война никогда не закончится.

– Как и зло внутри нас?

Мате пригласил Йозефа поужинать, но в Баб-эль-Уэде не нашлось ни одного открытого ресторана, и они целый час прогуливались рука об руку по приморскому бульвару, курили и не встретили ни одной живой души. Заведение Падовани тоже было закрыто, но они заметили свет, постучали, и хозяин впустил их – как «своих», накормил итальянской ветчиной и омлетом со шкварками.

– Наверное, мы одни сегодня счастливы в нашем прóклятом городе, но не будем этого стыдиться.

Чума отступила, и никто не знал, что стало тому причиной – окончание сухого сезона, драконовские меры по уничтожению грызунов, сжигание отходов, применение ДДТ, гибель сорока больных и их близких или все, вместе взятое. Было зафиксировано девяносто пять случаев заболевания. Кое-кто утверждал, что их было намного больше.

Четверг 23 ноября 1944 года стал ужасным днем, гораздо хуже всех остальных. Даже самый толстокожий человек рано или поздно начинает ощущать чужую боль как свою собственную, и она становится невыносимой. Когда Йозеф шел домой, он мечтал об одном – надолго залечь в горячую ванну и попытаться забыть обо всем, что пришлось увидеть. Он чувствовал, как фатализм отравляет его мозг, и не мог избавиться от мерзкого душного запаха смерти. Он собирался взяться за американский роман «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?»[99]99
  Роман Хораса Маккоя (1897–1955), американского писателя и сценариста.


[Закрыть], подаренный ему Мате.

– Увидите, вам понравится – и не только потому, что эта книга о танце, она еще и о выживании.

Его мечтам не суждено было сбыться. В двери торчал сложенный листок белой бумаги. Йозеф развернул его и прочел фразу, написанную почерком Кристины: «С Морисом случилось несчастье. Приходи как можно скорее».

«Господи, – содрогнулся Йозеф, – заразился!»

Он кубарем скатился с лестницы и побежал, как не бегал никогда в жизни. На звонок открыла Кристина.

– Где он? – задыхаясь, спросил Йозеф.

– В гостиной.

Заплаканный Морис обмякнув сидел в кресле. Увидев друга, он с трудом поднялся и кинулся в его объятия. Йозеф крепко прижал его к себе.

– Он умер… умер.

– Кто умер, Морис?

– Мой брат, мой младший брат Даниэль.

– Я не знал, что у тебя есть брат, ты никогда о нем не говорил.

– Мы не слишком хорошо ладили, но он был моим братишкой.

Даниэль Делоне, младший брат Мориса, погиб при взятии Страсбурга 2-й танковой дивизией вермахта. Ему исполнился двадцать один год, и он был в ссоре с отцом: они много лет почти не разговаривали из-за политических разногласий. Йозеф спросил, из-за каких именно, но Морис только плечами пожал. Семья Делоне переживала не лучшее время: Элен, любимая сестра Мориса, только что вышла замуж за мерзавца, который в самом начале войны сделал ей ребенка.

– Ты только представь – моя Элен стала женой слесаря! Да к тому же итальяшки!

Парень работал на семейном предприятии, казался вполне симпатичным и «умело маскировался». Он провел несколько лет в плену в Померании, но Морис и об этом не пожелал говорить – ему было противно.

Йозеф работал за двоих, что давало ему счастливую возможность ни с кем не общаться. Он снова обрел одиночество, к которому привык в уледе Смир (сделать это оказалось непросто – вокруг было слишком много людей).

Он даже отказался от приглашения на новогодний ужин, сославшись на дежурство, но Кристина принялась уговаривать его:

– Прошу тебя, ради Мориса, у него нет других друзей! Ему кажется, что в последнее время ты его избегаешь. Соглашайся.

– Ты тоже этого хочешь? – спросил Йозеф.

– Конечно, глупый ты дурачок.

Вскоре после этого разговора Морис начал темнить: он не знает, сможет ли прийти, то ли сможет, то ли нет, он ждет приглашения на особую мессу, где будут очень важные особы, «от таких приглашений не отказываются, вы понимаете?».

Кристина решительно пресекла его увиливания:

– Тем хуже. Мы тоже пойдем в церковь. Ты ведь не бросишь меня одну, Йозеф?

– Ни за что на свете.

В конечном итоге Морис приглашения не получил.

В девять вечера в церкви Святого Иосифа собралось немыслимое количество народа – не меньше тысячи прихожан. Люди стояли в проходах и на ступенях, ведущих в «верхний храм». Морису отвели место в первом ряду. Кристина сидела справа от него, Йозеф – слева. Он впервые присутствовал на полуночной мессе. Служба ему понравилась, латинские песнопения звучали гармонично и не утомляли слух.

А потом кто-то закашлялся. Женщина. Кашель был лающий, вязкий, захлебывающийся.

Йозеф обернулся, но не сумел вычислить потенциально опасную прихожанку, наклонился и прошептал на ухо Морису:

– Если среди нас есть хоть один больной, человек сто, а то и двести – покойники. Мессу нужно было запретить.

– Господь нас убережет.

На выходе из церкви они столкнулись с Нелли. Она расцеловала Йозефа и представила своего друга, имени он не расслышал, но лицо показалось ему знакомым: это был один из актеров труппы Мате. Поговорить они не успели, вмешалась Кристина:

– Извините, мы должны идти, нас ждет ужин.

Она потянула Йозефа за рукав, сердито бурча себе под нос:

– Вот ведь нахалка…

Кристина навела порядок в новой квартире, выкрасила крошечную кухоньку в белый цвет и очень хотела принять у себя друзей. Она приготовила восхитительную тертую морковь с тмином, шакшуку и жареного каплуна с засахаренными лимонами. Морис блаженствовал, в воздухе витал аромат счастья, они как будто вернулись в довоенные времена.

– Ужин удался, Кристина, на все сто. Ты – великая повариха!

Морис допил бутылку булауанского и тут же открыл следующую. Кристина сияла от счастья:

– Притормози, Морис, у меня и так голова кружится.

Он не послушался и налил всем по полному бокалу. Йозеф попытался его остановить:

– Я тоже пас.

– Бросьте, ребята, еще по чуть-чуть, вино отличное, ничего с вами не случится.

Они чокнулись, загадали желание (так захотела Кристина) и произнесли по тосту: Морис – за старую дружбу, Йозеф – за неминуемый конец войны, Кристина – за их чудесный ужин и за то, чтобы это волшебное мгновение длилось вечно.

Они молчали, попивая вино, расслабленные и счастливые.

– А что твоя сестра? – спросил Йозеф, нарушив очарование момента. – Как у нее дела?

– Не знаю и знать не хочу!

– Почему?

– Мне жалко родителей. Из-за реквизиций в Париже сейчас невозможно найти жилье, и моя сестра с мерзавцем-мужем и малышом живут у мамы с папой. И как только они выносят этого итальяшку… В довершение всех бед он еще и коммунист. Отец вне себя, но он не мог допустить, чтобы его зять оставался простым рабочим, и назначил его прорабом. Хорошо хоть тот повел себя по-мужски и женился на Элен, не бросил ее с ребенком, как какой-нибудь подлый говнюк. За ошибки нужно платить.

– Ты преувеличиваешь, – укорил его Йозеф.

– Вовсе нет, порядочный человек должен уметь брать на себя ответственность.

Эпидемия закончилась, но выжившие чувствовали не радость, а глухую подавленность, смешанную со страхом и горькой усталостью. Новый год обещал быть лучше предыдущих, мир постепенно обретал покой, но никто, ни один человек, не хотел праздновать, отсчитывать двенадцать ударов часов, поздравлять друг друга. Йозеф дежурил в Майо.

– Ну вот и наступил тысяча девятьсот сорок пятый год, доктор Каплан, – сказала одна из медсестер.

Йозеф не отозвался. Война подходила к концу, хотя новости с фронта были не слишком утешительными. Он снова вспомнил об отце. На прошлой неделе они «проговорили» всю ночь, но Йозеф понятия не имел, где может находиться Эдуард.

* * *

Йозеф то ли спал, то ли грезил наяву, когда в дверь забарабанили. Он вынырнул из забытья, с трудом поднялся и пошел открывать. На часах было 3.30. Женский голос истерически кричал: «Доктор Каплан, доктор Каплан!..»

– Кто там, в чем дело? – раздраженно спросил Йозеф.

– Я от Кристины, – ответила через дверь женщина. – Она послала меня за вами.

Он открыл и увидел на пороге толстушку лет шестидесяти с пергидрольными кудряшками.

– Вы должны пойти со мной, доктор, Кристине плохо.

– Что случилось?

– Не знаю. Я всего лишь соседка, но, кажется, дело плохо.

Йозеф торопливо оделся, они вышли на улицу, но такси поймать не смогли и зашагали по авеню де ла Марн к бульвару Гийемена и бесконечной рампе Вале. Йозеф все время ускорял шаг, обгоняя вестницу несчастья, пока та не взмолилась:

– Помедленней, доктор, подождите меня.

Йозеф остановился и попытался успокоиться.

«Только бы не чума, – думал он, – только бы не она. Эпидемия отступает, но кто знает…»

Соседка Кристины начала подниматься по лестнице, держа в руке ключ. «Последний раз я был здесь в новогоднюю ночь, – подумал Йозеф. – Господи, что за ерунда, какое это сейчас имеет значение?!» Кристина была без сознания, она лежала на кровати, скрючившись и прижав кулаки к животу. Край простыни промок от крови, она просочилась через матрас, и на полу образовалась черная лужа.

Йозеф похолодел, услышав рвущийся из ее губ слабый полухрип-полустон.

Кристина была ужасно бледной, волосы повлажнели от пота, тушь растеклась, лоб пылал. Йозеф попробовал посчитать пульс: он был слабым и прерывистым. Внезапно Кристина икнула, задышала тяжело, со всхлипами, заскрипела зубами, и Йозеф крикнул:

– Откройте окно, скорее!

Он попытался отдернуть простыню и с трудом разжал пальцы девушки. Ее живот, бедра и ноги были в крови.

– Боже мой, – прошептал он, – у нее выкидыш.

Йозеф наклонился, чтобы осмотреть больную, она не давалась, он силой уложил ее на спину и приказал соседке:

– Помогите мне, держите за плечи.

Йозеф попытался пощупать низ живота, и Кристина зашлась в крике, как будто ее проткнули раскаленным прутом.

– Давно она в таком состоянии?

Женщина задумалась, потерла подбородок и щеку:

– Сейчас вспомню… это началось позавчера вечером. Мсье сказал: «Ничего страшного, обычное недомогание». Когда они вернулись, он поддерживал мадемуазель под руку, но она шла сама. Вчера мадемуазель сказала, что у нее боли, дала ваш адрес, но велела подождать и приняла две таблетки аспирина. Я весь день занята – хожу убираться, а когда вернулась, она громко стонала и была не в себе, вот я и отправилась за вами.

– У нее начался сепсис, каждая минута на счету, здесь я ничего не смогу сделать. «Скорая» будет ехать не меньше часа, мы сами отнесем Кристину в больницу Эль-Кеттар, это недалеко.

Йозеф разостлал на полу простыню, они положили на нее Кристину, взялись с двух сторон за концы и попробовали поднять, но она все время сворачивалась в клубок, и из затеи ничего не вышло.

– Я ее понесу.

Йозеф взял Кристину на руки и пошел вниз по лестнице, осторожно нащупывая ступени ногой. Она почти не реагировала, обмякнув, как ватная кукла. Соседка открыла ему дверь подъезда, он вышел на улицу, поднялся по пустынной рампе Вале: ему оставалось преодолеть четыреста метров. Женщина пыталась поддерживать ноги Кристины, но скорее мешала, чем помогала. Метров через сто пятьдесят Йозефу стало казаться, что Кристина весит не меньше тонны, он то и дело останавливался, сердце колотилось как сумасшедшее, руки сводило судорогой. Стены больницы были совсем близко, он сделал несколько шагов, окончательно задохнулся и посадил Кристину на капот припаркованной у тротуара машины.

– Бегите за помощью, скажите, чтобы взяли носилки, живее!

Кристина не шевелилась, даже хрипеть перестала. Йозеф приложил ухо к ее губам и ничего не услышал, пощупал пульс – он был едва различим.

– Умоляю, Кристина, не уходи, – приговаривал Йозеф, поглаживая ей лоб и щеки. – Они сейчас будут. Я тобой займусь, все будет хорошо, обещаю, ты выкарабкаешься.

Кристина была смертельно бледна, губы у нее посерели, но Йозеф продолжал нашептывать слова утешения, надеясь, что она его слышит.

Тело Кристины совсем заледенело. Йозеф прижал ее к себе, чтобы отогреть, стал дуть на лицо, и тут появились санитары в белых халатах. Один из них узнал Йозефа:

– На вас кровь, доктор!

– Она не моя, давайте, у нас мало времени!

Санитары осторожно переложили Кристину на носилки и направились ко входу в приемный покой.

Кристине повезло – если уместно говорить о везении в подобной ситуации. В любой другой стране она наверняка умерла бы от заражения крови. Высадившись в Алжире, американские врачи привезли с собой не только чудодейственный пенициллин, но и новые капельницы компании «Бакстер» для внутривенных вливаний. Кристина четыре дня находилась между жизнью и смертью, потом антибиотик взял верх. По словам доктора Розье, клизма, которой преступная акушерка вводила мыльную воду, была плохо простерилизована и порвала шейку матки. Он считал, что Кристина не сможет иметь детей, даже если выкарабкается.

Йозеф работал в другом здании, где оставались пятнадцать пациентов, выздоравливавших после легочной чумы, но он часто навещал Кристину.

Она постепенно поправлялась, но почти ничего не ела, очень похудела и все время лежала, глядя в пустоту, не реагировала, когда в палату входила медсестра, и не отвечала, если врач или Йозеф спрашивали: «Ну что, как спалось вам сегодня?»

Ее приходилось кормить с ложечки и поддерживать стакан, давая лекарства; она отказывалась есть, произнося шелестящим шепотом: «Я не голодна…» Девушка была слишком слаба и не могла сделать ни шага, даже с посторонней помощью. Казалось, ей безразлична собственная судьба.

Волновала Кристину только ее прическа. Йозеф купил ей зеркальце, щетку и роговую расческу, и она до бесконечности, пока не уставала рука, приглаживала волосы. Если санитарка случайно перекладывала зеркало и щетку с расческой в ящик, Кристина приходила в сильное волнение – она хотела, чтобы они оставались на виду.

По вечерам Йозеф устраивался в ногах ее кровати, читал, переводил «Загнанных лошадей» и часто интересовался мнением Кристины касательно того или другого выражения. Она напрягалась, пытаясь вспомнить, но выходило не слишком хорошо.

– Не знаю, Йозеф, ничего я не знаю, – с усталой обреченностью отвечала она.

– Позволишь Мате тебя навестить? Он очень беспокоится.

Кристина молча покачала головой.

– Может, хочешь, чтобы пришла Нелли? Она о тебе спрашивала.

Кристина никого не желала видеть. Она протягивала Йозефу щетку, и он начинал причесывать ее, а если останавливался, ее ладонь ложилась на его руку, побуждая продолжать. «Прошу тебя…» – говорила Кристина, и Йозеф подчинялся, брал расческу и принимался медленно приглаживать черные волосы.

– Спасибо, Йозеф, спасибо тебе.

Наконец-то ему удалось заставить ее улыбнуться.

– Доктор, вас хочет видеть какой-то полицейский.

Инспектор Ногаро ждал Йозефа в приемном покое больницы. Этот тщедушный человечек мало походил на сотрудника полиции, он часто болел ангиной и потому никогда не снимал с шеи бежевый шерстяной шарф, без конца надсадно кашлял, раздувая щеки, как джазовый тромбонист.

– Рад с вами познакомиться, доктор Каплан. Я ваш потенциальный пациент, то и дело цепляю какую-нибудь заразу.

Инспектор обильно потел и все время промокал лоб носовым платком. Мешки под глазами придавали ему сходство с усталым кокер-спаниелем, он это знал и умело использовал, вызывая собеседников на откровенность и добиваясь признаний. Волосы Ногаро зачесывал с затылка на лоб, прикрывая лысину, и пользовался бриллиантином, чтобы лежали аккуратно. Серую фетровую шляпу инспектор носил в руке и почему-то никогда не надевал на голову.

– Не понимаю, как вы можете работать в такой обстановке, доктор! Я бы точно стал неврастеником. Восхищаюсь вами. Скажите честно – между нами, клянусь! – эпидемия закончилась? Пойдемте выпьем кофе, я угощаю.

Говорил Ногаро низким трубным голосом, маленький рост компенсировал бурной жестикуляцией, подкрепляя каждую фразу жестом в темпе allegro или moderato, чтобы привлечь внимание собеседника.

Репутация у Ногаро была не очень хорошая, что сильно его расстраивало, ведь он по-настоящему любил свое дело и даже пожертвовал ради работы семьей и друзьями. Быть полицейским в наше время ох как непросто, особенно если ты честен и соблюдаешь субординацию. Сегодня тебе приказывают брать под арест евреев и коммунистов, а завтра они приходят к власти, ты только что боролся с черным рынком, и вот уже спекулянты стали боссами.

Инспектор старался держаться как можно незаметней и быть всегда начеку, но на него все равно спихивали самую грязную работу. Он стал главным алжирским специалистом по криминальным абортам и разбирался с «тухлыми» делами, нередко навлекая на себя ненависть пострадавших.

Они зашли в кафе – Ногаро явно был знаком и с хозяином, и с официантом – и устроились на террасе. Инспектор прогнал приставучую попрошайку и посмотрел на Йозефа, по-кошачьи щуря глаза:

– Знали бы вы, доктор Каплан, сколько сил я потратил на ваши поиски! Вы очень вовремя исчезли и заставили меня побегать. Никто не знал, куда вы делись, ваш патрон ничего не понимал, ваши коллеги изумлялись, ваша подруга ужасно беспокоилась, и даже консьержка не видела, как вы уехали. Фьють – исчез как по мановению волшебной палочки. Мало кому удалось ускользнуть. Заметьте – я считаю, что вы правильно поступили. Никто тогда не знал, чего ждать в следующий момент. Нам давали списки и приказывали: идите и арестуйте такого-то. Мы подчинялись. А как же иначе, приказ есть приказ. Потом вы вдруг появились – как черт из табакерки, но я рад. Сегодня это уже не важно, но меня мучит любопытство: как вам удалось сбежать и где вы так долго прятались?

– Вы правда не знали?

– Клянусь всем святым.

– Ну так не рассчитывайте, что я вас просвещу… Кто знает, что еще может произойти в нашем богоспасаемом мире!

– Гарсон, два кофе… Многие не считают аборт чем-то ужасным: мол, такова жизнь, с кем не бывает… Большинство женщин считают его чем-то вроде насморка, который неизбежно подхватываешь хотя бы раз в год. В действительности же это преступление, доктор, такое же тяжкое, как предательство. За последние годы двух подпольных акушерок казнили, четырнадцать приговорили к пожизненному заключению, тридцать угодили в тюрьму на двадцать лет. Каждый год только в Алжире от нелегальных операций погибают двадцать женщин – это по официальным данным, на самом же деле в два-три раза больше. Я точно знаю, что ваши коллеги выдают фальшивые свидетельства о смерти, так что статистике доверять нельзя. В этом городе нет ни одной семьи – слышите, ни одной! – не потерявшей дочь, сестру или жену. Арабок я в расчет не беру, мне страшно даже представить, сколько их гибнет! Помогите мне, доктор, с этой резней нужно покончить раз и навсегда.

– Я в трудном положении, инспектор, вы не можете не понимать.

– Нет, я не понимаю! Продолжайте молчать, если хотите, формально вы чисты перед законом, но, если не поможете мне, станете их пособником.

– Вы по-прежнему кашляете? Я должен вас осмотреть.

– Только не говорите, что…

Уже много дней Кристина не вставала с постели, сидела в подушках, застыв как статуя, и время от времени что-то бормотала, а может, у нее просто дрожали губы или сводило судорогой лицо.

Йозеф часто наблюдал за ней, стоя в дверях. Он точно знал, с кем она говорит, к кому обращается.

– Результаты моих анализов готовы, доктор?

– Пока нет, инспектор.

– Почему так долго?

– Я отправил мазки в институт, но они обрабатывают пять тысяч стекол в неделю, так что наберитесь терпения и не дергайтесь – у вас типичная хроническая ангина.

– Горло дерет чудовищно.

– Будь это чума, вы бы давно отправились к праотцам. – Йозеф быстро осмотрел его, прощупал шею и живот. – Вы так и не бросили курить?

– Это нелегко. Как ваша пациентка, могу я ее допросить?

– Нет, она все еще в шоке.

– Я поговорил с соседкой, она ни при чем и мало что знает. Вам известен некий Морис Делоне?

Йозеф проигнорировал вопрос.

– Как мне делать мою работу, если вы не хотите помогать? Я должен найти того мерзавца – или мерзавку, – который калечит женщин, и остановить его.

– Кристина ничего мне не рассказывает. У нее роман с Морисом, думаю, ребенок его. Он заплатил соседке, чтобы она позаботилась о Кристине.

– Вы уверены, что мне нельзя поговорить о нем с девушкой?

Кристина упорно отказывалась вставать. Ею руководили страх и воспоминание о боли. Она молча качала головой и взглядом умоляла Йозефа не трогать ее, он не сдавался, уговаривал, убеждал, гладил ей руку и добился своего. Кристина приподнялась и села на кровати, прислушиваясь к себе, спустила вниз ногу, почувствовала ступней прохладу пола и встала. Йозеф и медсестра поддерживали ее под руки, она сгорбилась и сделала четыре шага, то и дело вскрикивая от страха, но боль не вернулась. Кристина задышала ровнее, медленно распрямила спину и пошла. «Хорошо, очень хорошо, молодец, еще один шажок и еще один, умница, не отпускай мою руку», – нашептывал ей на ухо Йозеф.

«Господи, мне почти не больно, слава богу, не больно», – как заклинание, повторяла Кристина.

Они выбрали лавочку на солнце, сели и залюбовались стремительным полетом ласточек. Кристина попросила сигарету. Оба знали, что курить ей не следует, но Йозеф достал пачку «Бастос», выщелкнул сигарету и протянул Кристине. Она понюхала табак, счастливо улыбнулась, Йозеф чиркнул спичкой, дал ей прикурить, она сделала глубокую затяжку и выпустила дым в небо.

Кристина слегка осунулась, но выглядела вполне прилично. Она сложила вещи в плетеную сумку, забрала волосы в пучок заколкой из слоновой кости и долго смотрелась в зеркало.

– Выгляжу ужасно…

– Мне так не кажется, – ответил сидевший на краю кровати Йозеф.

Кристина казалась совершенно потерянной.

– Хочешь поговорить?

Она покачала головой, взяла сумку и встала. Йозеф посадил ее в такси и отвез домой. У подъезда она сказала, что справится, теперь все хорошо и он не должен беспокоиться, взяла его руку и крепко сжала:

– Спасибо тебе, спасибо за все.

Работы было так много, что Йозеф не знал ни сна, ни отдыха, разрываясь между больницами и диспансерами, но находил время забежать к Кристине. Она ни разу его не впустила, и он засовывал в дверь записочки: «Позвони мне…», «Если тебе что-нибудь понадобится, только свистни…» – но не дождался ни звонка, ни просьбы.

Он дважды столкнулся с соседкой Кристины – той самой, что прибежала ночью звать на помощь, – но она сделала вид, что не узнала его.

Сержан сообщил Йозефу, что запланировал новый большой проект, поинтересовался его планами и сказал, что хотел бы поручить ему руководство новым отделением института в Константине. Предложение было лестным и очень заманчивым, но Йозеф уже несколько недель думал только об одном: он решил уехать на родину, как только кончится война.

– Понимаю, – кивнул Сержан, – вы тоскуете по дому, но не решайте сейчас, возьмите отпуск на три месяца, а потом возвращайтесь, Каплан, вы нам очень нужны.

Инспектора Ногаро Йозеф больше не видел и решил, что тот заходил в больницу в его отсутствие и забрал результаты обследования, но медсестра сказала, что папка с анализами осталась невостребованной.

Йозеф сгорал от желания узнать, что выяснил следователь, и как-то раз, в четверг вечером, отправился в центральный комиссариат на улице д’Исли. Когда он вошел в кабинет, Ногаро говорил по телефону и дымил сигаретой. Увидев Йозефа, он швырнул трубку на рычаг, оборвав фразу на полуслове, и взглянул на посетителя с видом выведенного на расстрел арестанта.

– Выкладывайте, не тяните, – обреченным тоном попросил он и закрыл глаза.

Йозеф поспешил успокоить беднягу. Ногаро не поверил: если он здоров, к чему было утруждаться и приходить в комиссариат? Йозеф строгим «докторским» голосом велел своему пациенту успокоиться и поклялся, что не нашел у него ничего серьезного. Ногаро медленно затушил сигарету:

– Она будет последней, клянусь здоровьем детей! Это нужно отпраздновать.

Инспектор достал из шкафа бутылку анисовки и разочарованно вздохнул:

– Теплая… Идемте посидим в кафе.

– Вообще-то, я хотел узнать новости.

– Насчет чего, доктор?

– О той истории с абортом.

– Только не это, пощадите меня! Расследование закончено, дело закрыто! Я больше ничего не хочу о нем слышать!

Они отправились в бистро по соседству, сели за стойку, Ногаро опрокинул стаканчик жадно, как будто не пил целую неделю, и тут же заказал вторую порцию без воды, с двумя кубиками льда.

– Вот оно, счастье. Нужно повторить. Этот город прогнил насквозь, доктор. Вы даже вообразить не можете, что творится за красивыми фасадами. Знаете, как я называю Алжир? Вонючка! Я жду перевода – ничего себе оговорочка! – повышения.

После третьей рюмки Ногаро долго молчал, его нижняя губа подрагивала, потом он протянул руку и крепко сжал плечо Йозефа:

– Можете объяснить, почему женщины вечно влюбляются в подонков, которые их тиранят и за людей не считают, и игнорируют тех, кто их боготворит?

– Не стоит обобщать.

Ногаро быстро задержал преступную акушерку. С помощью Мориса – тот мгновенно ее сдал. Женщина уже попадала в поле зрения полиции во Франции, была осуждена и не имела права практиковать. На допросе она заявила, что просто помогала попавшим в «беду» женщинам, причем все ее клиентки принадлежали к высшим слоям общества. Полицейские конфисковали ее жуткий инструментарий и зеленый блокнот с краткой отчетностью о процветающем подпольном бизнесе. Многие столичные врачи посылали к ней своих пациенток, и она избавляла их от нежелательной беременности. Все допрошенные женщины изображали оскорбленную невинность, клялись всеми святыми, что за инициалами в блокноте скрываются не они: «Все это – наветы и подлая интрига!» Акушерка отказывалась назвать сообщников, чтобы ее не обвинили еще и в преступном сговоре. За каждую операцию она получала семь тысяч франков, а то и больше. Морису пришлось раскошелиться на десять тысяч. Его легко могли обвинить, но он пустил в ход связи и избежал ареста. «Телефонное право» действовало… Прокурор выдвинул обвинение только против акушерки, и до суда она будет содержаться в зловещей тюрьме Барберус, но ей вряд ли вынесут слишком суровый приговор. Зеленый блокнот очень кстати исчез, уж слишком много там было известных фамилий (Ногаро их видел, но «забыл»). В сложившихся обстоятельствах нет смысла затевать процесс и копаться в грязном белье добропорядочных семейств. В конце концов женщины всегда поправляются и заводят кучу ребятишек.